Записи юной горничной

      Атмосфера изменилась. Невидимое напряжение, что висело в воздухе, стало гуще, тяжелее. Это была уже не игра в захват добычи, а медленный, осознанный ритуал обладания. И они решили начать с самого младшего, чьи глаза сейчас горели не детской игривостью как это было раньше, а сосредоточенной, почти взрослой серьезностью.       — Чонин, — сказал Чан, хлопнув макнэ по плечу.       Ян Чонин сделал шаг вперёд из кольца теней. Огонь камина выхватывал его лицо. Его высокие скулы, тёмные глаза с хитрым прищуром как у лисы, смотрящие на меня без тени улыбки. Он подошёл и протянул мне руку. Я положила свою ладонь в его, и он легко, почти без усилий, поднял меня на ноги. Он не стал сразу класть меня на пол. Сначала провёл ладонью по моей щеке, по шее, скользнул ниже, к груди, задержался на соске, вытянув его между пальцев, пока я не вздрогнула.       — На четвереньки, — сказал он тихо, голосом без эмоций, — смотри на парней и не отрывай взгляд.       Я послушалась без тени сомнения. Внутри меня всё ликовало от происходящего и я с азартом ожидала последующих действий. Ковер был мягким под коленями и ладонями. Я выгнула спину, подняв таз, чувствуя кожей, как маннэ разглядывает мои изгибы.       Парни расселись, кто куда, а господин Ян встал на колени позади. Его руки легли на мои бёдра, большие пальцы впились в мякоть у самого начала таза, растягивая кожу, открывая меня ещё больше для себя. Он явно не собирался спешить. Провёл головкой своего члена вдоль моих половых губ, сверху вниз, собрав влагу, и снова вверх. Дразня и проверяя реакцию. Я сжала кулаки в ворсе ковра и подавила стон.       — Проси, — приказал он так же тихо, но теперь в его голосе проскользнула ниточка чего-то тёмного, властного. Я узнавала в его интонации Бан Чана и не смогла удержать довольной ухмылки.       — Пожалуйста, господин Ян… — выдохнула я.       — Конкретнее, — он отстранился.       — Пожалуйста… войдите в меня, — проскулила я, давая ту реакцию, которую от меня жадно ждут.       Из хитрых глаз стрельнули искры и он вошёл. Не резко, но и без предупреждения. Один долгий, беспрерывный толчок, заполнивший меня до самого предела. Воздух вырвался из моих лёгких со сдавленным выдохом. Он был не самым крупным, но эта внезапная полнота, эта абсолютная власть, с которой он занял своё место, заставили меня замереть в ожидании.       Его движения не были порывистыми или грубыми. Чонин двигался методично, контролируя каждый сантиметр. Каждый выход был почти полным, а вход всегда до упора. Он не стонал, не издавал каких-либо звуков. Я слышала лишь его дыхание, что становилось всё громче и чуть прерывистее.       Жар от камина обжигал лицо, а внутри меня разгорался другой огонь. Ровный, неспешный, неумолимый. От каждого толчка по спине пробегали мурашки. Я кусала губу, пытаясь сдержать стоны, но они вырывались тихими, прерывивыми всхлипами. Моё тело начинало привыкать к этому железному ритму, подстраиваться, и от этого становилось только хуже или лучше. Я уже ничего не понимала.       И вдруг он ускорился, почти незаметно. Просто темп стал чуть чаще, а толчки чуть жёстче. Его пальцы впились в мои бёдра так, что я знала, что завтра там будут синяки.       — Смотри на них, — напомнил он мне, и голос его наконец дрогнул, выдав напряжение, — смотри, как они на нас смотрят.       Я подняла глаза. Семь пар глаз в полумраке. Семь лиц с разными выражениями: где-то одобрение, где-то задумчивость или, быть может ревность, а где-то чистая, неразбавленная похоть. Они наблюдали, как их младший методично, с холодной страстью, забирает свою часть меня.       Чонин внутри меня стал твёрже и горячее. Его ритм сбился, стал менее расчётливым, более животным. Он был близок. И он не собирался это скрывать. Он вогнал в меня последний, самый глубокий толчок и замер, вжавшись всем телом в мою спину. Его предплечья обхватили меня, прижали к себе. Губы прикоснулись к моему уху.       — Ахуенно, — прохрипел он, сбросив свою маску равнодушия.       Тепло хлынуло внутрь, заполняя. Он кончал с тихим, сдавленным стоном, который, казалось, вырвался у него против воли. Он оставался внутри ещё несколько секунд, пока пульсации не стихли, а его дыхание не стало ровнее.       Потом он так же плавно, аккуратно вышел. И отступил на шаг назад, в круг наблюдателей, как будто передавая эстафету. На его лице не было ни торжества, ни смущения. Было странное, умиротворённое спокойствие. Он сделал то, что должен был. Трахнул меня на глазах у остальных. Первым, на этой финишной прямой. А я осталась на коленях, чувствуя, как его семя медленно вытекает из меня по внутренней стороне бедра. Первая печать на этом новом этапе. И пустота, которую он оставил, кричала о том, что это только начало и что следующий уже делает шаг вперёд.       Не знаю, что за идея у них была и сговаривались они о ней раньше… До этого, я думала о том, дойдём ли мы когда-нибудь, что меня будут просто иметь на глазах у других. Ведь это не просто тройничёк, который у меня уже был. Сейчас, видя их взгляды, пока их младшенький достаточно спокойно трахнул меня, внутри были смешанные ощущения. Но, в итоге, всё что мне остаётся, — это принимать всё, что будет дальше.       И вот он, следующий. Молчание после ухода господина Яна повисло тяжёлым, влажным бархатом. В нём не было неловкости, скорее ожидание. Из кольца теней без слов вышел господин Ким. Его шаги по пушистому ковру были бесшумными. Он не спешил, подходя ко мне. Его лицо, освещённое снизу вверх огнём камина, казалось вырезанным из мрамора. Таким холодным, красивым и нечитаемым было его лицо. Он остановился прямо передо мной, лежащей на ковре. Его глаза медленно прошлись по моему лицу, груди, животу, задержались на бёдрах, где блестела влага. Он тоже не спешил, обдумывая, как показаться остальным. Или это были лишь мои догадки?       — Встань, — сказал он наконец. Голос был ровным, без какой-либо интонаций. Что с ними? Неужели стесняются проявляться перед старшими?       Я поднялась, хоть ноги и дрожали после всего пережитого, но всё же выдержали. Он обошёл меня кругом, оценивающе. Его пальцы коснулись моего позвоночника, провели по нему сверху вниз.       — Ложись на спину, — скомандовал он, и я медленно опустилась на ковёр. Ворс приятно защекотал кожу, — подними ноги и прижми их к груди.       Я послушалась, обхватив руками под коленями, открывая себя ему полностью. Эта поза была уязвимой до унижения, подчинённой до предела. И, кажется, именно этого он и добивался. Он стоял на коленях между моих ног, и его взгляд, тяжёлый и аналитический, буравил меня насквозь. Он не стал готовить меня пальцами. Зачем? Я и так была мокрой, растянутой, наполненной семенем другого. Эта мысль, видимо, пришла и ему в голову. В его глазах мелькнула искра чего-то тёмного, почти зловещего. Он плюнул себе на ладонь, смазал свой изящный член с выраженной головкой и без прелюдий, одним уверенным движением вошёл в меня. Его член, проскользнув по ещё влажным чужим следам, вонзился в самую глубину, упираясь в матку. Я вскрикнула от неожиданной боли и он чуть отстранился, глянув на меня виновато.       — Извини, — прошептал Ким, поглаживая меня по животу. Он не двигался первое время, просто был внутри, наслаждаясь ощущениями и позволяя мне почувствовать каждый миллиметр его пульсирующего от нетерпения пениса.       Когда он начал двигаться, я почувствовала, как остальные взгляды вцепились в меня. Блеск в чужих глазах всё ещё немного смущал. Его толчки были короткие и ритмичные. Звонкие шлепки от наших тел распространялись по комнате, где были так же и наши с ним стоны. В отличии от Чонина, Сынмин не стеснялся в проявлении звуков. Я сфокусировалась на тихих стонах господина, получая удовольствие от мысли, что ему со мной хорошо. Даже на виду у остальных.       