Железо и лёд

Её хозяин настоял на том, чтобы она научилась читать и писать. Он также настоял на том, чтобы обучать её лично. — Я вполне способен обучить её сам, — сказал её хозяин Йоко и Котохе, когда те предложили заняться этим вместо него. — Теперь она часть моей семьи. Моя обязанность — помогать вам и заботиться о вас. Я могу учить её сам, особенно пока она всё ещё довольно стеснительна в присутствии других. Не стоит перегружать Канао. Канао. Ей всё ещё было странно осознавать, что у неё есть имя. Имя. Родители никогда не давали имён своим детям. Она была просто девочкой — и всё. Теперь у неё было имя. Она заметила, что всё чаще подолгу смотрит на иероглифы своего нового имени. В конце концов её хозяин даже повесил их на стену её комнаты, чтобы она могла смотреть на них сколько угодно перед сном. Это было первое слово, которое он научил её писать. Каждый вечер, за час до сна, её хозяин учил её читать и писать. Он знакомил её с разными стилями каллиграфии, техниками мазков кисти и даже с инструментами для письма. Канао внимательно следила за его словами и движениями, наблюдая, как он выводит иероглифы кистью из меха ласки, а затем повторяла за ним, пока её собственные символы не становились аккуратными и точными. С того дня её руки всегда оставались твёрдыми и уверенными. Ей также разрешали заниматься живописью, хотя пока она лишь копировала формы цветков лотоса с настенных росписей, и её рисунки выходили гораздо более неровными и асимметричными. Похоже, её хозяина это совершенно не волновало. Она быстро заметила, что её хозяин был гораздо активнее ночью. Всякий раз, когда она видела его днём, он казался сонным. Он часто молчал и дремал, если только не разговаривал с кем-то напрямую. Но во время уроков письма после наступления сумерек он становился заметно оживлённее и внимательнее. Она понимала его. Иногда, когда родители запирали её снаружи дома, ночь тоже казалась ей спокойнее. Под звёздами и луной, когда все спали, ей не приходилось бояться, что её ударят. Во время уроков Канао старалась обращаться с кистью и густыми чёрными чернилами как можно осторожнее, прекрасно понимая, какое наказание ждало бы её за пролитые на татами чернила. Ей нравилось иметь еду и кровать, а также не быть связанной или избитой. Поэтому она будет вести себя хорошо. Она научится читать и писать. И не прольёт чернила. Училась она быстро, и женщины хвалили её за успехи. Днём рядом с ней чаще всего были всё те же три женщины: Йоко, Мисаки и Котоха. У Йоко были каштановые волосы и глаза. У Мисаки — короткие волосы, и у неё отсутствовал один мизинец. У Котохи были длинные чёрные волосы и ярко-зелёные глаза, а рядом почти всегда находился её непоседливый малыш Иноске, который любил смотреть на Канао и что-то бормотать ей вслед. Когда хозяина не было рядом, он поручал им присматривать за девочкой. Поэтому Канао слушалась их, если хозяин велел ей идти с ними. Йоко нашла для неё несколько книг с яркими рисунками и иероглифами, чтобы Канао могла учить названия животных и растений. Котоха пела ей песни. Все три женщины помогали ей читать книги, даже несмотря на то, что Канао продолжала молчать. Её хозяин также научил её писать по-японски «маленькая мышка». Похоже, он продолжал называть её так даже после того, как у неё появилось имя. На одном из уроков он научил её писать и своё имя. Доума. У него не было фамилии — или, как он это называл, семейного имени. У Канао тоже не было фамилии. Она даже не знала имён своих родителей, не говоря уже об их семейном имени. — Видишь? Это моё имя, — сказал её хозяин, постукивая острым ногтем по бумаге. — Оно состоит из двух иероглифов. До-у-ма. 