Железо и лёд

Урок Канао в тот день был посвящён повторению и закреплению уже изученного материала. Она аккуратно и чисто выписывала предложения и иероглифы, всё увереннее владея кистью. Её учитель напевал себе под нос, пока она выводила иероглиф напротив него, лениво барабаня пальцами по колену с полузакрытыми глазами. — Мне нравятся эти уроки, — улыбнулся её учитель, раскладывая для неё принадлежности. — Это значит, что меня оставляют в покое со своими нелепыми требованиями. Иначе — сплошное нытьё, день за днём, без конца. По крайней мере, меня спасает твоё серьёзное отношение. Иначе я бы давно сошёл с ума. За дверью она слышала далёкий гул голосов и шаги. Она никогда не была на фестивале или подобных мероприятиях. В её родной деревне все жили в грязи — там не было ни праздников, ни веселья. На лежащем перед ней листе она аккуратно выводила иероглифы своего имени, а затем имени своего учителя. Время от времени он давал ей новые задания: то короткие тексты о цветущих лотосах, то описания комнаты с черепами или даже крови. Канао старательно переписывала предложения на бумагу васи, иногда останавливаясь, чтобы вспомнить нужный иероглиф. Закончив, она отложила кисть и сложила руки на коленях, пока учитель рассматривал её работу сверкающими радужными глазами. — Ах, абсолютно верно! Какая же ты прилежная мышка! — он хлопнул в ладоши, широко улыбаясь, демонстрируя зубы. — Но мы оба знаем, какая ты умная девочка, правда? После урока Мисаки помогла Канао подготовиться к фестивалю. Она искупалась и переоделась в изысканное кимоно насыщенного тёмно-фиолетового цвета, украшенное сотнями крошечных белых цветов. К низу рукавов и подолу узор переходил в струящиеся полосы розового и жёлтого, дополненные цветами синего, розового и оранжевого оттенков. Пояс оби был ярко-малиновым и золотым, с белым цветком лотоса. Волосы Канао тщательно расчесали до блеска. Мисаки собрала большую их часть в боковой хвост, вплела тонкие пряди и обернула их вокруг основания, а затем вставила заколку в виде бутона лотоса. Сама Мисаки была одета в кимоно глубокого синего цвета с узорами журавлей и цветущей сакуры. Её короткие волосы были собраны в два пучка, перевязанные разноцветными лентами, с заколками в форме распустившихся цветов. Когда она вывела Канао к остальным, вокруг уже царило оживление. Все были нарядно одеты — в сверкающий шёлк, яркие ткани и узоры из цветов, лоз и птиц. Это резко контрастировало с грязной, ветхой атмосферой её прежней деревни, где люди носили рваные лохмотья. Она огляделась в поисках своего учителя — его высокий рост и серебристо-золотые волосы должны были легко выделяться в толпе, — но пока не увидела его. Канао крепче сжала руку Мисаки. Во дворе храма царила суматоха: развешивали украшения и флаги, расставляли фонари, устанавливали лавки. Она придвинулась ближе к Мисаки, чувствуя себя неуютно среди большого количества людей. Её взгляд скользил по толпе. На деревянной платформе две девушки-подростка в ярких кимоно играли на биве под бодрую мелодию и подпевали. Музыка напомнила ей о той странной двери, через которую её когда-то провели, и она невольно задержала на них взгляд. Мисаки заметила это и мягко отвела её чуть в сторону, чтобы ей было спокойнее наблюдать. — Красиво, правда? — сказала Мисаки с лёгкой тоской, глядя на них. Спустя мгновение Канао кивнула. Музыка была светлой и приятной, а пение — мелодичным. Возможно, позже она могла бы попросить учителя научить её этому, когда полностью освоит письмо. Мисаки тихо называла ей инструменты: сямисэн, цудзуми, кото, сякухати и другие. — Вы услышите их все