Нездоровый альтруизм

      

***

      “Ей-богу, ты какая-то ебанутая”.              “То есть до этого были сомнения? Серьезно?”               Одри всегда думала, что знала, как работает человеческий мозг. Механизмы психики, паттерны поведения, как отличать один от другого — в универе все это было от и до проштудировано, вылизано до блеска и закреплено в ее умной черепушке бетоном с металлической стружкой. Итог у такой усиленной работы был, правда, не самый удовлетворяющий. А точнее, не самый стоящий.              Всего-то положила к ногам желанной профессии свои драгоценные нервы, потраченные на самостоятельное написание всех курсовых. Всего-то расшатала себе психику до той степени, что от тревожности спала по четыре часа в сутки. Всего-то взрастила в себе жуткую зависть к однокурсникам, которые нихуя не делали всю учебу, но вышли с теми же регалиями, что и Одри, убившая в этом блядском вузе часть себя.              “Зато диплом красный”.               “И по биологии пятерка. У единственной со всего курса, между прочим!”              “Да, да, ну и хуета же”.              Пятерка по биологии, а толку от нее — ноль. Не помогали ей эти знания в собственной жизни. Вот вообще никак.              Она говорила своим пациентам — отслеживайте свои эмоции, пытайтесь понять, какая тянет за собой какую, анализируйте, не молчите.              А сама своим же советам и не следовала. Такая забавная, аж ржать охота.              Одри, в целом, до нападения считала, что в вопросе проживания эмоций была достаточно привилегированной — как минимум, она уже знала, как работает ее тело, как максимум — имела пару контактов, к которым можно обратиться за проф-помощью.              А вот после той ночи она поняла, насколько это, сука, трудно. Особенно, когда новая сексуальная травма накладывалась на старую религиозную.              Одри вернулась на работу в “Астрею”, и первую пару дней казалось, что произошедшее она просто увидела в каком-то фильме. Будто все это дерьмо, что осталось у нее осадком под ребрами и ссадинами на коленях — просто впечатляющая актерская игра. Не реальность, уж тем более не ее личная трагедия. Да и о какой вообще трагедии шла речь — до страшного ведь, слава Синнеру, дело так и не дошло. Более того, благодаря ему все в принципе и закончилось: не без его волшебных связей и не без помощи Фелонии, понявшей Одри буквально с полуслова, напавшего разыскали меньше чем за пару дней и отправили под стражу. С культом, к счастью, этот ебанат связан не был, что определенно не могло не радовать.               Однако, у Одри появились другие аспекты жизни, которые надо было в кратчайший срок уложить у себя в голове: не каждый, знаете ли, день ты узнаешь, что все твои коллеги или небожители, или демоны из преисподней. Одри по этой причине и не понимала, есть ли у нее вообще моральное право плохо себя чувствовать или считать саму себя еще раз травмированной. Да и не хотелось так думать, если честно: ужасов, потрясений и травм в жизни ей и так хватало сполна, и особенно в последнее время. Так что мысли о том, что после ужина с Малеком произошло нечто страшное, ровно как и то черное платье с кружевным чокером, она запрятала поглубже, под двойное дно в бельевом ящике — чтобы и глаза не мозолило, но и чтобы знать, где весь этот пиздец лежит. Ну, так, на всякий случай.              Где-то в конце первой рабочей недели Одри разбила в астрейском баре пару недешевых бутылок виски, и внезапно, прямо пока слёзно извинялась перед Давидом, она вдруг поймала себя на мысли, что была уж чересчур рассеянной. На протяжении целой недели все, чего она касалась, или ломалось, или просто валилось из рук, а коллеги все чаще и чаще заваливали вопросами, не случилось ли что, и здорова ли она.              Нездорова, определено. Но думать об этом не хотелось — а вдруг хуже станет? Легче же притвориться, что ничего не было, и пытаться поддерживать такое шаткое равновесие. Вот только перед глазами все равно, даже несмотря на запрет, неконтролируемо мелькал то образ Рафаила, плавящий кожу всем жителям в той богом забытой деревне, то острый обломок кирпича и собственные пальцы, сжимающиеся так сильно, что костяшки от напряжения белели. Воспоминание о нападении, в отличие от воспоминаний об обугленных трупах с пустыми глазницами, на самом деле, не приносило ни боли, ни паники — оно просто было. Было неприятным, горьким на вкус, но оно не резало и не сжимало легкие, как это бывало у некоторых пациентов Одри. Лишь отвлекало и погружало куда-то внутрь, вглубь сознания, лишая концентрации до последней капли. Но не более.              “Если это флэшбэк, то должно быть больно. Если больно — значит есть травма. Если есть травма — значит все хуево”.              И боли, правда, не было.              Но это, к сожалению, не означало, что и травма тоже отсутствовала. Одри и сама это прекрасно понимала: если упростить, то у каждого человека свои индивидуальные беды с башкой, а значит и проявления у них разные.              Понимала опять же — теоретически. На деле же, все оказывалось в сотни раз сложнее.              Через еще пару дней прямо посреди ночи Одри почувствовала, что с ней явно было что-то не то. Кошмары о звере вместе с сонным параличом и обугленной рожей Мора уже не были такими страшными и ужасающими: с ними она уже свыклась, подружилась и ждала к себе в комнату, как друзей на ежедневный (или это еженочной?) чай.              А вот чувство того, что в груди плавился свинец, было чем-то новеньким.              Одри только после того, как Малек вернул ей память, поняла, что это были панические атаки. А потом, как-то неожиданно даже для самой себя, она начала ходить к нему на своеобразные сеансы терапии, за которые Синнер, в миллионный раз проявляя чудеса своей заботы, не потребовал ни цента оплаты. Да и полноценно назвать это сеансами было нельзя — так, дружеские встречи. По крайней мере, так их описал сам Малек, а Одри, не заморачиваясь, решила с этим согласиться.              Ей уже не казалось все это странным и настораживающим. Его необъяснимый, местами больной альтруизм по отношению к ее персоне больше не отталкивал, а, наоборот, только привлекал. И это было совсем нехорошо.              “Ой, блять, Малек… Опять он. Хватит уже”.              “Что хватит-то? Человек с тобой безвозмездно возится, таблетки тебе прописал, а ты возомнила себя спецом покруче и решила просто не пить их. Не ты ли расстраивалась и бесилась, когда так делали твои собственные пациенты?”              “Сколько раз повторять — я ему не пациент.”              “А нахуя ж тогда ты ходишь к нему почти каждую неделю? Так сильно хочешь полюбоваться его самодовольным лицом? Ты поэтому таблетки тоже на дно ящика спрятала? Чтобы всегда был повод встретиться?”              Ответа на эти вопросы не было. Потому что ответить что-либо на них — все равно, что сказать во весь голос “Я ебанутая”. Так оно, похоже, и было, но Одри никогда себе не сможет в подобном признаться. Никогда не признается, что домогательство оставило на ней свой гадкий, темный отпечаток, не признается, что ее психика работает на последнем издыхании, и не признается, что Малек Синнер прочно засел у нее в голове — настолько, что она хваталась за каждый шанс встретиться с ним, как за спасительную соломинку.              