童磨 Канао внимательно рассмотрела иероглифы, заметив, что его имя написано гораздо более сложными и плотными символами, чем её собственное. — У каждого слова есть свой смысл. Но, думаю, на сегодня достаточно — мы почти закончили. — Он улыбнулся ей. — Может, напишешь что-нибудь, чтобы показать, как улучшилась твоя техника письма? — Выбери что угодно. Что-нибудь, что тебе больше всего нравится… или что тебе больше всего нравится писать. Канао задумалась. Это была открытая просьба, и она быстро поняла, что таков был обычный способ её хозяина отдавать приказы. Он редко требовал чего-то напрямую, предпочитая облекать приказы в форму просьбы. Ей было трудно к этому привыкнуть — она гораздо лучше понимала прямолинейные требования и вспышки ярости родителей, чем спокойное поведение хозяина. Её взгляд был прикован к улыбающемуся лицу хозяина. Теперь ей было легче смотреть на людей, зная, что её не ударят за пристальный взгляд. Присматриваясь, она могла определять их настроение по мельчайшим движениям тела: подёргиванию мышц, напряжению конечностей, едва заметным изменениям осанки. Её хозяин почти всегда сохранял нейтральный язык тела. Это успокаивало её. Кроме того, в отличие от всех остальных, он никогда не отводил от неё взгляда. А иероглифы в его радужных глазах были чёрными, как чернила, которыми она писала. Решив, что написать, Канао осторожно взяла кисть, окунула её в чернила и приложила к бумаге васи. Она аккуратно вывела иероглифы — не такие сложные, как имя её учителя, но и не такие простые, как её собственное имя. Закончив, она положила кисть обратно. 上弦弐 Его улыбка стала шире. Выражение лица её хозяина мгновенно застыло, когда он посмотрел на написанное. Улыбка исчезла, а черты лица стали жёсткими и настороженными. Канао напряглась, сильнее сжав ткань кимоно. Неужели она сделала что-то не так? — Где ты это увидела? — в его голосе не было ни гнева, ни угрозы. Канао указала на хозяина. На его лице промелькнуло недоумение, густые брови нахмурились. — Я? Но как ты могла… Он снова посмотрел на иероглифы, затем наклонился вперёд, протянул руку и взял её подбородок между большим и указательным пальцами. Долгое время он внимательно изучал её лицо. Его пальцы ощущались на коже холодными, как лёд. Затем выражение его лица резко смягчилось. — А-а, теперь понимаю, — улыбнулся её хозяин, и кончики клыков показались из-под губ. — У тебя особенные глаза, не так ли? Люди обычно этого не замечают. Иероглифы, когти и зубы легко скрыть. Обычно такое могут видеть только охотники на демонов. Но тебя ведь не обманешь, правда? Ты увидела это в моих глазах в тот самый момент, когда встретила меня… не так ли? Канао кивнула настолько, насколько могла, пока хозяин всё ещё держал её за подбородок. С тихим смешком он ослабил хватку и откинулся назад, опираясь на руки. — Если тебе интересно, иероглиф в моих глазах означает «Вторая высшая луна». Знаешь, что это значит? Она покачала головой. — Это значит, что я третий по силе, — сказал он с гордой улыбкой. — Есть Первая Высшая Луна… а затем Тот Самый. Но после них я — третий сильнейший среди нас. Ну… вообще нас шестеро, но остальные довольно глупые. Я постоянно забываю их имена, даже когда они представляются. Канао всегда думала, что луна — это просто большой сияющий диск в ночном небе. Возможно, она ошибалась. Значит ли это, что её хозяин — демон? Она слышала истории о существах, появляющихся ночью. Иногда жители их полуразрушенной деревни шептались о чудовищах, скрывающихся в глубине леса, о тварях, выползающих из колодцев или прячущихся в речной воде. Но Канао никогда особо не задумывалась об этом. Не демоны причиняли ей боль. Это были её родители. — Полагаю, ты не совсем понимаешь, да? — её хозяин выпрямился и опустил локти на колени. Она покачала головой. — Ах, неважно. Тут есть над чем подумать. Особенно насчёт твоих необычных глаз. Знаешь, когда я родился, мои родители были ужасно глупы и решили, что мои глаза означают, будто меня избрали