Его глаза не отрывались от моего лица. Он ловил каждую гримасу, каждый вздох, каждый стон, будто записывал каждую мою реакцию на него. Сам, время от времени закатывал глаза, чуть опускался ко мне, целуя то в лоб, то в нос, то в губы. В нём было много нежности, от которой я заводилась всё сильнее. Мои стоны стали громче, прерывистее. Я закинула голову назад, не в силах выдержать его расплавленный взгляд.       — Посмотри на меня, — прошептал мне в губы, практически требуя уединения, под взглядами остальных, — хочу увидеть твой кайф от меня. От того, что я сейчас делаю с тобой.       Я перевела на него свои затуманенные от наслаждения глаза. Он добился того, чтобы я забыла об остальных и думала только о нём. Обхватил своими ладонями его лицо, прижалась губами к нему, уводя в глубокий поцелуй. Его движения стали резче, глубже. Он наклонился надо мной, одна его рука отпустила моё бедро, другая вцепилась мне в волосы, оттягивая голову назад, обнажая шею.       — Ты наша общая, — прошипел он мне в ухо, и его дыхание было обжигающим контрастируя с ледяным тоном. — Но сейчас ты — моя. Каждая клетка, которую я сейчас заполняю, каждый стон, который я выбиваю из тебя. Всё это — моё.       Кажется, он говорил не столько мне, сколько себе. Утверждая своё право на власть надо мной. И в этом была своя извращённая нежность. Признание моей ценности как объекта его желания.       Он был близок. Его толчки потеряли плавность и размеренность, становясь хаотичными и жадными. Губы впились в мои, словно пытаясь съесть. Последний толчок стал самым глубоким, прижимающим весом своего тела мой в пол. Оторвавшись, дышал тяжело и хрипло. Я чувствовала пульсацию между ног, где-то внутри меня. Так же, как и Чонин, он кончил внутрь. Казалось, этот момент растянулся надолго, словно Сынмин выжимал из себя все последние соки, стараясь перекрыть то, что оставил младший. Он оставался внутри ещё несколько мгновений, потом нежно вышел. Поднялся на ноги, глядя на меня свысока. Его лицо было счастливым, как у ребёнка, получившего долгожданную игрушку. Пот на висках и блеск в глазах выдавали его лёгкое переживание после всего пережитого. Он зачем-то поправил волосы. Бессмысленный, автоматический жест, возвращающий ему контроль над собой.       — Хорошая девочка, — сказал он сухо, но для меня от него это прозвучало как высшая похвала. Потом он повернулся и так же бесшумно, как и появился, вернулся в круг наблюдателей, растворяясь в тенях, оставляя меня лежать на ковре, заполненную уже двумя из них, дрожащую и абсолютно опустошённую его специфическим, леденящим душу и разжигающим тело вниманием.       К этому моменту, я поняла в каком порядке они будут иметь меня. Почему-то я была уверена, что эти спокойные акты соития, к концу превратятся в что-то похожее на лёгкое насилие, зная нрав старших. Меня это чуток пугало, ведь я уже была на пределе своих физических возможностей.       Сынмин оставил после себя странную тишину. В камине потрескивали брёвна, моё шумное дыхание и тут, смешок. Тихий, едва слышный смешок. Игривый и басистый, который мне всегда нравился. Из тени вышел господин Ли младший. Огонь камина золотил его светлые волосы, делая их похожими на нимб. На его лице не было сосредоточенности как у старших. Была лишь та самая, хитрая, детская улыбка, которая всегда скрывала больше, чем показывала. Особенно у него. Он опустился рядом со мной, на мягкий ковёр. Его пальцы, тёплые и мягкие, коснулись моего лба, смахнули выбившиеся пряди волос.       — Устала, наша милая? — голос его был ласковым, нежным как и всегда. Но в глазах, в этих огромных, карих глазах плясали те самые озорные огоньки, от которых у меня всегда ёкало сердце.       Я могла только слабо кивнуть. Голова была тяжёлой, тело переполненным калейдоскопом ощущений. А что ещё я могла ответить?       — Ну-ну, — прошептал он, и его пальцы спустились ниже, к моим губам. Большим пальцем он провёл по нижней губе, заставив её приоткрыться, — мы ещё только начинаем.       