Он стал ее легкой одержимостью, вечно присутствующей на задворках сознания. Мыслью, несменным образом, маячившим прямо перед глазами: его, как назло, идеальное лицо, безукоризненно лощеный костюм, сидящий прямо по фигуре и подчеркивающий его широкие плечи…              А эти его руки, а пальцы с кольцами… Блядский боже, да тут невозможно было не думать о нем.              И раз за разом Одри ловила себя на том, что ее обычные бесконтрольные мысли о Малеке становились все больше и больше похожи на фантазии. Причем, после их сеанса гипноза, только сексуального характера.              Руки, руки, руки… Ей было странно, но от этого не менее приятно и сладко думать о них и о том особенно запавшем в память касании на собственной шее. Прикрывая глаза и кусая губы, она вспоминала, как Синнер нарочито медленно расстегивал ее рубашку, без конца прокручивала в голове, как он сначала мягко, а затем чуть сжимая держал ее за горло, как наклонялся ближе, обжигал кожу чересчур горячим дыханием, придерживая второй ладонью за талию. Представляла, как его пальцы могли бы скользить по ее оголенным бедрам, как проникли бы под ткань нижнего белья, и как его ехидный, голодный взгляд мучительно медленно блуждал бы по всем изгибам ее тела.              Почти неосознанно от этих фантазий Одри сводила ноги вместе, а иногда буквально плавилась от тянущего ощущения внизу живота. Хотелось дотронуться до себя, разрядиться, господи блять, просто подрочить в конце-то концов, но эта ее ебучая совесть и вездесущий стыд…              Пошли бы они, честно говоря.              Помимо этих двух уродских чувств, не дающих спокойно провести вечер в компании “Сатисфайера” и светлого образа Малека на уме, вдобавок появилось другое, еще более уродское.              Отвращение. К самой себе.              Не сказать, что до этого Одри пылала каким-то особым самолюбием. Тут сначала дело было в безынициативной матери и ебанутом папаше, которые по идее должны были защищать от злого и сурового мира вокруг, но которые в итоге сами и представляли главную опасность. Потом «проблемы с папочкой» вылились в дикую подростковую неуверенность в себе, потому что ожидать другого поведения от человека, с детства не наученного слать нахуй всех, кто говорит, что ты уебище — как минимум, странно. Еще позже были непонятные университетские отношения хуй-пойми-с-кем, хуй-пойми-как и хуй-пойми-зачем. Итог: минус остатки веры в бога, минус девственность и плюс к загонам на всю оставшуюся.              Ну, а теперь на все нехило так влияли последние события. И как бы Одри ни пыталась убедить себя в обратном, вряд ли тут дело было только в ангелах и демонах, внезапно ставших оглушительной реальностью. Потому что они, как минимум, не заставляли ее сжиматься от стыда.              Стыда за произошедшее. Стыда за свое тело, мысли…              До одури и скрипящих зубов было мерзко. Мерзко от мысли, что пару недель назад ее чуть не изнасиловал какой-то упырь в подворотне, а сегодня она уже мечтала о том, как бы Малек сжал ее горло и засунул свои пальцы ей в рот. Мерзко от собственного тела, так рьяно тянущегося к профессору, так ярко реагирующего на его касания, даже на намёки на касания, и так сильно жаждущего его внимания. Мерзко от возбуждения, остающегося влагой и липкостью между ног, мерзко от желания. Мерзко от самой себя.              Противоречия прорастали в голове ядовитым плющом, обвивались вокруг извилин, чувств, эмоций и отравляли разум. Хотелось и закрыться ото всех, сбежать, не видеть Синнера от греха подальше, и одновременно, чтобы он разложил ее на своем чертовом рабочем столе; чтобы сдавил в своих ладонях до приятного жжения на коже, чтобы кусал ей губы, сжимал шею, чтобы вбивался в нее глубоко и жестко.              “Пиздец. Иди, траву потрогай, что ли… Или таблетки наконец выпей”.              Тем не менее, несмотря на все это, Одри, как одержимая наркоманка, продолжала ходить на эти их… встречи. Ходила, слушала, разговаривала с человеком, о котором в перерывах между паническими атаками и кошмарами грязно и жарко фантазировала, а потом на негнущихся ногах летела домой, все думая, нахуя она это делала и зачем оно вообще ей все сдалось.              Зачем ей внимание Синнера? Зачем ей он сам, если каждый раз после их встреч ее так и тянуло вмазать себе леща?              “Без понятия”.              “Ну точно. Ебанутая. В край”.              Жить со всем этим спектром совершенно не сочетающихся между собой эмоций становилось невыносимо. Нужно было что-то решать, что-то делать, избавляться хотя бы от части диссонанса — хотя бы от той, в которой она бесконтрольно вспоминала его ладонь на своей шее, и мечтала ощутить это прикосновение еще раз.              А иначе койка в “Гудламе” любовно, словно ладошками, помашет Одри своими ремнями.              

***

      

      Она позвонила Малеку где-то в шесть вечера. Ровно через десять минут он уже ждал ее в своей машине у ворот «Астреи».              “Как быстро. Прямо подозрительно быстро, его офис ведь на другом конце города…”              “Радуйся, дурёха. Мужик, о сексе с которым ты ночами мечтаешь, прилетел по первому твоему зову, а ты снова чем-то недовольна”.              Одри невольно закатила глаза.              Накинув на себя пальто, она быстрым шагом направилась к машине, чувствуя как под кожей начало медленно прорастать чувство дежавю: ведь снова вокруг был холод, проникающий под свитер и пробирающий до костей; снова волнение комом подкатывало к горлу, и снова на уме была просьба.              Снова личного характера, хотя, сравнивая с предыдущими, на этот раз — даже чересчур.              Когда Одри подошла, Синнер по своему обыкновению вышел и открыл ей дверь. Улыбнулся слабо, устало, но приветливо, и произнес:              — Здравствуй, Одри.              Знакомый парфюм обволок с ног до головы, и у самой Одри, казалось, от такого безобидного приветствия уже зардели щеки. В голову непроизвольно полезли фантазии, рожденные в ее мозгу прошлой ночью.              “Нашла время, блять…”              Ее голос едва заметно дрогнул:              — Привет, Малек.              Одарив еще одной улыбкой, он закрыл за Одри дверь и сел на водительское место.              Когда уже отъехали от агентства, продолжил:              — Тяжелая неделя? — холодный взгляд многозначительно скользнул по коленям Одри, будто высматривая что-то через черный капрон чулков.              “Смотрит, зажили ли ссадины?”              “Или пытается понять, на кой хер ты напялила на себя блядушные кружевные чулки вместо обычных колгот”.              “У него не рентгеновское зрение. Не поймет, даже если захочет”.              “Тебе-то откуда это знать?”               Одри нахмурилась, опасливо прикрыла ноги краем пальто, тут же отрезая пытливый взгляд Малека:              — Не тяжелее обычного. А что, так плохо выгляжу?              — Совсем наоборот. Выглядишь неотразимо. Я бы даже сказал, идеальнее некуда. — Лицо Синнера не дрогнуло, а вот у Одри щеки мгновенно защипало.              “Идеальнее некуда… Смотри, не растекись тут только перед ним — еще не хватало драить ему машину”.              “Боже, а в машине ты еще не представляла с ним ничего, да?”              “Прекрати уже, умоляю…”              Она свела колени вместе. Приказала внутреннему голосу замолчать. Получилось, мягко говоря, погано.               — Я о том, что ты снова срочно и неожиданно попросила о встрече, — продолжил Синнер, вальяжно и будто играючи держась за руль одной рукой. — Это уже какой раз? Третий? Четвертый?              — Третий, — пристыженно и вместе с этим с толикой раздражения ответила Одри. — Мне казалось, что ты только рад потешить моими визитами свое самолюбие. Что-то поменялось?              — Потешить самолюбие? Так ты рассматриваешь мою бескорыстную помощь? — коротко и хрипло Малек рассмеялся. Одри знала, ее, казалось бы, грубые слова не задевали Синнера — они лишь подначивали его, провоцировали продолжить эту странную вербальную игру, в которой она, словно невменяемая, раз за разом была рада проиграть. Рада была смутиться под его взглядом, рада была ощутить его внимание, почувствовать себя загнанной в его хитровыебанную ловушку, хотя это и претило всему ее естеству.              Малорадостное детство и относительно тяжелая жизнь научили Одри быть стойкой, научили не прогибаться под обстоятельства и гнуть свою линию несмотря ни на что. Вот только тогда от чего ей так неумолимо хотелось подчиниться Малеку? От чего ей так искренне хотелось, чтобы он вел? Чтобы продолжал смущать, чтобы говорил, что делать. Почему хотелось, чтобы он направлял, подчинял, контролировал ее?              Это же все так неправильно. Она человек со своей волей, со своими мозгами — сама знала, что ей лучше и что ей было нужно. Ей не нужен человек, — а в особенности, мужчина, — чтобы говорить, какие ей пить таблетки и когда отправляться ко сну.              “ Но почему-то нужен он и его наставления… Какой кошмар”.              “Из тебя очень хуёвая феминистка, Одри”.              — В любом случае, — Малек продолжил, — “Бог любит троицу”? Или как там говорилось в Библии…              У Одри непроизвольно с губ сорвался смешок — слышать о чем-то подобном от человека с фамилией “Грешник” было более чем забавно.              — Как не стыдно! — шутливо запричитала она. — В Библии такого не было. Сразу видно, что ты не эксперт теологии. И что очень далек от веры.              — А ты что, нет? — коротко брошенный взгляд Синнера засквозил неподдельным удивлением. — Неужели даже после всего, через что ты прошла, ты все еще веришь?              Одри хотела было уже открыть рот, чтобы съязвить в ответ, но от чего-то вдруг стушевалась. Она не знала, что ответить. Последние события перевернули всю ее жизнь с ног на голову, и, честно говоря, больше не было никакой уверенности в том, что было правильным, а что нет. Еще в университете она со стопроцентной уверенностью была готова сказать, что все то, чему ее учили в детстве — очень сомнительно, и если Бог и был в том понимании, которое в ее светлую голову пытались вложить родители, то Одри он определенно покинул.              А теперь ангелы и демоны стали реальностью — она видела их своими глазами, могла дотронуться, поговорить с ними. А значит и Бог тоже существовал.              “Вот только где он был, когда тебя вжимали в стену в той блядской подворотне? Чем был занят, когда ты так нуждалась в нем?”              Давнишняя привычка заставила одернуть саму себя.              “Эгоизм, Одри, — это не богоугодно. «Пути Господни неисповедимы», помнишь?”              А внутри аж гнев заклокотал. “Пути Господни”, блять… Неужто в план якобы милосердного Бога реально могут входить такие ужасы как насилие и домогательства? Неужто весь этот пиздец входил именно в персональный план для Одри? Для чего?              Какого хрена она вообще должна была пережить то, что пережила? В чем смысл этих испытаний?              В том, чтобы сделать сильнее?              Честное слово, да нахуй такие испытания.               Одри не хотела быть сильнее, не хотела быть жестче. Ей это было незачем, потому что все, чего она так жаждала на протяжении своего недолгого существования — это спокойствия.              Разговор после этого вопроса как-то быстро сошел на нет. До офиса они доехали практически в полной тишине, однако, Одри время от времени ощущала на себе колючий взгляд Синнера. По коже от этого у нее почти физически растекался ток, и держать лицо безэмоциональным становилось все труднее и труднее.              Минут через двадцать они уже были в кабинете — в обстановке, ставшей для Одри уже привычной и хорошо знакомой: приглушенный свет, глухо барабанящий по стеклу дождь, мягкая велюровая обивка под ладонями. Вверх от небольшой кружки поднимался белесый пар, на языке перекатывался яркий вкус кофе с молоком. Все только располагало к тому, чтобы Одри наконец расслабилась, успокоилась.              “Но, к сожалению, не в этот раз”.              Малек по своему идиотскому обыкновению игнорировал собственное кресло, предпочитая нависать над Одри, робко прячущей взгляд на дне кружки, словно коршун над своей добычей. Он стоял далеко не вплотную, в целом шаге, облокотившись на край стола, и едва ли это расстояние можно было назвать непозволительным. Но даже этого было достаточно для того, чтобы волнение вместе с непрошенными мыслями сдавило Одри грудину.              Взгляд у него был тяжелее обычного. Вкрадчивый. Пронизывающий насквозь.              Как от холода, Одри поежилась.              — Итак, — начал Малек, — как твои дела? Приступы аутоагрессии прекратились?              — Да, с этим стало получше, — отставив кофе на столик, девушка подняла взгляд. Улыбнулась, добавляя. — По крайней мере, следов я больше не находила.              — Это хорошо. Значит препараты действуют.              Одри прикусила губу. Кивнула, словно соглашаясь со сказанным.              “Ха-ха, принимала бы ты их еще”.              Она глубоко вдохнула, протяжно выдохнула, словно окончательно решаясь идти на поводу у собственной неадекватной затеи.              Начала издалека:              — Я, в общем, почему позвонила… После твоего сеанса гипноза мне в голову начали то и дело лезть навязчивые мысли, от которых я не могу никак избавиться. И это мешает. Очень отвлекает от происходящего в реальной жизни.                     — Навязчивые мысли какого характера? Суицидальные? — Малек прищурился, сложил руки на груди; белая ткань рубашки красиво обтянула его плечи. — Или же нечто похожее на ОКР?              “Боже блять, эти его ремни на предплечьях… твою мать”.              “Он вопрос задал. Потрудись ответить”.              — Эм, нет, — приложив немалые усилия, чтобы отвести взгляд, ответила Одри, при этом явно ощущая, что уже в миллионный раз постепенно становилась пунцовой. Похоже, смущение перед Синнером успело войти в своеобразную норму, и непонятно, к счастью это или к сожалению. — Совсем нет. На самом деле, я… Я даже и не знаю, как описать их. Мне, мягко говоря, стыдно.              — Сты-ыдно… — потянул Малек, почти смакуя, прямо пытаясь распробовать это гадкое слово на вкус, будто ему самому оно было совершенно незнакомо, чуждо.— Полагаю, ты и так знаешь, что обычно люди ощущают стыд, когда боятся или осуждения, или же несоответствия общественным нормам. Какой вариант твой?              Она в ответ лишь пожала плечами. В попытке скрыть волнение произнесла:              — Со стороны опытного профессионала, наверное, будет виднее.              — Это что, лесть?              — Констатация факта, не более.              Малек бархатно рассмеялся:              — Ну, что сказать? Благодарю, — медленно он прошел к креслу, стоявшему около Одри, присел, удобно откидываясь на мягкую спинку и чуть приподнимая подбородок. — Однако, это не ответ. Что такого постыдного находится в твоих мыслях, что ты даже решила одарить меня комплиментом, дабы уйти от простого вопроса?              Одри почти до крови закусила щеку изнутри.              “Ну… Назад пути уже нет”.              — Ты. В моих мыслях ты.              