сегодня. Праздник продлится до полуночи. Потом будет фейерверк. Йоко сегодня будет играть на кото, а Котоха — петь вместе с ней. Они репетировали. Мисаки не позволяла Канао участвовать в большинстве приготовлений — к её приходу почти всё уже было готово. Столы ломились от еды: пельмени и данго, каштаны, виноград, груши, тыква, эдамаме, батат и многое другое. Повсюду готовили горячую лапшу удон и соба, носили бочки с саке. Были даже аккуратные пирамидки из рисовых пельменей, сложенные по пятнадцать штук. — Это чтобы соответствовать пятнадцатому дню Цукими, — объяснила Мисаки. — И потому что они похожи на маленькие луны. Красиво, правда? Святилища вокруг были украшены подношениями: свежими продуктами с полей, травой сусуки, луковицами таро и саке. В воздухе стоял сладкий аромат лотоса. Многие цветы были съедобными, как объяснила Мисаки. Канао держалась рядом, пока они шли через двор к садам, где людей было ещё больше. Казалось, всё поселение собралось в сердце Культа Вечного Рая, и от этого ей становилось немного не по себе. Она старалась сосредоточиться на еде, а не на толпе. Среди угощений особенно выделялись маленькие круглые пирожные, умещающиеся на ладони. Они были самых разных цветов — от ярко-красного и изумрудного до небесно-голубого, нежно-оранжевого и фиолетового, как её кимоно. На них были узоры цветов и выгравированные иероглифы. — Это лунные пирожки, — улыбнулась Мисаки. — Их делают из моти. Эти — с начинкой из пасты лотоса. Хочешь попробовать? Канао с любопытством разглядывала пирожные, пока пожилая женщина за тележкой ласково ворковала ей вслед. Перед ней лежали бледно-зелёные сладости с узорами лоз, обвивающих бутоны лотоса — точно такие же, как украшения у неё в волосах. Спустя мгновение Канао кивнула. — Хорошо, ешь медленно, ладно? — сказала Мисаки, протягивая ей одно из пирожных. — Я знаю, что ты ещё не перешла на обычное питание, поэтому ешь столько, сколько хочешь. Она ела с осторожностью, медленно. Десерт был сладким, нежным и легко таял во рту. Канао успела съесть только одно, прежде чем вкус стал слишком насыщенным, и она остановилась. Мисаки не настаивала. Она вообще старалась быть внимательной, мягко уводя Канао в более тихие уголки, если чувствовала, что та начинает теряться в толпе, смехе и пении. Иногда Мисаки останавливалась, чтобы поговорить с людьми — дружелюбно и открыто, с той лёгкостью общения, о которой Канао могла только мечтать. Она была одинока и надеялась, что однажды у неё появятся друзья, как у Мисаки. Учителя она всё ещё не видела, хотя солнце ещё не зашло — значит, он, должно быть, оставался в храме. Канао случайно услышала, как Мисаки говорила о главной церемонии, которая пройдёт в самом большом лотосовом саду, чтобы отражение урожайной луны можно было увидеть в пруду. Там люди будут петь, танцевать и читать стихи. Стихов она не писала. Она задумалась, не стоит ли попробовать. Но как бы она ни старалась, происходящее сливалось в одно целое. Иногда это становилось почти невыносимым, даже несмотря на то, что Мисаки постоянно уводила её в сторону. Канао изо всех сил пыталась сосредоточиться, цепляясь взглядом за узорные шёлковые знамёна и картины, пока они не превращались в размытое пятно цвета. В какой-то момент их нашли Йоко и Котоха. Обе были нарядно одеты, а у Котохи длинные чёрные волосы были собраны нефритовыми заколками в форме распускающихся лотосов. Иноске, как обычно, был прижат к её груди, и у Канао мелькнуло желание погладить его по голове, но она сдержалась. Теперь они втроём по очереди держали её за руку. Тем временем близняшек с бивами сменила музыка сансина, который, как