Я усмехнулась ему в ответ. То, что это начало конца я итак уже поняла. Ликс наклонился и поцеловал меня. Так сладко, заставляя мой онемевший язык ответить ему. Целовался он как боженька. Всегда забываюсь, когда он касался меня. Потом его губы скользнули по моей щеке, к уху.       — Перевернись на живот, — прошептал он, и в его голосе зазвучала та самая, едва уловимая, но неоспоримая нота приказа, — и расслабься. Я сделаю всё сам.       Я послушно перевернулась. Ворс ковра защекотал грудь и живот. Я чувствовала, как сперма Чонина и Сынмина медленно вытекает из меня, оставляя липкий след на внутренней стороне бедра. Стыд смешался с новым, острым возбуждением. И Феликс видел это.       Его руки легли мне на ягодицы, так мягко и аккуратно, словно он собирался их массировать. Его небольшие ладони были тёплыми, даже, я бы сказала горячими. Мягким движением, он раздвинул мои ноги и несколько его пальцев вошли внутрь меня, преграждая путь выходящей из меня чужой спермы. Раз палец, два палец, три, четыре. Я втянула носом воздух, видя, как остальные парни, подались вперёд, смотря на то, что делает Ёнбок со мной. Хлопнув по ягодицам, я интуитивно поняла, что нужно их приподнять.       — Развернись-ка к остальным, милая.       Я подчинилась и покраснела, понимая, что он хочет сделать. Когда я развернулась и наклонилась, он раскрыл меня, похотливо показывая всем, что я из себя представляю. Влажная, красная, опухшая. Сжавшись, я сама не давала чужому семени выйти из меня.       — Прошу не стесняйся! Ты прекрасна, — пробормотал он почти с восхищением, мне в ухо.       От этих слов по спине пробежали мурашки и я растеклась лужей. Он говорил это не с осуждением, а с каким-то странным, пьянящим любопытством. Как будто эта «чужеродность» возбуждала его ещё сильнее. Он пролез под меня, сталкиваясь с моим удивлённым взглядом. Я поняла, что он хочет показать всем, как будет входить в меня. Это заставило меня сжаться от смущения, но он поймал меня ладонями, говоря в губы:       — Перестань стесняться, это же мы. После всего, что было ранее, тебе не стоит стесняться этого.       Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Предвкушение сжало живот в тугой узел. Я сморщилась, подавляя это неправильное чувство, а он тем временем, стал входить в меня. Медленно, невероятно медленно. Миллиметр за миллиметром, давая мне почувствовать каждую прожилку, каждое движение своей головки, раздвигающей мои ещё не пришедшие в себя, натянутые мышцы. Было невыносимо, но приятно. Я впилась пальцами в ковёр и застонала, низко, протяжно.       — Во-от, уже лучше, — он прикусил мочку моего уха, — ну же, просто наслаждайся.       И он вошёл до конца, заполнив до отказа. Его живот прижался к моему. Его дыхание было частым, горячим у меня на шее. Его ритм был уникальным. Это был какой-то… танцевальный ритм? Волнообразный. Он не просто входил и выходил. Он будто ввинчивался, двигался по спирали, находя какие-то невероятные углы, о которых я и не подозревала. Каждое его движение было продуманным, выверенным, направленным на то, чтобы доставить максимальное удовольствие не только себе, но и мне. Он трахал меня с удивительной, почти художественной изобретательностью. Я не ожидала от него такого, ведь раньше он не показывал мне эту сторону себя.       Его руки не оставались на месте. Одна продолжала держать мою ягодицу, а другая скользнула между нами и нашла мой перевозбуждённый, болезненно чувствительный клитор и начал водить по нему быстрыми кругами. От этого двойного воздействия я совершенно потеряла голову. Из меня вырывались не стоны, а какие-то вопли, приглушённые ему в плечо. Я выгибалась над ним, пытаясь принять ещё больше, глубже. Он смеялся в ответ, тихим, счастливым смешком, и ускорялся.       — Вот так, моя хорошая, — бормотал он, и его слова сливались в невнятный, сладостный поток.       