Тишина оглушила, ощутилась терпкостью в воздухе. Лицо Малека, казалось, не выражало ни единой эмоции, и Одри было тяжело понять, удивлен он, зол или возмущен. Несмотря на это, выдержав короткую паузу, она продолжила:              — В частности, то твое прикосновение перед гипнозом, когда ты осматривал мою шею. Почему-то это воспоминание всплывает в моей голове чаще всего и происходит это бесконтрольно, — она осеклась, за долю секунды обдумывая, признаваться ли в том, что воспоминанием одним ее больной мозг никогда не ограничивался. — А потом воспоминание зацикливается. Становится… кхм, не совсем правдивым.              Малек слушал внимательно, без привычной сухой скуки в глазах и самодовольной ухмылки. Казалось, он впервые был в чем-то по-настоящему заинтересован.              — И я… В общем, хотела попросить тебя кое о чем.              — О чем же? — Синнер прищурился, слегка наклоняясь вперед.              Одри нервно сглотнула. Едва ли проглотив ком в горле, произнесла даже почти без дрожи:              — Ты не мог бы дотронуться до меня еще раз?              Стыд физически растекся под кожей, прилип к щекам румянцем, и поднять взгляд на лицо Малека сейчас стало для Одри самой неподъемной задачей. Тишина, которая на деле длилась от силы лишь пару секунд, резала ей сердце неизвестностью и топила в ожидании ответа.              “А он, наверняка, только и рад тебя помучить. Уж будь уверена, он сожмет пальцы на твоей шее так крепко, что задушит насмерть”.              “Так ты, дуреха, от этой мысли в полном восторге. Что, не правда, что ли?”              Правда. Еще какая.              — Признаться, Одри, — от голоса Синнера, раздавшегося совершенно неожиданно, девушка чуть ли не подпрыгнула на месте, — У тебя странные методы борьбы с обсессиями. Многих от подобного зацикливает еще больше, но… — он встал с кресла, протянул руку вперед, как бы приглашая взяться за нее. — Кто я такой, чтобы сомневаться в твоих профессиональных навыках, верно? Думаю, стоит… попробовать.              Она почти не раздумывала. Перевела взгляд с лица Малека на его ладонь, и обратно.              “Все. Прощай, рассудок”.              И вложила свою ладонь в его. Боязливо, медленно, будто готовясь почувствовать, как на коже с лязгом сомкнутся зубья медвежьего капкана, но, к удивлению, ощущая в ответ лишь бережное поглаживание по своим костяшкам.              Лукавое ли?              Несомненно.              Мгновение — и Синнер потянул ее на себя. Привлек ближе, убивая расстояние между ними, растворяя его в запахе своего парфюма и этого ебанного вишневого “Чапмана”. Стало жарче, в разы, и вряд ли тут основной причиной был шерстяной свитер Одри, ставший таким невыносимо колючим и плотным, что до одури хотелось избавиться и от него, и от этого неприятного щекочущего ощущения на коже.              Они вдвоем стояли ближе, чем в прошлый раз. Намного ближе: его рука мягко обвила запястье Одри, мучительно медленно сместилась по предплечью на плечо. Прошлась легким касанием через ткань свитера по ключицам, огладила загривок. Придерживая девушку второй рукой за талию, Малек пальцами отодвинул ворот, обжигая прохладой своей кожи разгоряченную шею Одри.              Она судорожно вздохнула. Ощутила, как сердце зашлось в сбитом ритме в момент, когда Синнер ладонью накрыл ее горло, и готова была поклясться, что ее ноги вмиг подкосило.              Глаза в глаза. Не отрываясь, Одри смотрела на его лицо, вглядывалась в ухмылку, такую естественную для Малека, властную, ехидную, и при этом совершенно спокойную, без капли злобы. Лишь со скрытой глубоко-глубоко внутри искрой.              Он определенно умел себя сдерживать. Но кто знает, искры имеют свойство распаляться…              И Одри до жути захотелось это увидеть. Нет, не так. Даже больше: ей захотелось стать причиной его пожара. Стать девочкой не то, чтобы со спичками — с галлоном бензина, щедро льющимся на искры, сжигающим все вокруг и ее саму впридачу .              Малек сжал ее шею не сильно, но ощутимо. Так, будто заигрывал, заманивал в свою скромную на вид ловушку, мол, смотри, тут совсем не страшно и не больно, тут хорошо — кидайся смело в омут. Но выбор, который он давал, был лишь иллюзией: исход один — Одри суждено было стать марионеткой в его крепких руках.              “Как будто это плохо”.              А она лишь за. Скажи ей кто-то пару лет назад, что за прикосновение своего преподавателя она будет готова поступиться собственным разумом — ответила бы, что спросивший ебнутый.              Малек сильнее надавил большим пальцем с правой стороны шеи.              “Он что, пульс твой нащупывает?”              — Ну, как? — тихо и бархатно произнес он. — Помогло?              “Ебать, если бы! Только сильнее циклить начало. Чертила, знал же все и предупредил даже…”              “Я тебя умоляю, ты сама на это напросилась”.              В ответ Одри сумела лишь покачать головой из стороны в сторону. Слова застревали в горле от волнения.              — Ладно, колись, — Синнер ослабил хватку, но руку от Одри убирать не сильно спешил: задержал ее на шее, а затем мягко обхватил подбородок, чуть приподнимая. — Про таблетки соврала?              У Одри аж глаза округлились. Как он, мать его, понял?              — Не смотри так. Оно было ясно с самого начала, — Малек чуть склонил голову в бок. — Вопрос только, зачем?              Одри поджала губы, опустила взгляд. Ответила почти шепотом:              — Не знаю… Наверное, искала повод увидеться.              “Господи, блять, как же тупо…”              Тихий рокочущий смех Синнера, казалось, пробрался прямо в черепную коробку.              Его ладонь огладила левую щеку Одри.              — Глупая. Тебе повод для этого не требуется. Можно просто позвонить.              В груди что-то треснуло, разлилось приятной теплотой по органам. Непроизвольно девушка улыбнулась, обратно поднимая глаза на Малека.              “Какой же ты, блять, красивый…”              — Спасибо, конечно, за комплимент, но, неожиданно, не знал, что ты и материться умеешь…              “Стоп…”              “Что?”              “…”              “Только не говори, что ты это сейчас вслух сказала”.              Одри открыла рот, чтобы оправдаться, сказать, что оговорилась, но язык будто связало тугим узлом — настолько он стал неповоротливым, что ни слова больше не сорвалось с ее губ.              Зато щеки запылали так, как никогда прежде.              Она, как ошпаренная, неосознанно отшатнулась от Малека и, зажмурившись, словно маленький ребенок, скрыла лицо в ладонях.              — Стыд-то какой, — только и сумела она выдавить из себя.              — Одри, перестань. — Она не видела, но по голосу поняла: Синнер улыбался, делая к ней шаг обратно и восстанавливая то крошечное расстояние. — В этом нет ничего такого...              — О нет, ты не понимаешь…              — Что я не понимаю? Что симпатизирую тебе? — он положил ладони ей на плечи. — Одри, посмотри на меня, пожалуйста.              Она покачала головой.              — Одри. Посмотри. На меня.              Расстановка в его голосе пустила по коже отрезвляющую волну мурашек, и будто ведомая марионетка, она убрала руки от своего лица.              Вот оно! То, чего она так жаждала — кукловода, который будет вести ее. Командира, который прикажет, что делать. Путеводного огня, который укажет ей правильный путь.              “Да неужели…”              От этих мыслей Одри закусила нижнюю губу и робко подняла взгляд.              Хватка на плечах стала чуть крепче. Малек продолжил:              — Дело же не в обсессиях, верно? Не в зацикленных мыслях обо мне, а в чем-то большем?              Она, чуть помедлив, кивнула. Согласна была с каждым его словом.              — Ты сама уже сегодня это произнесла. Стыд. Дело только в нем, не так ли? В том, что все твое детство его вливали тебе в глотку, как яд. Сначала родители с их больной верой, затем Рут, а теперь ты и сама прекрасно натренировалась это делать, — голос Малека стал вкрадчивее, и по мере того, как он говорил, его чертовы пальцы медленно, но верно подбирались обратно к тонкой шее Одри.              — Стыд — это вполне нормальная человеческая эмоция, — найдя в себе последние силы, сумела ответить она.              — Да, несомненно. Но его часто нам прививают, причем против воли, — пальцы достигли плеч, убрали длинные волосы за спину. — Как думаешь, я чего-то стыжусь?              Одри почти не слышала. Прикрыла глаза, млея от таких нежных, но не лишенных смелости касаний.              — Н-наверное..?              — Конечно, стыжусь. Мне есть за что, но это стыд за мои собственные поступки. За то, что сделал я сам, а не за, что сделали со мной. И уже тем более, не за то, кем я являюсь.              “Твою мать, он реально тебя видит насквозь…”              Одри распахнула глаза.               Мысли таяли, не успевая толком сформироваться.              “Как же он близко…”              Снова обвивающее касание на шее. Требовательное, не дающее себя проигнорировать.              — Ну же, Одри. Отбрось этот привитый стыд и ненужный страх. Скажи, чего ты желаешь?              “Какой легкий вопрос… с совершенно предсказуемым ответом”.              — Здесь и сейчас, чего ты хочешь по-настоящему?              Слова слетели с губ как будто сами по себе. Словно кукловод вытащил их наружу собственными пальцами, и ебанный боже, на них точно виднелись два знакомых кольца:              — Я хочу… тебя.              Секунда молчания наполнилась тяжелым дыханием. Причем не только со стороны Одри, но и со стороны Малека.              От напряжения, бьющего по вискам, перед носом Одри начали плыть искры. Ее немного повело в сторону, на глаза упали волосы.              “Раз-два-три-раз-два-три”.              “Ты дыши только, а то неловко будет сдохнуть прямо сейчас”.              — Вот видишь, Одри, — наконец произнес Синнер, придерживая девушку и медленно поднимая ладонь к ее лицу: легким, почти неощутимым движением он убрал выбившуюся прядку за ухо. — Немного смелости, и все твои желания воплотятся в реальность.              Мир вокруг перестал существовать. Сократился до какого-то жалкого квадрата метр на метр и схлопнулся в три секунды.              Раз — Малек прижал Одри к себе.              Два — горячее дыхание опалило ей подбородок.              Три — его губы наконец впились в ее.              Долгожданно. Отчаянно. Нужно, словно воздух. И так, еб твою мать, хорошо.              Мысли пропали подчистую. Голос, то и дело переговаривавшийся с Одри в ее голове, наконец заткнулся, позволил ей насладиться тем, чего она так долго хотела. Позволил беспамятно растечься в руках Синнера, жадно и властно сжимающего в своих объятиях.              Его широкая ладонь вернулась на место, обратно на женскую шею, а поцелуи наполнились таким жаром и огнем, что Одри точно могла гордиться собой: пожар в этом холодном и сдержанном мужчине она точно сумела развести.              Выгнувшись навстречу, она по наитию прильнула к Малеку всем телом, запустила пальцы в его волосы. Он же в свою очередь, одной рукой продолжал держать за шею, а второй бесстыдно спустился ниже, обхватывая и слегка грубовато сжимая внешнюю сторону ее бедра.              С губ Одри слетел первый томный вздох, и Синнер даже сквозь заглушающий поцелуй довольно ухмыльнулся.              Живот от этого начало тянуть еще сильнее.              Все завертелось вокруг смазанной каруселью, а ощущения от прикосновений возводились в какой-то дикий абсолют, заставляя Одри окончательно и бесповоротно потеряться. Потеряться в этих почти животных укусах на своих губах, в сжимающей нехватке кислорода, в жаре чужого дыхания напротив. Внутренности будто заплясали канкан, когда контрастно прохладная ладонь Синнера постепенно проникла под свитер и крепко сжала Одри за талию.              Она закатила от удовольствия глаза, лишь на секунду оторвавшись от губ Малека. Выдохнула, беспомощно цепляясь за его крепкие плечи, а сам он, тем временем, без устали продолжал покрывать все ее лицо поцелуями: щеки, скулы, лоб… все так одновременно и горячо, и до трепетного осторожно, бережно, что от рассудка ровным счетом ничего не оставалось.              Рука Малека, до этого сжимавшая Одри шею, ослабла, спустилась к так уже заебавшему вороту свитера. Оттянула его до максимума, обнажая тонкую кожу.              Дыхание перехватило, но сразу сообразив, Одри слегка наклонила вбок голову, беспамятно подставляя Синнеру шею.              Его губы изогнулись в ухмылке:              — Какая умница. Быстро поняла.              Награда за смышленость — красный цветок засоса. Один, второй, третий… Они расцветали на ее шее медленно, постепенно переливаясь от слегка розоватых до глубоко багряных. Завтра, наверное, придется или надевать что-то с высоким горлом, или прибегать к помощи тонального крема, иначе вопросов от неземных коллег точно будет не избежать, однако, сейчас Одри было, грубо говоря, похуй.              Она уже мало что соображала, когда Малек потянул за край ее свитера — ни мыслей, ни воспоминаний, ни размышлений.              Сплошная пустота, которая сейчас значила лишь свободу. Не безмозглое ничто и холодное бездушие, а отсутствие стыда и тревоги.              И это было просто невероятно.              Не думать ни о чем было приятно, но физически Одри, напротив, хотелось ощущать все — каждой клеточкой, каждым атомом своего тела хотелось запомнить этот момент до самых незначительных мелочей              Растаять, раствориться во всем безумстве, как лед в стакане виски…              — Блять… — сорвалось с ее губ.              Одри больше не имела ни малейшего желания медлить — уж слишком долго она ждала и сдерживала на привязи собственные фантазии. Настало время воплотить их в жизнь.              Одновременно с тем, как Синнер стянул с нее верх, Одри потянулась к пуговицам на его рубашке, стала судорожно расстегивать, отвечая при этом на требовательные поцелуи со всем жаром и пылкостью. Пальцы, правда, дрожали так жутко, что ни одна ебанная застежка не поддалась, но возбуждение и, черт возьми, азарт от этого только нарастали.              Самостоятельно раздеть Малека уже стало делом принципа, когда он внезапно, прямо между выдохами подал голос:              — Помочь?              — Нет, — ответ такой же прерывистый, губы в губы. — Сама хочу.              — Какая принципиальность…              Одри коротко улыбнулась — самая верхняя пуговица наконец вылезла из петельки.              Но долго радоваться этой маленькой победе ей не позволили: Синнер, сверкнув потемневшим взглядом, неожиданно запустил руку в ее волосы и слегка оттянул, заставляя прогнуться, откинуть назад голову.              Такое уязвимое положение — выгнутая и зажатая, без верха, в одном лишь бюстгальтере и юбке, задравшейся до неприличного высоко. Перед мужчиной с, очевидно, садистскими наклонностями, так еще и без капли страха и зажатости на уме и сердце.              