объяснила Йоко, был сделан из змеиной кожи. Они разговаривали со многими людьми, но учителя среди них не было. Канао не понимала, где он. Люди танцевали, кружились, словно разноцветные ленты. Смех, музыка и пение накрывали Канао тёплой волной. Ей было легче, когда она не пыталась сосредотачиваться на каждом звуке и образе отдельно — она просто позволяла всему течь, словно тростнику на ветру. В какой-то момент Котоха протянула ей палочку данго, выведя её из этого состояния. Иноске уже успел попробовать свою порцию. Канао ела осторожно — сладость была мягкой. Йоко съела больше всех, почти целую тарелку из пятнадцати штук. — На удачу, — пошутила она, запивая последний кусок. Иноске тем временем пытался дотянуться до палочки Котохи, уже съев свою порцию. Его недовольное хныканье звучало почти как поросячье фырканье. Канао как раз доедала последнюю часть данго, когда увидела, как осенняя луна медленно поднимается над горизонтом, окрашивая небо в розовые и оранжевые оттенки. Толпа вдруг оживилась, но она этого почти не заметила — её взгляд был прикован к луне. И тогда она почувствовала знакомую когтистую руку, погладившую её по голове. Она выпрямилась и обернулась. Её хозяин стоял рядом и улыбался. — Ах, какая ты милая мышка. Это кимоно тебе очень идёт, — радостно сказал он. — Она очаровательна, не правда ли, Доума-сама? — воскликнула Мисаки, не отрывая от него взгляда. Её рука слегка дрожала, сжимая руку Канао. После недолгого раздумья Канао кивнула. Её учитель был одет необычно: всё ещё в чёрном плаще и головном уборе с лентами в форме лотоса, но теперь на нём было кимоно из такого чистого белого шёлка, что оно будто переливалось радужным светом. На шее поблёскивали ожерелья из нефрита и жемчуга. Он протянул ей руку, и она отпустила Мисаки, чтобы взять его ладонь. — Йоко, Котоха, вы уже выступили? — спросил он. — Ещё нет, Доума-сама, — ответила Котоха. Иноске тянулся к лентам на его головном уборе. — Отлично! — он щёлкнул пальцами и широко улыбнулся. — Я бы очень расстроился, если бы пропустил это. Канао вспомнила его слова о том, что люди не замечают его клыков, глаз и когтей. Ей это казалось странным — его зубы были длиннее её пальцев. Как можно этого не видеть? Но он сказал, что это делает её особенной, и ей стало спокойно. Поэтому она перестала об этом думать. Он повёл её к лотосовым садам. Вокруг зажигались фонари, и ночь полностью накрыла гору, но луна уже заливала всё ярким светом. Канао крепко держала его за руку, предпочитая, чтобы он нёс её, но он шёл медленно, позволяя ей идти рядом. Толпа гудела, как улей. Люди кланялись ему, когда он проходил мимо, даже если он лишь улыбался в ответ. Праздник был ярким и живым — смех, музыка, цвет. Это совсем не напоминало её прошлую жизнь. Она была рада, что он забрал её к себе. Он заботился о ней: давал еду, кров, горячую воду и красивую одежду. И даже не сердился, когда она ошибалась. Когда они добрались до лотосового сада, там уже было многолюдно. Люди сидели на траве, наблюдая за луной. Повсюду стояли сцены, подношения и фонари. В одном углу возвышался каменный Будда, а рядом готовились музыканты с одайко. На главной сцене лежали подушки. Её хозяин поднял её и посадил рядом с собой. Он устроился на подушках, а она аккуратно села в позе сэйдза и сложила руки на коленях. Она наблюдала за праздником. Ей было спокойно здесь — особенно потому, что она больше не была в толпе. Хотя ей всё ещё хотелось, чтобы он иногда просто держал её за руку. Она наблюдала, как Котоха, Йоко и Мисаки перемещались среди толпы. На их лицах сияли улыбки — они выглядели по-настоящему