По ту сторону тьмы

      Переполох. Это единственное хоть сколько-то подходящее слово, которым было возможно охарактеризовать то, что происходило в крысах. Уж слишком много потрясений и потерь успело произойти за столь до безумия короткий срок. И Марину это только злит. Всячески выводит из себя. Да ещё и из-за кого. Из-за какого-то глупого мальчишки и несусветной правой руки, которая решила всех бросить на произвол.       Последнее выбешивает ещё сильнее. С такой лёгкостью. Без особых усилий. Взяла и обвела всех вокруг пальца. И после всего произошедшего даже достойно по заслугам получить не смогла. Так, отделалась небольшими шрамами. И, быть может, уже сейчас повсюду носится и ни о чём не думает. А у Цветаевой такой привилегии нет. Ей нужно работать. Выхаживать Достоевского. Пытаться поддерживать хоть какой-то порядок в организации, что, считай, лишилась почти двух своих опор. И выполнять всё то, до чего у этой нелепой старшей руки так и не дошли. — Как босс?       Вздрогнула от чьего-то мужского голоса. Взгляд в сторону звука. Почти сразу же успокоилась. Ведь на то, чтобы бояться его носителя, нет совершенно ни единой причины. Молодой человек. Приглушённо алые волосы, что вечно забывали хоть немного уложить, из-за чего те обычно выглядели всегда малость неопрятно. Карамельно карие глаза, что создавали некоторое обманчивое впечатление, будто у того, кто ими обладал, могла бы быть какая-то детская непосредственность и, быть может, даже несмышленость, и что никак не сочетались с постоянным чуть отстранённым и уходившим в себя взглядом.       Эдуард Асадов. Его нахождение в крысах находили чуть странным. И, к тому же, до такой степени, как многим казалось, с настолько бесполезным даром в виде возможности влюблять человека в себя или кого-то другого. Так ещё и с множеством оговорок и условий, что заметно усложняли применение данной способности. Толк от него почти что равнялся нулю. И вечная отстранённость от всех остальных только добавляла вопросов и сомнений, для чего же именно его здесь держали. — Не в самом лучшем состоянии, — выходит только выдыхать, дабы окончательно не сойти с ума, — Из-за этой блондинистой идиотины столько проблем. И Тигр этот ещё.. — Марина прикусывает губу. — И почему ты не можешь просто посмотреть на него, чтобы он снова влюбился в того, кого необходимо? — Моя сила не может так работать, — слабо улыбнулся, — Любовь — это что-то личное, не подступное для чужих лиц.. — На человеческом языке можно? — Нельзя заставить испытывать чувства к кому-либо, если в сердце уже поселился кто-то особенный, — юноша о чём-то задумался, — Дарья Аркадьевна наверняка придумала бы, что делать.       Опять эта идиотка. Всегда она. Марина тут пытается удержать всё, что так долго строилось, наплаву, а ей что в ответ? Очередное упоминание той, кто решила наплевать на всех и уйти в закат. Вот так легко. Без единой муки совести. И даже после ухода этой старшей Цветаеву никто и близко не воспринимает за кого-то стоящего и достойного той роли, что была у Донцовой. Всё вместе раздражает. Морально выбивает воздух из груди. — Она всех бросила, — начала скрежетать зубами, — Мы не упоминаем её имя, понятно? Хочешь, чтобы Фёдор решил отказаться от обещания, что дал тебе, а ты так никогда и не вернёшь свои тупые воспоминания? Тогда я лично проконтролирую это, даю слово, — вдруг некое осенение, — Подожди-ка.. Значит, нужно всего лишь найти кого-то без пары или влюблённости, и тогда эта штука сработает? — Технически, да?? — Замечательно, — Марина улыбнулась, — Проследи за тем, чтобы Достоевскому обработали раны, а то знаю я вас. — А чем займёшься ты? — Тем, что не сделала эта блондинистая дура, — закатила глаза, — Нам нужен информатор, который будет искать информацию без пререканий. — Кандидаты-то имеются? — Уже давно нашлись..      