боги. Разве это не смешно? Богов не существует. Канао молча смотрела на него. Она не до конца понимала своего учителя. Значило ли это, что иероглифы были в его глазах с самого рождения? Она мало с кем сталкивалась в жизни и потому не знала, какими вообще должны быть глаза у людей. — Ну, хватит об этом. Давай всё уберём, а потом можешь ложиться спать, — сказал её хозяин, указывая на бумагу и чернила. Она кивнула и потянулась к чернильнице. Но мысли о луне и иероглифах в глазах хозяина всё ещё крутились у неё в голове. Пытаясь взять чернильницу, она случайно задела её рукой. Чернильница опрокинулась. Густые чёрные чернила выплеснулись на бумагу васи и татами. Тёмное пятно быстро расползалось, пачкая бумагу, искажая выведенные ею иероглифы и медленно впитываясь в тростниковое плетение пола. Несколько капель попали даже на хакама её хозяина — крошечные чёрные точки резко выделялись на светлой ткани. — О боже… — произнёс её хозяин. Но его голос звучал так, будто доносился из-под воды — приглушённый, далёкий и неразборчивый. Канао застыла. Её рука всё ещё была вытянута вперёд, а взгляд намертво приковался к чёрному пятну. Это был первый раз, когда она что-то испортила с тех пор, как хозяин привёл её сюда. Первый раз, когда она что-то пролила. Она ведь была хорошей. С того самого дня, как хозяин забрал её, она старалась вести себя правильно. Теперь он свяжет её? Перестанет кормить? Снова заставит сидеть на улице, среди грязи, холода и вони? Схватит за волосы и будет пинать снова и снова, пока она не перестанет дышать? Когтистая рука коснулась её головы. Но не вцепилась в волосы. Вместо этого хозяин мягко похлопал её по голове — один раз, второй, третий — и убрал руку. Медленно взгляд Канао оторвался от чернильного пятна и поднялся к фигуре хозяина. Сначала она смотрела на его одежду, плечи, руки — и лишь потом, с явной неохотой, заставила себя поднять взгляд к его глазам. В его позе не было гнева. Не было напряжённых мышц, предвещающих удар. Не было дрожи ярости. Не было искажённых черт лица. Его радужные глаза оставались такими же, как всегда — спокойными, внимательными и совершенно ровными. Нейтральными. — Ты думала, я тебя ударю? — спросил её хозяин с неподдельным любопытством. — Думала, я разозлюсь из-за пролитых чернил? Канао ничего не сказала, её взгляд снова опустился на чернила, разлитые по бумаге и татами. — Это всего лишь чернила. Вот, смотри… Её хозяин наклонился, поднял чернильный камень и без предупреждения швырнул его в стену. Канао наблюдала, как тот разлетелся на осколки, разбрызгав вокруг чёрные капли. Чернила испачкали замысловатый гобелен и забрызгали искусно вырезанную вазу. — Видишь? Кому какое дело? Мне уж точно нет, — усмехнулся её хозяин. — Одна из наших маленьких тружениц всё уберёт, не переживай. А теперь, может, я тебе кое-что покажу? Не дожидаясь ни кивка, ни какого-либо ответа, он поднял Канао на руки и прижал к себе. Быстро выйдя из комнаты, он проигнорировал приветствие лысого мужчины, вытиравшего пыль в соседнем помещении. Её хозяин повёл её дальше по храму — туда, куда, похоже, пускали только его. Они миновали большой зал для аудиенций с полупрозрачными шёлковыми полотнами и развевающимися знамёнами, затем свернули в коридоры, где Канао ещё никогда не бывала. Она почти не обращала внимания на дорогу, прижимаясь лбом к груди хозяина. Он сказал, что ему всё равно на пролитые чернила. Ему было всё равно. Он не сказал, что перестанет её кормить, заставит спать на улице, станет бить или пинать. Он просто разбил чернильный камень о стену, показывая, что пятно ничего для него не значит. Но он сказал, что хочет кое-что ей показать. Клетку? Он собирается посадить её туда? Потому что она плохо себя вела. Потому что пролила чернила. Даже если он не станет её бить, наказание всё равно должно