Он был везде. Во мне, подо мной, надо мной, в моей голове. Он трахал меня с какой-то невероятной, ликующей радостью, как будто это было самое лучшее развлечение на свете. И эта его радость была заразительной. Сквозь боль, через усталость, пробивалась новая, яркая волна наслаждения, нарастая где-то глубоко в животе.       — Кончай, — приказал он вдруг, и в его голосе не было места для неповиновения. Его пальцы на клиторе стали быстрее, жёстче. Его движения внутри потеряли свою танцующую плавность, став прямыми, мощными, глубокими, бьющими точно в цель, — кончай на мне, Ханыль, ну же!       И я не смогла ослушаться. Оргазм, который на меня обрушился, был не таким всепоглощающим, как первый, но более ярким, острым, почти болезненным от своей интенсивности. Он вырвал из меня дикий, надтреснутый крик. Моё тело сжалось вокруг него судорожной волной, и я почувствовала, как он внутри меня тоже содрогнулся, потерял ритм.       — Да-а… — выдохнул он, и его голос сорвался, — вот… вот так…       Он вогнал в меня ещё несколько неконтролируемых, хаотичных толчков, и я почувствовала новый прилив тепла, смешивающийся внутри с уже остывающими следами других. Он кончил, тихо, сдавленно простонав мне в плечо, и обмяк подо мной, закрыв глаза, сконцентрировавшись на своих ощущениях.       Мы лежали так, тяжело дыша. Его потная грудь вздымалась под моим лицом. Его член, медленно становясь мягче, всё ещё был внутри. Он не спешил выходить. Его губы коснулись моего плеча, поцеловали, потом лёгкий укус.       — Было круто, — пробормотал он совсем тихо, как будто говорил сам с собой.       Потом он осторожно, почти нежно, выскользнул из-под меня. Поднялся на колени, отдышался. Когда я перевернулась на бок, чтобы посмотреть на него, он уже улыбался своей обычной, солнечной улыбкой. Но глаза были тёмными, сытыми, довольными. Он погладил меня по голове, как погладил бы любимую кошку после того, как она съела предложенное угощение.       — Молодец, — сказал он просто и, пошатываясь, поднялся на ноги, чтобы уступить место следующему. Оставив меня лежать лужицей удовольствия.       Это было уже что-то новенькое. Мозг пытался обработать пришедшие новые чувства и ощущения, но я слишком устала, оставив это на потом. Я ждала самого скромного из всех — Джисона. Может и он меня чем-то удивит?       Следующая тень, которая отделилась от общего круга и опустилась рядом со мной на ковёр, была не такой уж и тенью. Господин Хан. Он придвинулся беззвучно, как и всегда. В его движениях была какая-то осторожная, почти робкая целеустремлённость. Огонь камина выхватил из полумрака сначала его руку, а потом и само лицо. Его губы были слегка приоткрыты, а в огромных глазах, обычно таких выразительных и немного грустных, сейчас плясало странное сочетание застенчивости и непоколебимой, хищной уверенности.       Он не сказал ни слова. Просто сел рядом, скрестив ноги по-турецки, и долго смотрел на меня. Его взгляд скользил по моему лицу, груди, спустился к животу, где кожа лоснилась от смеси пота, смазки и… всего того, что оставили в ней другие. Он задержался там. И я увидела, как его кадык дрогнул. Это не было отвращение, скорее… неподдельное возбуждение (?).       — Подойди ко мне, — наконец сказал он, и его голос был тихим, чуть хрипловатым, но в нём не было и тени сомнения.       Я поднялась на колени, чувствуя, как по внутренней стороне бедра стекает тёплая струйка. Он видел это. Его глаза сузились, зрачки расширились, поглощая весь свет камина. Хан протянул руки и мягко, но без возможности сопротивления, посадил меня к себе на колени, спиной к его груди. Его руки обхватили меня за грудь, жадно сминая её и теребя соски. Это уже не было так приятно как раньше. Щекотка в горле от этой стимуляции раздражала и я ёрничала, норовя уйти. Он отпустил нежную кожу и схватил ляшки, теперь их сжимая, что есть сил, оставляя от пальцев белые следы. Я чувствовала сквозь свою спину твёрдость его груди, биение сердца где-то у меня за спиной. И упругий, уже готовый к бою, член, упирающийся мне в основание позвоночника.       — Ты, наверное, уже устала это слышать, но, всё же расслабься, — прошептал он мне в ухо, и его губы коснулись мочки, посылая по спине разряд. Меня начинало раздражать, как все говорят мне расслабиться, но виду не подала, а он продолжил, — я понимаю ты устала.       Его левая рука отпустила моё бедро и скользнула вперёд, к животу. Пальцы провели чуть ниже пупка, нежно, почти ласково. Потом спустились ниже, туда, где всё было влажно, горячо и… липко. Я вздрогнула, когда его пальцы коснулись моих опухших, невероятно чувствительных губ. Он не стал сразу проникать внутрь. Сначала он просто водил по ним, собирая влагу, смешивая её на своих пальцах. Потом поднёс руку к моему лицу. Я облизала его пальцы один за другим. Длинный, медленный, осмысленный жест. Я почувствовала вкус спермы младших, что были во мне. Горьковато-солоноватый вкус. Его глаза закрылись на секунду от наслаждения и осознания, что я смело попробовала их. А когда его глаза открылись снова, в них не осталось и следа застенчивости. Только пьяное, всепоглощающее желание.       — Ты пахнешь… нами, — выдохнул он, и в его голосе звучал почти что восторг, он уткнулся носом мне в шею, шумно вдыхая эти ароматы, — всеми нами сразу. Это невероятно…       Его правая рука, всё ещё лежащая на моём бедре, сжалась сильнее. Его большой палец нащупал углубление тазовой кости и надавил, заставляя меня чуть податься вперёд, раскрыться ещё больше для него. Левой рукой он направил свой член и я почувствовала головку, горячую и твёрдую, упёршуюся в мою промежность. Он не стал искать вход, ведь он уже знал, где он. Знал, потому что видел, как другие входили. И это знание, эта визуальная память, казалось, заводила его ещё сильнее.       — Готовься, — предупредил он, и его губы прижались к моей шее, прямо под ухом. В том месте, где пульс бьётся чаще всего.       И он вошёл. Один непрерывный, властный толчок, который пронзил меня насквозь, пройдя сквозь слои уже остывающего чужого наслаждения, сквозь мою собственную усталость и перевозбуждение, и достигнув самой глубины. От этого контраста прохлады их семени внутри и его жара снаружи, от ощущения, что он входит в уже «использованное», но от этого лишь более желанное для него пространство, из моих губ вырвался стон, больше похожий на рыдание.       — Да-а… — прошипел Джисон у меня в ухе, и его тело содрогнулось, — о Боже… Ханыль…       Он не двигался первое время. Просто был внутри, заполняя каждую щель, каждый закоулок, вытесняя собой всё, что было до него. Его руки крепче обхватили меня. Левая опустилась с моего живота на лобок, ладонью прижалась к нему, а средний палец нашёл мой клитор и лёг на него, не двигаясь, просто создавая точку давления.       И вот он начал двигаться. Его ритм был таким же, как и он сам. На первый взгляд плавным, почти ленивым, но при этом невероятно точным и лёгким. Каждый толчок был глубоким, но не резким. Он входил до предела, чуть задерживался, давая мне почувствовать всю его длину, всю полноту заполнения, а потом так же плавно выходил почти полностью, только чтобы снова погрузиться. Это был не просто секс. Это было… утверждение? Медленное, методичное и абсолютное. Он не торопился. Он наслаждался. Каждым сантиметром моего тела, каждым моим стоном, каждой каплей чужой спермы, которую он вытеснял своими собственными соками.       Его палец на моём клиторе начал двигаться. Крошечные, вибрирующие круги, идеально синхронизированные с толчками его бёдер. Это двойное воздействие было хуже любого извращения. Мой мозг отказывался обрабатывать ощущения. Я была перегружена ими. Его запахом сладковатым, с нотками парфюма и пота. Его теплом, которое обволакивало меня со всех сторон. Его дыханием у моего уха, прерывистым и горячим.       — Что ты чувствуешь? — прошептал он, прежде чем оставить иссини-фиолетовый засос на моей шее, — мне безумно любопытно, что у тебя сейчас в голове.       — Мне просто хорошо? — выдала между стонами. Мне было сложно дать ему ответ, мозг к этому моменту уже почти не соображал.       — И всё? — недовольно спросил он, вцепляясь зубами в другой, чистый участок кожи.       — Сложно… Ах! — он сделал резкий, грубый толчок, чтобы я опомнилась, — мне сложно думать сейчас, господин Хан.       — Оставь её Джисон, — негромко прокомментировал Минхо. Кажется, я услышала лёгкие нотки ревности и недовольства?       — Никогда…       Он сказал это так тихо, что даже до меня не сразу дошло. Он всё целовал и целовал меня сзади, покрывая точками своей любви и обожания меня. Я бросила взгляд на остальных. Кажется, они были недовольны тем, как Джисон задерживал очередь. Каждому, кто ещё не оставил себя во мне, жаждал с новой силой обладать меня на виду у всех, показывая, на что способен. Кажется, теперь это всё превратилось в какое-то соревнование, а я в разменную монету.       — Хочешь, чтобы я закончил? Чтобы я тоже кончил в тебя, как наши младшенькие, а, милая Ханыль? Скажи громко, чтобы все это услышали.       Я молчала, почему-то закрываясь в себе. Чувствовала только его размеренные толчки и обжигающее тепло от камина, к которому мы были очень близко. Он убрал руку от моего клитора и сжал грудь до боли.       — Ханыль. Я жду ответа, — он укусил меня с болью и я захныкала, — хочешь или мне просто уйти?       — Г-господин Хан, умоляю, — его толчки ускорились, зная мой ответ и затрудняя мне возможность говорить, — умоляю кончите в меня.       — И?       — И позвольте кончить мне, п-пожалуйста-а!       Он, явно довольный собой, задвигался быстрее, яростнее, а рука поднялась выше, к шеи, сжала её так сильно, что мне стало трудно дышать.       — Ты наша, — продолжал он, и его голос стал ниже, гуще. — Но сейчас… сейчас ты моя. Каждая капля внутри… каждый твой вздох… каждый стон, который я из тебя выбиваю… мои.       Он, как умалишённый, всё вторил и вторил, что я его. Я к этому моменту отключилась и была просто телом. Под его шепот, под ревностные взгляды остальных я растаяла и, мне стыдно признаться, ликовала. Конечно, мне было приятна, эта примитивная животная ярость.       Усталость отступила, сменившись новой, более страшной и прекрасной волной возбуждения. Возбуждения от его одержимости. От того, как ему нравилось то, что он делал. От того, что именно в этот момент, в этой позе полного подчинения, когда я даже не могла видеть его лицо, а только чувствовать его повсюду, я принадлежала ему больше, чем кому-либо ещё.       — Кончай со мной, — приказал он, и в его голосе прозвучала мольба. — Пожалуйста, Ханыль… Кончай на мне. Дай мне это. Дай мне всё!       Его толчки потеряли всю свою выверенность, став прямыми, глубокими, и животными. Этого было достаточно. Оргазм, который на меня обрушился, не был яркой вспышкой. Это было медленное, тягучее, всепоглощающее извержение. Волна тепла, начавшаяся глубоко в животе и разлившаяся по всему телу, заставляя выгибаться в его руках, издавать беззвучные, хриплые крики. Я чувствовала, как сжимаюсь вокруг него, пытаясь удержать, впитать, стать для него всем. Хрипло закричала, пока тело содрогалось в конвульсиях из-за оргазма.       Я даже не заметила, как он кончил. Только сдавленный, хриплый стон вырвался у него из груди прямо мне в ухо. Он вогнал в меня последний, самый глубокий толчок, вжав меня в себя всем телом и замер. Тепло хлынуло внутрь, горячее, обильное, смешиваясь со всем, что было там до него, создавая новый, уникальный коктейль. И я даже рада, что они кончают внутрь меня. Я видела порно, где актрис заставляли пить из стакана наполненного разной спермой… К этому я точно не буду готова.       Господин Хан оставался внутри ещё долго, пока пульсации не стихли, пока его дыхание не стало ровнее. Потом он медленно неохотно вышел. Его руки ещё какое-то время держали меня, потом ослабили хватку. Он наклонился вперёд, положив голову мне на плечо, и просто дышал, горячо и влажно.       — Спасибо, — прошептал он так тихо, что я едва расслышала. Не за секс. За что-то большее. За доверие. За возможность быть последним в этой очереди, но первым в этот конкретный момент.       Потом он отстранился. Его лицо в свете огня было умиротворённым, даже, я бы сказала сытым. Он мягко погладил меня по волосам, по щеке, его большой палец стёр слёзу, о которой я сама не подозревала.       — Молодец, — сказал он просто, как эхо слов Феликса, но с совсем другим, глубоко личным смыслом.       И, пошатываясь, поднялся на ноги, чтобы раствориться в тени, оставив меня сидеть на ковре, дрожащей, переполненной до краёв и понимающей, что это ещё не конец. Что в круге ещё остались тени. И каждая из них теперь будет требовать своего. И я боюсь представить как это будет.       Я устала. Ужасно устала. Хочу помыться и лечь спать. Хочу закрыться в себе, в своей комнате на неделю. Меня потряхивает. Понимаю, что эйфория отступает и психика начинает маячить тревогой. То, что происходит, ненормально. По меркам общества, конечно же. Я задумалась о том, что каждый сам определяет для себя, что для него нормально. Несколько месяцев назад для меня не было нормой трахаться за деньги. Несколько лет назад для меня не было нормой жить у других и там же работать. Всё так поменялось… Я лежала на ковре, ворс которого меня уже раздражал. У камина, тепло которого уже не грело, а болезненно обжигало. Я хочу уйти, но не могу. Поднимая взгляд, тяжело сглатываю. Горло саднит от криков, губы пересохли. Сердце стучит в груди, поднимаясь выше к горлу до тошноты. Один тяжелый вздох, и я заставляю себя не терпеть и сказать то, что меня беспокоит. Я, в конце концов, имею на это право.       — Господа, мне нужен перерыв… Я не могу… больше…       Я шептала, не в силах говорить громче. Возле меня оказался Чонин, подавая стакан тёплой воды. Я лишь глянула вверх и он, не меняясь в лице, поднёс бокал к губам и помог отпить. Все молчали. Тишина была другой. Она не была пустой или тягучей. Она была… заряженной. Воздух в гостиной, пропитанный запахом пота, секса и дерева, казалось, гудел от невысказанных мыслей, от восьми разных внутренних монологов, сплетавшихся в один напряжённый хор. Они всё понимали, но я видела по глазам, что не хотели меня отпускать. Я боялась смотреть на господина Бана. Если он смотрит на меня со злобой, то мне не жить. Я уверена в этом.       Глазами нашла господина Ли старшего. Он стоял, прислонившись к косяку камина, скрестив руки на груди. Его лицо, всегда равнодушное, спокойное, даже каменное, сейчас явно выражало раздражение. Внутри ёкнуло… из-за меня? Он отвернулся к Крису и я перевела взгляд вместе с ним. Тот сидел в кожаном кресле, раскинув широко ноги, смотрел на меня.       — И что ты предлагаешь, Ханыль? — этой интонацией можно убить и как жаль, что моя голова так и не упала с собственных плеч.       — О чём вы, господин? — мой голос дрожал, я реально испугалась.       — Оставить меня и моих старших без финального… — он театрально задумался, словно пытался разрядить обстановку, но я знала, что он был серьёзен, — аккорда?       — Но я уже занялась со всеми сексом, разве нет?       Я попыталась встать, но не получилось. Ноги подкосили и господин Ян вовремя меня поймал, помог просто сесть. А я всё думала, почему видя моё состояние, Крис не отступает? Он настолько жесток? Настолько принципиален? Бан Чан просто смотрел на меня, ожидая, когда до меня самой дойдёт нужный ответ. Я сжала губы, пробуя себя на вкус. Было не очень.       — Милая, я даю тебе пол часа, а после, мы продолжим.       Я раздражённо усмехнулась, не успев даже подумать, что этот жест будет наглым. Испуганно посмотрев на него, заметила, как на шее Чана вздулась вена, но он молчал. Он посмотрел на остальных, а после, махнул рукой и они одновременно вышли из гостиной, оставив меня одну. Я обессилено упала, сразу же провалившись в сон.