По ту сторону тьмы

***

— Ты точно в порядке? Успела отойти?       Этот вопрос Дашу только корёжит. Ведь из-за него в воздухе вновь нависает напряжение. Отлично видит в глазах Дазая некоторое волнение. Чем-то схожее с переживанием, что ли. Да таким, будто бы он и впрямь чувствовал себя виноватым за что-то произошедшее. Но вместе с этим в его взгляде чувствуется и раздражение. Словно немо злится и, быть может, даже хочет поругаться, но каждую секунду вынужден себя останавливать, дабы не вывести диалог на ещё одну идиотскую ссору. Однако этакий не озвученный конфликт между ними двумя так никуда и не девается.       Тоже хочет выдать какую-нибудь колкость или гадость. И, возможно, попытаться оправдаться за своё поведение. Потому что сама всё понимает. Понимает, что не права. Поступила тогда глупо и в какой-то степени даже бездумно. И если Осаму захочет упрекнуть её за подобное решение, то будет прав. Абсолютно и во всех аспектах. И в мыслях Донцова, конечно, с ними-то и спорить не станет. Но в реальности это так логично и просто работать не может. Будь проклята эта её идиотская гордость, что иногда так и норовит вырваться и задушить Дашу, как можно сильнее. Будь прокляты тревожные мысли, так сильно подпортившие им всё. Будь проклято то, что вообще успело произойти.. — Всё хорошо, да.. — только кивает головой в ответ. — Давай поскорее разберёмся с новой жертвой и в этот раз постараемся выйти на Волкова. — Ну, если ты снова будешь со мной разговаривать, то, конечно, ничего и не случится, — жмёт плечами, а в голосе всё равно проскальзывают какие-то ноты досады. — Осаму, если тебе так сильно приспичило выесть мне все мозги ложечкой, то, будь добр, найди время для этого как-нибудь потом.. — пытается подавить едкую горечь. — И желательно перед тем, как попытаешься что-нибудь сделать со мной, — гонит дурацкие мысли прочь, — Проехали уже.. Так, та девочка. Хикэру, кажется.. Матери нет, на отца попытались напасть.. — Ты специально тратишь время и пересказываешь всё, что мы оба видели и слышали, до того, как пришли сюда? — Ну, тогда и сам предлагай идеи, как её вывести из под действия способности Волкова, если ты такой мистер всезнайка, — огрызнулась и начала осматривать тело ребёнка, забирая микронаушник себе, — Я надеюсь, ты хорошо умеешь выдумывать на ходу и рассказывать детям сказки?       Да, хочется на неё злиться. Быть может, позволить себе перейти черту и сказать ей пару грубых слов. На пару мгновений проскальзывает невыносимое желание как-нибудь неожиданно выругнуться, как это обычно делает Даша. Но её нестандартные пути решения проблем. Ход мыслей, который Дазай сам далеко не всегда способен уловить или понять, как того бы требовалось. Это всё равно продолжает завораживать и удивлять. От чего и решение сорваться на очередной план Донцовой превышает всё то плохое и гадкое, что успело произойти и заставляло их обоих по-тихому собачиться.       Даша только мысленно загибает пальцы и всячески молится на то, дабы они не переругались случайно ещё больше. И дёргающийся глаз с мигренями, что наверняка в ближайшие пару часов её обязательно нагонят. Однако в этот раз иначе. От тех добрых и дружеских подколов не осталось же и следа. Теперь от всех слов, произнесённых Осаму, веет только злобой и раздражением. Столь невыносимым желанием задеть. Да посильнее. Пообиднее, мать вашу. Отчего и выходит только настраивать саму себя на лад, только бы они случайно не поубивали друг друга.       Лишь бы снова понимал все её решения и намерения с полуслова. Как и она его, собственно. Вновь переговаривались бы только благодаря всего-то одному взгляду. В моменте бы улавливали мысли друг дружки, что не требовали долгих или хоть скольких-то разъяснений. Вписывались в абсолютно любую авантюру. Даже если та на долю мгновения покажется кому-нибудь другому невыносимым сюром, что никак не стоит свеч. — Та-ак, не беспокойся, мы тебя вытащим, — Даша сбивчиво тараторит, — А пока у меня появилась новая история про обезьянку и забинтованного жирафика. В одном волшебном лесу проживало множество животных, что объединялись в своеобразные группки. И одна из группок захотела получить власть над всеми остальными и над порядком во всём их мире, в принципе. Ею управлял жуткий крысиный король, в подчинении которого была обезьянка.. — ..которой абсолютно не нравился её старший, — подхватывает Дазай налету, — Она всё время считала себя глупой, что было абсолютной неправдой, ведь любой другой тупой зверь никогда бы не смог придумать, как обхитрить крысу и сбежать от него, когда кого-то уличили в неверности своему королю. — Потому что она чуть не померла во время своего побега и выжила только благодаря жирафику, которого повстречала в чаще леса. Они пересекались и до этого, в общем-то, но последний никогда не мог узнать имя обезьянки, потому что та очень не хотела допустить его погибели. Однако после того, как она покинула столь гадкое место, с жирафиком они постепенно начали общаться ближе..       Ближе. Просто ближе. Конечно, что Осаму, в принципе, может от неё-то ожидать? Что обозначит их общение как-то иначе? Не дай бог, назовёт его другом? Ну, уж нет. Наверняка нет. Последнее в особенности. Сама ведь сказала, что у неё нет друзей и близких. И обзаводиться ими Даша не планирует ни при каких обстоятельствах. Но, быть может, проблема и не в этом. А в каком-то необъяснимом напряжении, которое временами выбивается наружу и причины которого известны только ей одной. Только вот сам он обо всех этих неувязках никак не в курсе. И что ещё ужаснее — и близко предположить не может, в чём же именно там было дело. А Донцова держит в себе. Копит и копит. Но не говорит. Ни разу. — Совершенно неведанным для других образом у них получилось найти общий язык, хотя жирафик в этом ни разу не сомневался, потому что всегда знал, что обезьянка — та ещё совершенно необыкновенная личность. И они начали пытаться остановить группировку злобной крысы, пускай и не всегда были согласны, пока пробовали придумать план, что именно им нужно делать в тот или иной раз..