быть. Затем её хозяин распахнул раздвижную дверь сёдзи и вошёл в комнату с высокими стенами. В одном углу стояла статуя Будды в молитвенной позе, окружённая искусно вырезанными цветками лотоса, разбросанными вокруг, словно лепестки. Вдоль одной из стен тянулись десятки полок от пола до потолка. На каждой полке стояли человеческие черепа. Гладкая кость, выбеленные зубы. Их было много. Посреди комнаты стоял искусно расписанный сосуд, внутри которого тоже находился череп. В отличие от остальных, у этого всё ещё были волосы — длинные, чёрные, ниспадающие через край сосуда и касающиеся пола. Собирается ли он поместить её голову в одну из пустых ниш? Её череп ведь совсем маленький. — Разве они не прекрасны? — спросил её хозяин, будто не замечая тревожных мыслей Канао, и указал на стену. — Это всё, что от них осталось. Я храню здесь тех, кто мне особенно нравился. Канао внимательно рассматривала черепа. Они отличались друг от друга. У некоторых не хватало зубов, другие были покрыты тонкими, похожими на паутину трещинами. На некоторых даже виднелись следы укусов, словно кость когда-то грызло дикое животное. — Знаешь, женщины сильнее мужчин? — почти заговорщически произнёс её хозяин. Его подбородок прижимался к её виску, слегка давя на кожу. — Люди думают иначе, но они ошибаются. Женщины сильнее. В них больше жизненной силы, больше питательных веществ… потому что они способны вынашивать детей. Свободной рукой хозяин легко коснулся её живота. — Вот здесь. Она нахмурилась. Ей казалось, что у неё внутри только кишечник — именно поэтому несколько ночей назад ей пришлось выпить то горькое лекарство. К тому же Иноске никак не поместился бы у неё в животе: он был почти вдвое меньше неё и оставался единственным младенцем, которого она когда-либо видела. Как ребёнок вообще может туда попасть? — Ну, я имею в виду, не сейчас. Ты ещё слишком маленькая, — пожал плечами её хозяин, слегка покачивая её на руках. — Но женщины сильнее мужчин, поэтому я становлюсь сильнее, когда ем их чаще. Но даже несмотря на то, что ты всего лишь маленькая девочка, ты тоже сильная. Он улыбнулся, но взгляд оставался пристальным. — Все остальные люди пугаются, когда видят мои зубы и когти. Даже истребители демонов… даже Хашира пугаются, когда видят мои глаза, как бы ни старались это скрыть. Но не ты. Ты видела, как я отрубил голову тому человеку и съел его у тебя на глазах, и тебе было всё равно. Ты сразу поняла, кто я. Ты особенная. Его голос стал тише. — Ты не такая, как остальные — те люди, которых я спасаю. Я ем их, чтобы они больше не чувствовали боли, чтобы не страдали. Они становятся частью меня и таким образом обретают счастье. Но ты не боишься. Даже когда пролила чернила, ты не испугалась. Это ведь странно, правда? Ты ожидала удара, и тебе это не нравилось… но ты не боялась. Он протянул руку и похлопал по одному из черепов, проводя когтями по гладкой белой кости. У этого черепа были заметные следы зубов и треснувшая челюсть. Канао внимательно смотрела на череп, чувствуя, как мысли постепенно успокаиваются. Теперь она знала, что её не накажут. Ей нравился её хозяин, даже если она не понимала многих его слов. Но он считал её особенной — и это почему-то радовало. — Знаешь, я был таким же маленьким, как ты, когда мои родители создали Культ Вечного Рая, — сказал он, скребя когтями по кости. — Это было так глупо. Даже будучи ребёнком, я понимал, насколько всё это нелепо и неловко. Но я хотел помогать, поэтому улыбался и подыгрывал. Сидел и слушал, как взрослые плачут перед ребёнком, рассказывая о своих проблемах. Умоляли меня привести их в рай. Её хозяин отошёл от стены и опустился рядом с расписным сосудом, из которого свисал череп с длинными чёрными волосами. Канао всё ещё сидела у него на руках. Горшок украшали вырезанные цветки лотоса, тянувшиеся