Не верилось. Одри, правда, самой не верилось в то, что это была она. Столько лет ее учили пресловутому целомудрию, столько лет вбивали в голову мысль о грешности собственного тела и столько лет она сама себя гнобила, считая, что источник проблемы не в ебнутом мире вокруг, а в ней.              Столько лет чертового стыда, ощущения себя прокаженной и неправильной — и все наглая ложь, которая начала исчезать, стоило Малеку только появиться на горизонте. С самого дна ее подсознания он вытаскивал наружу все якобы мерзкое, якобы уродливое и грешное, и показывал, что, на самом-то деле, оно таким никогда и не являлось.              Не плохая. Не изуродованная. Не испорченная.              Неужели… свобода?              — Мне нравятся твои принципы,— Малек наклонился, не ослабляя хвата, любовно провел носом по изгибу ее шеи, оставляя на коже горячий след от дыхания. — Но давай ты будешь показывать их в следующий раз. Сегодня вести буду я.              — «Следующий раз?» А он что, будет? — сглотнув спросила она, ощутив, как жар прокатился у ее виска.              Следующий раз.              Еще раз.              Блять, что? Она точно не спит?              — Ох, Одри, — она не видела, но ощутила, что Синнер ухмыльнулся, и от этого по коже побежали мурашки. — Если это твое желание, то я готов воплощать его хоть сотни, хоть тысячи раз…              “Твою мать”.              Малек губами мазнул по уху Одри, чуть сильнее потянул за волосы, вынуждая прогнуться еще больше, и по-издевательски медленно стал зацеловывать: прильнул к венке на шее, слегка оттянул зубами кожу, оставляя розоватый след на открытой части груди, а потом, будто извиняясь, — что, казалось, полностью противоречило всему его характеру, — стал зализывать места укусов.               От этих по-странному нежных, с толикой садизма ласк Одри бросило в жар. Это все уже смахивало на настоящую пытку, будто Синнер специально тянул время, желая лишь ввести Одри в тупое исступление, но никак не продолжить дальше. Похоже, ему приносило искреннее удовольствие смотреть на то, как она металась из стороны в сторону от возбуждения, как еле держалась на ногах и цеплялась за его плечи, словно за спасательный круг.              Мгновение — и его руки почти молниеносно подхватили Одри под мягкие бедра. Чувствуя, как резинка чулок стала пережимать кожу, она интуитивно обхватила его торс ногами, и дыхание тут же перехватило.              Их лица оказались на одном уровне, и было невозможно не заметить — в светлых, безжизненно серых глазах Малека плясали черти.              Его слова ощутились на коже, пробрались прямо под ребра:              — И куда же тебя обычно заводят твои… обсессии?              — Ч-что ты имеешь в виду?              — Ну… — потянул он, в очередной раз поцеловав Одри и легонько оттянув нижнюю губу. — Кровати у меня в кабинете нет, так что… Куда?              Одри пару раз моргнула, слепо оглядела кабинет. Внутри, однако, уже четко знала, какой даст ответ, потому что прокручивала эту сцену у себя в голове уже сотни и тысячи раз. Фантазировала, мечтала, даже не надеясь, что когда-то ее пошлые мысли станут осязаемы.              Нервно сглотнула. Ответила тихо, будто даже стесняясь:              — Кхм… На стол?              Глаза напротив недобро блеснули.              — На стол, так на стол.              Она даже выдохнуть не успела, как оказалась зажата между гладкой деревянной поверхностью и грудью Малека. Его губы заново смяли ее, языки жарко и влажно сплелись. Трепетно постанывая, Одри пыталась ответить на каждое касание, посылающее по ее телу самый настоящий электрический ток: она сдавливала, царапала спину Синнера через хлопковую ткань его рубашки, не отставая, кусала губы и вела языком тонкую дорожку по его напряженной шее. Сжималась в его ладонях от предвкушения, прогибалась в пояснице и чувствовала, как внизу живота становилось тяжело.              Секунда за секундой возбуждение раскрепощало Одри, вздохи становились громче и откровеннее, и судя по веселой улыбке Малека, ему это очень нравилось.              — Правильно, Одри, умница, — произнес он, отпрянув и выпрямившись: он стоял, нависнув над ней, одна нога заведена между ее. — Чем громче, тем лучше.              — А если твоя секретарша услышит? — она невольно покосилась на дверь кабинета. — Ты дверь-то закрыл?              — Конечно, закрыл. Мы же наконец-то очень близко знакомимся, — широкая ухмылка обнажила белоснежные клыки, а правая ладонь обхватила обе щеки Одри, властно поворачивая ее лицо прямо. — И вообще, какое тебе дело до какой-то там секретарши? Ты должна сейчас думать не о ней, а, как минимум, о себе.              — А как максимум?              — О том, что я с тобой собираюсь сделать.              Голова пошла кругом, когда Малек стал коленом разводить ее ноги шире, полностью вставая между ними. Глазами он обвел хрупкий силуэт Одри еще раз, жадно и голодно прошелся взглядом по талии и бедрам, а когда дошел до груди недовольно покачал головой из стороны в сторону.              — Непорядок, — цокнул он языком и, обхватив щиколотки Одри, за ноги подтащил ее ближе к краю стола. Та как-то машинально привстала на локтях.              В очередной раз поцеловав уже распухшие губы девушки, Малек завел свои ладони ей за спину, ловко и быстро расстегивая бюстгальтер.              — Так-то лучше.              Мгновение — и он, одной рукой обхватив тонкие запястья Одри, завел их ей над головой. Повалил на стол, все так же крепко удерживая, не давая ни единой возможности вырваться, и припал губами к красиво выпирающим ключицам. Чуть укусил, горячими поцелуями постепенно смещаясь ближе к аккуратной груди, то и дело сбито вздымающейся вверх от такой развязной ласки. Языком коснулся затвердевшего соска, очертил его мокрой дорожкой, при этом свободной ладонью сжимая вторую грудь и срывая с губ Одри хриплые, изнемогающие стоны.              Она, казалось, уже совсем не принадлежала самой себе. Весь ее разум, естество, а теперь еще и тело — все это уже было отдано Малеку Синнеру, который буквально упивался контролем над ней. Сжимая ее руки, оставляя красные отпечатки ладоней по всему телу, целуя грудь, он сверкал горящим, пожирающим взглядом, и как будто безмолвно повторял “моя-моя-моя”. И ебанный боже, как же внутри все горело от этой мысли.              Одри пылко целовала в ответ, вжималась всем телом в тело Синнера, явно чувствуя то, как он тоже был возбужден, и в каждом своем выдохе, в каждом своем стоне повторяла лишь одно:              “Твоя-твоя-твоя”.              И это было странно, неправильно, но оттого не менее желанно. Малек, вроде как, всегда давал ей выбор, ни к чему не принуждал, но она самостоятельно из раза в раз упрямо жаждала, чтобы он ей управлял. Совсем нездорово, но Одри осточертело искать самой выходы. Осточертело тревожиться по поводу и без. Ей просто хотелось забыться, передать контроль, отпустить себя и довериться кому-то надежному. Кому-то, кто знает. Кому-то, кто будет рядом.       В какой-то момент Малек снова оторвался от тела девушки, выпрямляя спину и потемневше смотря на нее сверху.              — Знаешь, — он потянулся к пуговицам на собственной рубашке, наконец-то их расстегивая. — А ты же так и не ответила мне на вопрос, который я задал в машине…              — Что..? Боже, Малек нашел, когда вспомнить об этом… — откинув голову назад и тяжело задышав, выпалила девушка, совершенно не замечая, что вместе с рубашкой Синнер стал расстегивать и ремни на своих предплечьях.              — Одри.              Тон его голоса сделался твердым, тембр глубже. Она подняла взгляд: распахнутая рубашка открыла вид на крепкую грудь Малека и напряженные кубики пресса.              — Ответь: ты все еще веришь?              Одри приподнялась. Ответила сипло:              — Я… кхм, я не знаю. Все мое детство меня учили вере, но Бог не помог мне, когда я в этом нуждалась. Ни в детстве, ни пару недель назад…              Она закусила губу. Вспоминать о том, что, как оказалось, небожители были реальны не хотелось. Только не сейчас.              — Хм, — Малек прищурился. — Неужели функция бога лишь в том, чтобы помогать верующему?              — Ну… одна из.              — Что же тогда выходит: ты уже не раз обращалась за помощью именно ко мне, и я успешно помогал тебе. Помогаю сейчас. Не покидаю, — Синнер, загадочно ухмыльнувшись, переложил ремень из одной руки в другую. — Быть может, это делает меня твоим богом?              У Одри в момент захватило дыхание от его слов. Потому что ей захотелось кивнуть, ей-богу, захотелось согласиться.              Но неожиданно даже для самой себя, она лишь оскалилась, и, криво улыбаясь, произнесла:              — Скажи, а ты всегда разговариваешь во время секса?              С губ Синнера сорвался смешок.              — Совмещаю приятное с полезным. Но ты права, надо бы ускориться.              Шею вновь сдавило, но в этот раз не мягкой широкой ладонью, а грубой лакированной кожей и металлической бляшкой. Говорить стало тяжело, губы мгновенно пересохли.              Застежка коротко лязгнула, затянулась крепко, но не лишая возможности вдохнуть, и Малек довольно оглядел девушку.              — Что ж, Одри. Начнем воплощать твои фантазии в жизнь?              Его ладони оказались на ее талии, сжали до красных отметин на коже. Огладили изгиб мягких бедер, и затем задрали юбку прямо до живота, открывая вид на кружево чулок и нижнее белье, которое Синнер тут же поспешил стянуть и отбросить куда-то в сторону. Порыв прикрыться Малек туже пресек на корню, нажимая на плечи девушки и хватаясь за край ремня на ее шее.              Ногой он подкатил кресло к столу и сел. Произнес с совершенно непроницаемым выражением лица:              — Если отведешь взгляд, затяну сильнее.              И свободной ладонью развел ее колени, все еще обтянутые чулками, в стороны.              Искусанные почти в кровь губы Одри беспомощно хватали воздух, руки потряхивало от перенапряжения, а меж ног стало уже так неприлично мокро, что лицо девушки покраснело прямо до кончиков ушей. Не отводить взгляд было тяжело, но это будоражило кровь и возбуждало в сотни раз сильнее: не просто чувствовать, но и видетьто, как Малек сладко потерся щекой, а потом поцеловал внутреннюю сторону бедра, медленно подбираясь выше, заставило сердце сделать щемящий кульбит.              Одной ладонью крепко обвив ее бедро, пережатое резинкой чулок, а другой удобнее натягивая своеобразную удавку, Малек подался вперед, одним широким движением накрывая языком клитор. Из груди у Одри вырвался хриплый стон.              В глазах зарябило. Ужасно захотелось зажмуриться, но как же, приказу своего кукловода она противиться не смелила — все смотрела, на его голову, зажатую между своих ног, и чувствовала, как он, слизав тонкий слой естественной смазки, умело вел то вверх, то вниз, то плавно, то быстро, то из стороны в сторону. Одри почти умирала от контрастов: нежные ласки языка и грубо давящий ей на шею ремень, казалось, никак не могли одновременно принести столько удовольствия.              Но они приносили. Да такое, что глаза то и дело закатывались, а стоны раздавались все громче и глубже, от того, что Малек затягивал ремень и начинал двигать языком энергичнее. Голос Одри уже сипел, как вдруг Малек отпустил “поводья”, притягивая девушку к себе еще ближе и подключая к языку пальцы: теперь он обхватил губами клитор, мягко втягивая его в рот, и размашисто задвигался в Одри двумя пальцами, постепенно набирая темп.              Ощутив что наказания за отведенный взгляд больше не будет, она откинулась спиной на стол, шумно и судорожно выдыхая.              Выгнулась дугой. Запустила пальцы в волосы Малека. Дрожала так, будто ее по-настоящему лихорадило.              Как же горячо, как же влажно и жарко… Ее фантазии, от которых живот и так сводило невыносимо сильно, точно меркли в сравнении с такой реальностью.               Дыхание растворялось в раскаленном воздухе. Хотелось больше, хотелось быстрее, и когда Одри в очередной раз приподнялась на локтях и встретилась взглядом с непрекращающим свои то ли пытки, то ли ласки Малеком, она произнесла одними лишь губами:              — Пожалуйста…              — Что пожалуйста? — хотя он и приподнял голову, пальцами продолжил двигаться. Согнул, задевая внутри чувствительную точку, от чего Одри свела брови на переносице и низко застонала.              — Ну ты же… Ах, ты же сам знаешь, о чем я-я…              — Да, знаю, — резкий толчок пальцами, — но хочу, чтобы ты сама об этом сказала.              Она сжалась. Закатила глаза — непонятно от удовольствия только, или же наигранной раздраженности.              — Малек, п-пожалуйста...              — Что? Не слышу. — дьявольская ухмылка и еще один толчок. Одри, казалось, сорвало крышу.              — Боже блять, Синнер, выеби меня уже!              — Так бы сразу и сказала. Умница, Одри.              От похвалы голова пошла кругом — ей нравилось, когда он ее хвалил. Но не успела она отойти от одного потрясения, как ее ждало другое: Малек, непривычно румяный и разгоряченный, встал на ноги, снял ремень с тонкой шеи и, параллельно скинув с себя прилипшую к коже рубашку, потянул юбку Одри с талии вниз. Мгновение — и ремень с его брюк, натянутых в области паха уже невыносимо сильно, тоже полетел в сторону.              Память перестала исправно работать, голову кружило, как от литра паленого виски, а сердце готово было пробить грудную клетку своим бешеным темпом.              Только сейчас Одри заметила — кольца Малек не снимал. Волосы его были взъерошены, грудь рвано то поднималась, то опускалась от тяжелого дыхания. Хотелось коснуться его, оставить на идеально чистой коже пару (а может и не одну) укусов. Хотелось почувствовать его вес всем своим телом.              Она представляла его обнаженным так много раз, что, казалось, банально не могла удивиться его наготе. И все же глаз отвести она не сумела — настолько он, сука, был хорош собой, настолько влек ее к себе.              Сам Малек, тем временем, успел вытащить из ящика серебристую упаковку презерватива.              — Наслаждаешься видом? — ехидно произнес он, притягивая Одри еще ближе, упираясь в нее бедрами. От прикосновения кожа к коже их разделяло два слоя одежды.              Одри, однако, прикусила нижнюю губу, ощутив, насколько он был возбужден. Кивнула, отвечая на вопрос.              — А ты… я смотрю, тоже подготовился. — добавила она, смотря на то, как Синнер зубами оторвал краешек от упаковки.              — Ну, не тебе же одной предаваться сексуальным фантазиям, — ухмылка острая, кривобокая. — Ноги шире разведи.              Взгляд Одри наполнился предвкушением — Малек, приблизившись до максимума, большим пальцем обвел линию ее челюсти, мягко коснулся губ и провел по ним несколько раз с какой-то душещипательной и бьющей в самое сердце интимностью.              