счастливыми. Мисаки подошла к одному из продуктовых ларьков и, похоже, даже участвовала в соревновании, кто сможет за раз съесть больше пельменей. Котоха разговаривала с другой женщиной, а Иноске, прижавшись к её груди, тянулся к её заметно округлившемуся животу, из-за чего она тихо смеялась. Йоко в это время беседовала с пожилой парой, а затем, наклонившись через их тележку, взяла большую кото из тёмного полированного дерева. Канао наблюдала, как Йоко поднялась на одну из пустых сцен и села с инструментом на коленях. Она видела, как та надела три медиатора на правую руку, затем осторожно коснулась струн, перебирая все тринадцать, проверяя звучание и одновременно подстраивая инструмент, двигая подставки. Её тихая настройка терялась на фоне ритма одайко, который словно сливался с сердцебиением, а перед сценой уже танцевала толпа. — Хм, похоже, Йоко готовится к выступлению, — весело сказал её хозяин, беря одну из расписных фляг. Он стряхнул пробку и налил саке в маленькое блюдце. — А значит, скоро будет петь Котоха. У неё такой прекрасный голос. Он залпом выпил саке, затем снова наполнил блюдце. На этот раз он сделал лишь глоток, покачивая головой в такт одайко. Его ожерелья тихо звенели. Луна наверху казалась всё больше и больше — огромная, пожелтевшая, словно отполированная монета. Она медленно поднималась и отражалась в воде. Внизу дети бегали с данго в руках, смеясь и пробираясь сквозь взрослых. Многие сидели на траве и одеялах, наблюдая за луной. Канао взглянула на еду: после лунного пирожка она не чувствовала голода, но заметила, что её хозяин просто наблюдает за толпой, потягивая саке. Словно почувствовав её взгляд, он слегка повернул голову — радужные глаза сияли так же ярко, как луна. Он был похож на дух ночи. Канао вспомнила, что он называл себя Второй Высшей Луной. Он заметил, как её взгляд скользнул к напитку, и улыбнулся. — Я не могу есть человеческую еду, но могу пить, — произнёс он тихо. Он протянул ей блюдце. Канао осторожно понюхала напиток — лёгкий фруктовый аромат, почти как яблоко. Она сделала небольшой глоток: он оказался тёплым и странно сухим, и она невольно сморщила нос. Он тихо рассмеялся и забрал блюдце обратно, снова наполняя его. — Похоже, это на любителя. Впрочем, люди становятся забавными, когда выпьют слишком много. На меня это не действует. Канао кивнула. Её учитель, казалось, уже больше наблюдал за толпой. Время от времени к платформе подходили люди, кланялись и просили благословения или совета при лунном свете. Он спокойно отвечал, иногда читая молитвы или касаясь их голов, а между этим продолжал пить саке. Музыканты одайко завершили выступление оглушительным ударом, и толпа взорвалась аплодисментами. Канао заметила, как Котоха пробирается к ним сквозь людей: её лицо раскраснелось, зелёные глаза сияли, а Иноске на руках извивался и пытался вырваться. В её волосах запутались лепестки лотоса. — Доума-сама! — радостно позвала она. После нескольких слов она повернулась к Канао: — Тебе нравится фестиваль? Скоро будет фейерверк — после того как Доума-сама попросит благословения богов на следующий год удачи. Канао кивнула. Теперь, когда она сидела рядом с хозяином и не находилась в толпе, ей действительно было спокойнее. — С Иноске всё будет в порядке? Он очень непоседливый, — с улыбкой заметил хозяин. Котоха раздражённо фыркнула: — Иногда он как рыба, которую только что поймали — всё время выскальзывает. Канао едва заметно дёрнула руками, но тут же опустила их обратно. Её хозяин заметил это и подозвал Котоху ближе. — Кажется, Канао предлагает присмотреть за Иноске, пока ты будешь