от основания к краю тонкими позолоченными линиями. — Как грустно, что рая не существует, — произнёс её учитель тихим, сладким голосом. Его глаза заблестели от слёз. — Это всего лишь сказка, созданная людьми в их воображении. Богов и Будд тоже не существует. Никого из них. Все эти люди здесь, в Культе Вечного Рая, такие глупые… Они даже не могут понять простую вещь. Он слегка наклонился к ней. — Когда ты умираешь, ты просто становишься ничем. Перестаёшь что-либо чувствовать. Твоё сердце останавливается. Твой мозг перестаёт работать. Кровь остывает, органы замирают. Ты гниёшь и возвращаешься в землю. Разлагаешься, пока от тебя ничего не останется. Его голос звучал почти ласково. — Пока ты живое существо, это неизбежно. Наверное, тяжело быть настолько глупым, чтобы верить во что-то иное. Но я не думаю, что ты такая, Канао. Он мягко коснулся её головы. — Ты кажешься намного умнее всех остальных здесь. Ты ведь похожа на меня, не так ли? Хотя ты ещё совсем маленький человек. Такая юная, а твои глаза уже видят так много. Он улыбнулся. — Ты ведь это понимаешь, правда? Канао не знала, что ответить. Но ей было приятно, что хозяин считал её похожей на себя. Наверное, поэтому он так хорошо о ней заботился. Наверное, поэтому не наказал её за чернила. И если загробной жизни действительно не существует, то она была рада хотя бы своей нынешней жизни. У неё была еда. Была кровать. Горячие ванны. Её учили читать и писать. И хозяин не бил её — даже когда она ошибалась. Хозяин поднял её со своих колен и посадил рядом с собой перед горшком. — Вот почему меня не волнуют эти чернила. Это всего лишь пятно. Его можно оттереть, как кровь, — улыбнулся он ей, обнажая острые белые клыки. — Ты очень умная девочка. Ты увидела то, что скрыто в моих глазах. Обычно истребителям демонов приходится долго этому учиться, но ты сразу заметила иероглиф, — сказал её учитель, постукивая когтем под глазом. Канао кивнула. Она увидела это сразу. Его глаза ярко светились в темноте, когда её прежний хозяин открыл дверь. А затем ему отрубили голову, и её новый хозяин забрал её с собой. — Что ты думаешь о горшке? — спросил он, указывая на него синими когтями. — Друг сделал его для меня. Разве он не красивый? Я поместил в него череп. Посмотри, потрогай. Она протянула руку и коснулась горшка. Он был прохладным и гладким. Затем она коснулась черепа. Кость тоже была холодной и гладкой. После этого её пальцы осторожно скользнули по длинным волосам, прикреплённым к черепу. — Хм… Как же её звали?.. — пробормотал её хозяин, надув губы и пристально глядя на череп. — У меня хорошая память. Имя где-то там… Не успела Канао осмыслить его слова, как хозяин внезапно вонзил указательный палец себе в висок — до самого сустава. По щеке потекла густая багровая кровь. Черты его лица странно дёрнулись, когда он медленно повернул палец. Глаза налились кровью, и красные струйки потекли из-под век, словно кровавые слёзы. — О! Теперь я вспомнил её имя! Раздался влажный всасывающий звук, когда он вытащил палец из раны. Сморщенная багровая рана почти мгновенно затянулась. Он погладил череп, оставляя на кости красные отпечатки пальцев. — Её звали Цуру, и она была такой милой. Всегда дрожала и так дорожила своими волосами. Видимо, её мать была очень властной. Держала её взаперти, ухаживала за ней, наряжала, словно куклу. Её волосы всегда были такими длинными и блестящими, как чернила. Когда она пришла сюда, я сказал ей, как сильно они мне нравятся. И до сих пор нравятся! Поэтому она отращивала их, отращивала и отращивала, пока они не достигли колен. А потом однажды пришло время ей отправиться в рай. О, она была такой покладистой… такой глупой и мягкой. Её хозяин ухмыльнулся, сверкая клыками и радужными глазами. Канао молча смотрела на него. Спустя мгновение она кивнула. Она поняла. У