***

      Жизнь уже давно перестала иметь хоть какое-то значение. А тревожность росла с каждым днём. Идиотское чувство наживы с азартом. Идиотская наивность. Идиотская идея зарабатывать деньги с помощью продажи информации. Идиотское абсолютно всё, чем Аня Ахматова только могла заниматься в своей жизни последние пару лет.       Проклинать собственную способность, позволяющую узнавать необходимые сведения из любого источника, будь то книга, газета, интернет или даже дневник, с оговоркой на то, что самой Ахматовой нужно было иметь чёткое представление о том, что необходимо найти, хотелось всё больше. И ведь шло поначалу действительно всё не так уж и плохо. Ровно до того момента, когда пришлось узнать того, кому дорогу переходить никак не следовало. Фёдор Достоевский. Мало того, что Ане никак не заплатили, что неимоверно приводило в ярость, так ещё и зачем-то нагнали каких-то непонятных людей, что наверняка относились к преступному миру и которых она до этого и знать-то не знала.       Попытки жить в вечных бегах, как и ожидалось, не привели ни к чему хоть сколько-то хорошему или стабильному. Лишь вечный страх быть убитой от рук невесть кого, который со временем перерос в панику, что захватила разум полностью и перекрыла кислород возможности размышлять взвешенно или рационально.       Разлепив глаза, пытается сложить в голове всю картинку. Последние несколько недель прошли в муках и постоянных железных оковах по всему делу, будто бы она и не человек, а вещь, так, товар, которым можно распоряжаться, как кто-нибудь посчитает нужным. Так ещё и единственное средство самообороны, столь любимой и дорогой кинжал, оставшийся тем немногим, что остался от кого-то близкого и дорого, тоже изъяли. Как же всё отвратительно. Однако, быть может, и хуже стать уже и не может. — Вижу, ты наконец проснулась, — голос Цветаевой стал пугать ещё больше от осознания некоторой неизвестности.       Марина только смотрит на неё, всячески осматривая Аню с головы до ног. Господи, какая же она ещё маленькая. Лет больше шестнадцати и близко не дашь. Да и эти чёрные густые волосы, собранные в два хвостика. Маленькая косичка сбоку. Кое-как покромсанная чёлка, которую Ахматова наверняка стригла себе сама. Запястья крепко перевязаны верёвкой. В сереньких глазках — невыносимый страх с болью, что вот-вот выплеснется наружу. — О-отпустите.. — шёпот срывается на крик. — Отпустите! Я-я.. Я никому не скажу! И-и.. Никогда больше не займусь этим.. Прошу.. Прошу, отпустите! — резкий хлопок по лицу. Так легко отделаться не выйдет. — Прекращай верещать и слушай, — голос у Марины твёрдый и жёсткий, — Человек, которому ты продала материалы, очень влиятелен. Поэтому я даю тебе выбор — либо ты работаешь на нас, добываешь любую информацию и выполняешь все поручения без пререканий, а все те полудурки от тебя отстают, либо я лично проконтролирую, чтобы перед смертью тебя пустили по кругу и выпотрошили все органы. Рекомендую выбирать первое.       В голове проносится то немногое количество ругательств, которое были известны Ани за её столь непродолжительную жизнь, прерывать которую никак не хотелось. Наверняка заставят заниматься откровенной грязью, раз эта девушка позволяет себе подобные выражения. Ничтожество. Такая жалкая. Беспомощная. Бесполезная и невыносимая. Слабая точно и без поворота. Готова ухватиться за свою тупую тушку, лишь бы только не убили. И постоять-то за себя никак нельзя. — С-согласна.. — дрожь по-прежнему проносится по всему телу. — Я согласна, слышите! Т-только-о.. П-прекратите! Развяжите.. — взгляд мечется из стороны в сторону. — И клинок.. Верните клинок.. Пожалуйста.. — Если будешь всё делать правильно, то подумаю над этим, — с рук наконец слетели тугие верёвки, — Предателей и всех остальных грешников здесь прощать никто не станет. Ты меня правильно поняла? — Всё будет исполнено..