***

«Однажды обезьянка и жирафик принялись разгадывать новую загадку, чтобы помочь остальным зверям..» — Собаки.. Ну, почему всегда собаки? — Дазай только чуть нервно скрежетал зубами. — И кто из ваших только додумался до них? — Ну-у, я? — посмотрела на него, чуть покосившись. — Ой, ну, прости, пожалуйста, что два года назад у меня мысли были чуть-чуть другие, знаешь, — случайно прикусила губу, — Не ной. И вообще, Ому, собаки — это очень верные существа, они очень умные и преданные, и.. — Вот именно это я в них и терпеть не могу, — пару раз мотнул головой с негативом, — Они из-за этого и глупые.. И имеют несчастье привязываться к хозяину, даже если тот плохо с ними обращался и явно оставил на произвол судьбы.       Не находит ни единого слова, которым можно было бы возразить. Сама ведь и впрямь как собака. Только уже явно одичавшая и забитая. Отчего и вверять всю себя кому-либо боится. Не считает верным. Но почему-то в голове из раза в раз всё чаще проскальзывает мысль, что Даша одной-то быть и не хочет. Ей страшно и самой же больной от этого гадкого одиночества. А с Осаму она впервые за четыре года себя таковой не чувствует. И этому удивляется ещё больше. Совсем размякла, что ли? — Ладненько, пора что-нибудь с ними придумать, — гонит все ненужные мысли прочь, — Пистолетом наделаем слишком много шума, только если ножом попробовать тог.. — Без лишнего насилия, Дон-дон. — Ты на до мной издеваешься, да? — тяжко вздыхает. — Одежду снимай тогда. — Что, прости? — Плащ, говорю, снимай свой и мне его давай, — попутно лишает себя пиджака и передаёт его Дазаю, — Надо хотя бы попытаться запахами их запутать, если уж мы действуем мирно. — Это что такое? — случайно находит в одном из карманов её одежды шприц с какой-то жидкостью. — Снотворное, — отвечает и попутно разминает запястья, — Для крайних случаев там. Если вдруг что-нибудь пойдёт не так, не знаю.. Пошли уже.       Времени так и норовит засмеяться от вида Осаму, держащего её пиджак в руках просто по причине того, что тот предмет гардероба был в какой-то степени мал для него. Впрочем, и сама Донцова не сказать, что выглядит слишком серьёзно в плаще, что явно был слегка великоват для неё. Черепная коробка невольно прокручивает воспоминания о той самой ночи после пыток. Всю дорогу до дома ведь тогда пришлось проходить в этой вещи. Кажется, даже тепло было.       Смех. Извечное желание лишний раз улыбнуться, которое теперь так часто её преследует. Ещё и так по-настоящему. По-живому. Искренне. Так, как сама Даша не делала уже очень давно. Уже четыре года. Потому что не могла. Потому что забыла вовсе. Всегда считала неуместным. А когда Дазай бесцеремонно и совершенно негаданно ворвался в её жизненную рутину и сбил всё, к чему она сама привыкла, уголки губ приподнимались сами по себе и образовывали улыбку, которая с каждым разом становилась всё ярче.       Выдыхает, когда самая гадкая часть с дорогой была кое-как была преодолена. Вдумчиво осматривается по кругу. Пытается сориентироваться в пространстве и что-нибудь придумать. Тихо злится на саму себя. Мозги же должны лучше и быстрее работать в экстренных и требующих срочных решений ситуациях. А у неё не работает. Вот поэтому и никогда не сможет быть наравне с Достоевским или Осаму. Даже если последний абсолютно всеми возможными способами и правдами будет пытаться убедить её в чём-то ином, что противоречит и всяческие опровергает множество дурных установок в голове. — Ому, а ты знал, что мы с тобой идиоты? — нервно смеётся и поглядывает в сторону непонятных установок и сопутствующих им проводов. — Допустим, что предположения были. — Чёрный и красный — это не про часы, — всматривается в циферблат с отчётом, — А про бомбы.. Твою мать, а.. — в стрессе начинает массажировать виски. — Ну, в случае чего заранее мои поздравления — мы действительно умрём вместе. Считай, почти двойное самоубийство. — В чём подвох? — Ты же понимаешь, что мы оба попадём в ад, и там я в любом случае буду ещё сильнее тебя бесить, да? — пытается хоть как-то разрядить обстановку. — Рубить провода — самый последний вариант, я думаю.. — Табло на шахматную доску похоже, кажется. — Блять, нет..       