петь. Хочешь, маленькая мышка? Канао кивнула и снова протянула руки. Котоха замялась: — Я не хочу её беспокоить… она должна наслаждаться фестивалем. — Ей, кажется, так спокойнее — рядом со мной, — мягко возразил он. После коротких колебаний Котоха всё же передала ей Иноске. Она помогла устроить его поудобнее, и Канао села в позе агура, позволяя ему лечь у неё на коленях. Он немного повозился, но вскоре успокоился и посмотрел на неё своими зелёными глазами. Котоха ещё раз обеспокоенно оглядела их, затем, неохотно, но мягко поцеловала обоих в лоб и поспешила к Йоко. Теперь Канао чувствовала себя гораздо спокойнее: Иноске лежал у неё на коленях, а его голова покоилась на сгибе её локтя. Поцелуй Котохи она так и не поняла до конца — он был лёгким и нежным, словно бабочка, коснувшаяся носа. Она вспомнила её слова, сказанные несколько дней назад: предложение стать для Канао семьёй вместе с Иноске. Раньше её «семья» состояла из холода и боли. Возможно, теперь она будет другой — из вкусной еды, мягких поцелуев, объятий с Иноске и руки её хозяина. Но насчёт последнего она сомневалась. Он заботился о ней, но всё же оставался её хозяином, как и для всех остальных в Культе Вечного Рая. Ему подчинялись, перед ним склонялись, выполняли его приказы. Она задумалась: могли ли родители тоже быть её семьёй до того, как её забрал тот лысый мужчина? Возможно, и нынешний хозяин мог ею стать. Нужно будет спросить. Её мысли прервались, когда хозяин внезапно протянул руку и с лёгкой когтистой хваткой сжал лицо Иноске. Щёки малыша смешно сплющились. — Хе-хе, дети забавные, правда? — усмехнулся он, наклонившись ближе и шепнув Канао на ухо: — Хотя я обычно их не ем. Это всего лишь перекус, и довольно питательный. Он ещё несколько раз мягко сжал щёки Иноске. Малыш в ответ схватил его пальцы и начал их грызть с полной серьёзностью. — Кровожадная маленькая тварь, — рассмеялся хозяин, не обращая внимания на слюну. Вскоре их внимание привлекли Йоко и Котоха: они начали своё выступление. Даже Иноске на мгновение перестал ерзать, чтобы посмотреть в сторону сцены, и Канао чуть переместила его, чтобы ему было удобнее. Пальцы Йоко заскользили по струнам кото — быстрые, чёткие, уверенные. Рядом Котоха стояла, сложив руки перед собой, слегка покачиваясь в такт музыке. Затем она запела. Канао уже слышала её голос раньше — короткие колыбельные для Иноске или тихие мелодии во время прогулок. Но сейчас это было иначе. Её пение стало сильным, чистым и уверенным, разливаясь над садом вместе с луной. — Разве у неё не чудесный голос, маленькая мышка? — спросил хозяин. Канао кивнула. Песня действительно успокаивала, как и музыка кото, позволяя ей немного расслабиться, пока звук переплетался с ночным воздухом. — Ты слышала историю о лунном кролике? — спросил он, не отрывая взгляда от сцены. Она покачала головой. Голос хозяина стал спокойным, почти убаюкивающим: — Жили-были обезьяна, лиса и кролик. Они решили помогать людям в ночь полнолуния и отправились искать того, кому нужна помощь. Вскоре они нашли голодного путника. Обезьяна сорвала фрукты с дерева, лиса поймала рыбу, а кролик… ничего не мог принести. Он не умел ни охотиться, ни ловить рыбу, ни лазать по деревьям. Всё, что у него было — трава, которую люди не едят. Тогда он понял, что может отдать только себя. Внизу люди танцевали под музыку, держась за руки, их лица были освещены мягким светом фонарей. Смех и пение смешивались с голосом Котохи, а над всем этим висела огромная луна. Хозяин продолжил: — Кролик попросил разжечь огонь. Когда пламя поднялось, он прыгнул в него, чтобы стать пищей. Но путник оказался