Не обнаженное тело, не член, обтянутый брюками, а чертовы пальцы в кольцах — вот от чего Одри окончательно сошла с ума.              Не понимая, что она вообще делала, она приоткрыла рот. Синнеру, слава богу, намекать несколько раз было не нужно: его палец проник внутрь, нажал на кончик языка, и Одри почти что робко обхватила губами его фаланги. Глаза при этом не отрывала от его лица.              — Ох, не могу перестать хвалить тебя, Одри. Какая же ты… — Малек тяжело вздохнул. — Красивая. Податливая… Послушная.              — Тебе же нравится? — пьяно выпалила девушка, выпуская его палец.              — Несомненно. Чулки в особенности.              Одри залилась краской. Заметил, значит.              — Докажи.              Губы Синнера опасно изогнулись.              — О, я тебе это докажу. Даже не переживай.              Руки грубо обхватили Одри за талию, переворачивая одним резким движением на живот и прижимая ее к столу. Следом одна ладонь крепко сжала ей шею, вынуждая прогнуться в пояснице и приподнять бедра выше.              Миг — на левой ягодице загорелся красный отпечаток ладони, а звук шлепка звонко раздался по комнате. Затем второй, третий…              Одри зажмурилась от резкой боли, машинально дернулась, пытаясь отпрянуть, но затем тут же вернулась на место.              — Правильно, моя послушная девочка.              У Одри выбило дыхание из груди.              Его.              Его…              ЕГО.              Руки Синнера в какой-то момент полностью оторвались от Одри, вызывая у той недовольный стон, но в следующую же секунду вернулись на место: нетерпеливо сжали грудь, огладили талию и жарко прошлись по ягодицам.              — Давай, Одри. Чем громче, тем лучше. — на ухо прошептал Малек, упираясь своим твердым членом между ее ног.              Первый толчок был медленным, мягким, дающим Одри вздохнуть и привыкнуть к давно забытому ощущению. Внутри все замерло на мгновение, а затем, стоило Синнеру только начать двигаться, вспыхнуло и стянулось внизу живота тугим узлом. Стоны один за другим посыпались с губ девушки, но что было неожиданным, они также стали слышны и со стороны Малека: он стонал глухо, низко, больше утробно, но от каждого такого звука Одри возбуждалась еще больше, лишь сильнее подмахивая бедрами.              В просторном кабинете стало невыносимо душно, воздух пропитался жаром и потом. Малек, постепенно наращивая темп, вбивался внутрь Одри во всю длину, шлепал ее по заднице, все не прекращая шептать ей на ухо о том, какая же она умница, и тянул за волосы. А сама Одри уже не контролировала себя, не понимала, кто она и что вообще с ней происходило — были лишь ощущения, сконцентрированные промеж ног и на кончиках пальцев, и хлюпающие звуки с безбожными стонами, заставляющие терять голову. Прикрыв глаза, Одри извивалась змеей в сильных руках Малека, чувствовала его вес, навалившийся сверху, и текла еще сильнее. А уж когда он спустил одну руку по ее животу вниз и кругами стал стимулировать снаружи, стало ясно — долго она не продержится.              И так оно и было. Малек, судя по всему, тоже ходящий по грани, ускорился раза в два, придавил Одри грудью к холодной поверхности стола и до красных отметин сжал ее бока в ладонях. Толчки стали резче, глубже, и вместе с жгучей болью они приближали момент эйфории. Страсть, непреодолимое влечение и, еб твою мать, даже скрытые под всей этой дикостью нежность, забота и их взаимный нездоровый альтруизм — все это смешалось в одно целое, неделимое, и удовольствием разорвалось в животе.              Одри громко всхлипнула, задрожала всем телом, обмякая в руках Синнера. Неконтролируемо сжала кулаки, чувствуя, как ее внутренности свело сладкой судорогой, а ноги начало потряхивать от мощного оргазма. Малек же всеми силами пытался его продлить: сделав еще пару глубоких толчков, он, протяжно выдохнул и закончил следом, но пальцами все также продолжал давить Одри на клитор.              — Х-хватит, Малек, п-прошу. — застонала Одри, спиной выгибаясь и прижимаясь к его торсу.              — Волшебное слово?              “Садист чертов”.              — Пожалуйста!              — Ну, какая же умница…              И наконец отпустил.              Одри обессилено рухнула вниз, чуть не упав со стола, но, благо, Малек успел подхватить ее за талию. Придвинув кресло ближе, он сел, утягивая девушку к себе на колени, мягко обнял за плечи и начал нежно целовать ее румяное лицо.              Кровь шумела в ушах, тело постепенно расслаблялось, а на душе стало так спокойно, так безмятежно, что двигаться и бежать от кого-то не было никакого желания. Хотелось просто остаться здесь, вечно обнимать этого неожиданно чуткого и ласкового мужчину, таять от его похвалы и чувствовать себя так… наверное, счастливо?       Это же счастье, да? Чувствовать свободу от тревоги, от стыда, от вечного самобичевания. Не волноваться, дышать ровно, полной грудью, забывать о страхе хотя бы на пару часов и просто, черт возьми, помолчать. Особенно, у себя в собственных мыслях.              Одри не знала, что такое счастье, но сейчас, ей, казалось, что именно таким оно и должно быть.              Телефон Малека прозвонил уже раз пять, но ему было все равно: после третьего сигнала он просто выключил звук и продолжил дальше убаюкивать девушку в своих объятиях.              Одри вжалась в его грудь: сердцебиение в его грудной клетке было оглушающим.              — Это… это было странно. — выдохнула она, проводя указательным пальцем по подбородку Синнера.              — О, только не говори, что жалеешь, — он, казалось, горько ухмыльнулся. — Разобьешь мою веру в собственную проницательность.              — Нет, нет! Я не об этом, — она закачала головой. — Я больше о том, что совсем не ожидала, что… влечение окажется взаимным.              Малек коротко и глухо рассмеялся.              — Еще бы оно оказалось невзаимным. Ты очаровательна в своем незнании собственной красоты, причем как внешней, так и внутренней, — не отпуская Одри, он потянулся к верхнему ящику стола, вытащил сигареты с зажигалкой и быстро подкурил, — В любом случае, мы с тобой, как минимум, проверили твою теорию об обсессиях.              “Ха-ха, эксперимент, очевидно, неудачный”.              Одри смущенно поджала губы, а затем выхватила из его пальцев сигарету. Коротко затянулась, выпуская привычно вишневый дым прямо в лицо Синнеру.              Спросила, чуть прищурившись:              — А тобой что, двигал лишь научный интерес?              — Пф, нет, конечно. А вот насчет тебя я не уверен. Кто тебя знает, может ты просто хотела совратить своего профессора. — вернув сигарету, ехидно произнес Малек.              Одри хитро улыбнулась, приблизилась лицом к губам мужчины, но осталась на достаточном расстоянии, чтобы не слиться в поцелуе:              — Возможно, ты забыл, но мы не в университете. И ты мне больше не профессор.              — Да? А кто же тогда?              Она закусила изнутри щеку.              “Бог. Твою мать, да, ты мой ебанный Бог, и я вообще не хочу, чтобы это менялось”.              Но с губ сорвалось лишь:              — Надеюсь, что кто-то важный.              Малек ласково коснулся ее щеки. Поцеловал так трепетно, что грудь сдавило от невысказанной нежности.              — Это взаимно, Одри. Ты тоже ужасно важна для меня.              Она искренне заулыбалась и обняла его крепче.       Сейчас она была счастлива.                     

      

***