мёртвой женщины по имени Цуру были длинные волосы, которые нравились хозяину, поэтому он сохранил их даже после того, как съел её. Улыбка её хозяина слегка померкла, и он надул губы. — Ты так испугалась из-за чернил, а всё это… ничего для тебя не значит? — Он выглядел искренне озадаченным и развёл руками. Кровь испарилась с его пальца. Красные полосы в глазах поблекли. Даже пятна крови на черепе исчезли, словно их никогда не было. Канао не понимала. Должна ли она была что-то сделать? Повторить за ним? Она не была уверена, что смогла бы вот так засунуть палец себе в голову. Она опустила взгляд на свои руки. У неё не было острых когтей, как у хозяина. — Ну ладно, тогда неважно. Но, кстати, о волосах… Почему тебе их не подстригли? Они такие растрёпанные. Он вытащил ленту из её бокового хвоста. Волосы рассыпались по плечам и лбу; кончики были неровными и растрёпанными. После мытья волосы стали гораздо мягче и блестящее. Они приятно пахли, и иногда перед сном Канао чувствовала этот сладкий аромат. — Мои волосы, торчащие во все стороны, выглядят даже неплохо, если можно так выразиться, — усмехнулся её хозяин, откидывая длинную прядь своих серебристо-золотых волос. — Но твои волосы очень прямые, и из-за этого растрёпанность выглядит ужасно. Ничего страшного, я тебя подстригу. Так Канао оказалась сидящей рядом с горшком и расчёсывающей волосы черепа нефритовым гребнем, пока её хозяин подравнивал ей волосы. Вместо ножниц или ножа он использовал большой золотой веер. Веер мерцал в его руках, украшенный выгравированными цветками лотоса. Его край был настолько острым, что стоило натянуть прядь и провести веером — волосы тут же рассекались. Канао перестала расчёсывать волосы черепа лишь тогда, когда хозяин повернул её к себе, чтобы подстричь волосы у лица. Острый край веера прошёл в опасной близости от кожи, когда он срезал ровную чёлку чуть выше бровей. Остальные волосы теперь спадали по спине чуть ниже лопаток. Когда хозяин остался доволен результатом, он забрал у неё нефритовый гребень и тщательно расчесал волосы, пока они не стали совершенно гладкими. Ни одна непослушная прядь больше не выбивалась. Затем он собрал волосы в боковой хвост с левой стороны головы, ни разу не задев её когтями. — Вот и всё! Теперь ты выглядишь намного лучше. Волосы аккуратные и ухоженные, а не та лохматая копна, что была раньше. Хотя… кажется, чего-то всё-таки не хватает… Его радужные глаза сузились. Он внимательно посмотрел на неё, затем щёлкнул пальцами и резко поднялся. Подойдя к стене, он открыл встроенный шкаф. Канао увидела, что вся внутренняя поверхность была покрыта канзаси. Шпильки самых разных форм и размеров — роскошные, яркие, сияющие. Их были сотни, возможно, тысячи. Они покрывали стену, словно стая бабочек. Одни были из простой ткани, другие — тяжёлые, украшенные драгоценными камнями. Хозяин тихо напевал, перебирая украшения, затем покачал головой, закрыл шкаф и открыл следующий. Он тоже был доверху заполнен кандзаси. — Ах, вот эта! Её хозяин достал заколку и, повернувшись к Канао с широкой улыбкой, показал клыки. Это была бира-бира — шпилька из слоновой кости с маленьким бутоном лотоса наверху. Сам бутон был вырезан из белого кварца. С него свисала тонкая нить жемчужин — крошечных, словно капли дождя, переливающихся множеством оттенков. — Белые бутоны лотоса считаются символом душевной чистоты и духовного совершенства, — сказал он, опускаясь на колени и закрепляя заколку у основания её бокового хвоста. — Они прекрасны и чисты, даже если растут в грязном материальном мире. Они символизируют потенциал. Когда Канао слегка наклонила голову, украшение блеснуло, а жемчужные нити мягко качнулись. Хозяин ухмыльнулся, легонько постучал длинным когтем по её носу и произнёс: — А я думаю, у тебя огромный потенциал, маленькая мышка.