богом — Шакрой. Он остановил кролика и, поражённый его жертвенностью, нарисовал его образ на луне. Поэтому мы и видим там силуэт кролика. Канао вспомнила настоящего кролика, которого однажды увидела в детстве — всего несколько секунд, прежде чем дверь захлопнулась. Она долго думала о нём. Не как о еде, а как о чём-то свободном. О том, кем она сама хотела бы быть. Тёплая когтистая рука легла ей на затылок и заставила поднять взгляд. — Видишь? Если присмотреться, можно различить кролика на луне, — сказал хозяин. Его холодное дыхание коснулось её лба. — Его спину, уши, хвост. Она внимательно всматривалась, изучая раздутое лицо луны высоко в небе, пока пение Котохи постепенно затихало, а игра Йоко плавно сходила на нет. Канао видела кролика на луне. Она переложила Иноске на руках, пытаясь помочь ему посмотреть на небо. Но он лишь схватился за кончик её хвостика и тихо захихикал. — Возможно, когда Иноске подрастёт, ты расскажешь ему про кролика, — сказала её хозяин, отстраняясь, чтобы взять ещё одну бутылку саке. Когда Котоха, окутанная радостной толпой после выступления, снова подошла к ним, Иноске уже сонно сидел на коленях у Канао. Его большие зелёные глаза с трудом оставались открытыми; он всё ещё иногда тянулся к её волосам или заколке, но явно засыпал. Лицо Котохи раскраснелось, глаза блестели, а на губах сияла широкая улыбка, когда она наконец выбралась из толпы и прислонилась к возвышению, где сидели Канао и хозяин. — Какое чудесное пение, Котоха! Я никогда не слышал такого прекрасного голоса, — похвалил её учитель. Румянец на лице Котохи стал ещё ярче. Она тихо рассмеялась, прикрыв рот рукой, и отвела взгляд в сторону. — Я так рада, что вам понравилось, Доума-сама… Они обменялись ещё несколькими словами. В основном учитель продолжал хвалить её выступление, пока Котоха почти не покраснела до слёз. На руках у Канао Иноске зевнул и засунул в рот пухлый кулачок. Она мягко погладила его по волосам, слегка покачивая, как иногда делала Котоха. — Тебе понравилось выступление, Канао-чан? — спросила Котоха. Канао подняла взгляд и после паузы кивнула. Ей действительно понравилось: игра Йоко была приятной, а пение Котохи — мягким и чистым. — Я так рада, — улыбнулась Котоха, прищурив глаза. — Мы долго тренировались. Она немного помолчала, затем добавила: — Если хочешь, я могу забрать Иноске. Он может быть тяжёлым… — Уверена, Канао сможет присмотреть за ним, пока ты наслаждаешься ночью, — вмешался хозяин, поглаживая её по голове. — Он уже засыпает у неё на руках. Ты справишься, маленькая мышка? Канао кивнула. Ей было нетрудно держать Иноске. Он был тёплым и тяжёлым, и это почему-то успокаивало. — Ну… если ты уверена, — медленно сказала Котоха. — Если он станет слишком беспокойным, просто скажи мне. — Не волнуйся. Я присмотрю за ними обоими. Но сначала — благословение, а потом фейерверк. Благословение казалось Канао странным. Её учитель говорил, что богов не существует, поэтому она не понимала, зачем он обращается к ним перед толпой. Но все замолкали и слушали его очень внимательно, значит, это действительно что-то важное. Поэтому она просто сидела, держа Иноске, и всё было спокойно. Потом начался фейерверк. Канао никогда раньше не видела фейерверков и заворожённо смотрела на яркие вспышки, расцветающие в небе. Первый громкий хлопок заставил её вздрогнуть, а Иноске — проснуться. Он недовольно сморщился, но затем второй взрыв заставил его широко раскрыть глаза. Он смотрел на небо, не отрываясь, с открытым ртом, пока над ними расцветали новые и новые огни. Фейерверки были разными: одни рассыпались, как искры, другие раскрывались, словно цветы, третьи падали вниз золотыми струями, как водопады. Огромные зелёные сферы распадались на десятки мелких огней. Красные вспышки на мгновение окрашивали всё небо в цвет рассвета. — Интересно, что было бы, если бы собрать людей в один большой фейерверк и запустить их все сразу, — задумчиво произнёс её хозяин рядом. Канао немного подумала. Наверное, они бы умерли. Но фейерверк был красивым. Значит, если бы люди увидели что-то настолько красивое в последний момент, это могло бы быть… неплохо. Затем вспыхнул белый свет — один раз, потом второй, затем снова и снова, пока не казалось, что над ними разразилась настоящая гроза. Иноске тихо захихикал и потянулся к небу, словно пытаясь поймать огни и вырвать их из темноты. Когда всё закончилось, небо ещё долго пылало оранжевыми вспышками, накладывающимися друг на друга, превращая ночь в огонь. Гул в ушах постепенно стихал, щелчки сменились тонким свистом, и над садом ещё раз вспыхнули белые и золотые звёзды. По всему саду раздались радостные возгласы, когда последние огни погасли. Но даже после этого в глазах Канао ещё танцевали остаточные вспышки света. Иноске недовольно заныл у неё на руках, когда сияние исчезло, но вскоре успокоился, и она мягко покачала его, поглаживая по волосам. — Разве это не чудесно? — проворковал её хозяин, хлопнув в ладоши с лёгкой улыбкой. Канао не была уверена, сколько времени прошло после этого. Иногда к ним подходила Котоха, пробираясь сквозь заросли лотосов, чтобы поговорить и порадоваться за Канао и Иноске, но чаще она растворялась в толпе. В какой-то момент она даже присоединилась к танцующим женщинам в саду, смеясь и размахивая руками. Её хозяин оставался неподвижным, будто дремал с закрытыми глазами или просто наблюдал за происходящим. Некоторые гости уже заснули прямо на одеялах, другие — прислонившись к деревьям. Кто-то свалился в пруд и был вытащен под добродушные шутки. Потом упали ещё несколько человек — кто-то явно по неосторожности, а кого-то, как показалось Канао, и подтолкнули. Она решила, что это из-за саке. Особенно потому, что детей увели спать вскоре после фейерверков, когда ночь уже перевалила за полночь. Канао осталась с хозяином, потому что была с ним. Она привыкла к странному режиму сна — короткому и прерывистому. Даже в Культе Вечного Рая она часто просыпалась от малейшего шума и спокойно ждала в своей комнате, пока за ней не приходили. Поэтому наблюдать за взрослыми было для неё чем-то новым и почти увлекательным. Никто здесь не был жестоким, как её родители. Даже ссоры быстро стихали, потому что другие вмешивались. Её хозяин, казалось, тоже предпочитал наблюдать, а не участвовать — почти как она. Иноске крепко спал у неё на коленях, тихо похрапывая с приоткрытым ртом. Он был тёплым и тяжёлым, и это ощущалось спокойно. Она укрыла его чуть плотнее и подумала, что, возможно, Котоха позволит ей чаще держать его на руках. Даже когда сон начал подступать, она упрямо пыталась не засыпать. Ей хотелось оставаться рядом с хозяином. Он, казалось, был таким же — иногда тихо напевал или касался её заколки, но не прогонял её и не повышал голос. Веки становились всё тяжелее, луна медленно опускалась к горизонту, а сад постепенно затихал. Лишь редкие голоса ещё звучали среди лотосов, пока большинство гостей уже спали или разошлись. И всё же её хозяин тихо напевал — мягко, почти убаюкивающе. И когда она всё-таки не удержалась и наклонилась в сторону, уснув, положив голову ему на бедро, а Иноске продолжал спать у неё на руках, последнее, что она почувствовала, была его рука, осторожно опустившаяся ей на голову.