Донцова шахматы ненавидит. Ненавидит и не понимает. Так последние ещё и из разу в раз навевают воспоминания о прошлом. Уйма бессмысленных и абсолютно бесполезных попыток освоить эту игру с Фёдором. И из раза в раз всё заканчивалось неприятной горечью и гадким осадком в душе. Ещё одно убеждение в собственной растерянности и глупости. И сейчас же. Всё возьмёт и вскроется. И сама Даша. Будет выглядеть плохо. Неумелой. Неидеальной, мать вашу. — Я не умею.. — тихо срывается с её губ. — И? — так искренне не понимает, в чём именно проблема, хотя для Даши это чуть ли не катастрофа. — Если тебе станет легче, то я тоже, по всей видимости, ошибся, и на шахматы это не особо тянет. — Ну, раз перед смертью всё равно не надышишься, то придётся разговаривать, — нервно теребит по плечам пальцами, — Сегодня моя доброта превышает абсолютно все границы, так что с тебя три вопроса. Любых. — А про.. — Да, про бывшего тоже можно, — тут же по его глазам обо всём догадывается, — Мы расстались четыре года назад, так что всё нормально.       Расстались. Всегда так ненавидела, когда Фёдор говорил про них обоих что-то вроде «наши пути разошлись». Ведь звучало это из раза в раз до жути подло. Неправильно и мерзко. И невозможно обесценивающе. Ни черта же это не расставание. Нормальные люди так не расстаются. Да кто угодно так не расстаётся, чёрт возьми. Но язык как-то совсем по-глупому так и не даёт озвучить правду, которую сама Даша понимает и знает. И ни черта ведь ненормально. Лучше бы добили и прикончили тогда, чем всё то, что последовало дальше.       Стыд. Называть вещи своими именами ощущается чем-то гадким. Будто бы всё тело заполоняет едкая слизь, от которой никак не выходит отмыться, сколько бы ты не попытался. Только она ещё и душит время от времени. Особенно, когда проскальзывает это столь глупое желание, попытаться кому-нибудь открыться. Хоть немного. Позволить самой себе на мгновение выдохнуть. Избавиться от всей дури в голове. Но в который раз невыносимо от самой себя. А в других глазах Даша должна выглядеть иначе. Лучше и сильнее. Как угодно, но только не так, как она из раза в раз видит саму себя в зеркале. — Это нормально, что ты тогда разозлилась, — ожидает услышать, что угодно, но определённо не нечто подобное, — И ты не обязана говорить об этом человеке, если сама того не хочешь. Ты никому не обязана. И мне в том числе. — Ты буквально нашёл меня избитой до полусмерти, всю изрезанную, накачанную и с простреленным коленом, — в который раз начинает нервно тараторить, будто бы находясь в некотором трансе, — Конечно, я тебе должна, и.. — Ты никому не должна, — только пугается от того, как твёрдо и серьёзно это звучит из его уст, — Ни мне, ни кому бы то ни было.       И сам Дазай более, чем отлично, понимает, что его слова и впрямь останутся ею не услышанными. Но не потому, что Донцовой нравится страдать или она набивает себе цену. Отнюдь нет. Она себя не знает. И не видит, к тому же. Ни разу не озвучивает вслух. Но Осаму и так видно, насколько глубже она с каждым разом проваливается в океан вины, в который сама же себя и загнала. И последнее даже не пугает. А, скорее, удивляет и изумляет. Почему он может разглядеть в ней всю эту силу и быть поражённым её стойкостью, а сама Даша — никак нет? Это ведь так несправедливо. И, к тому же, до невыносимого неправильно. — Он оказался редкостным гадом, если тебе интересно, — будто бы игнорирует всё то, о чём они говорили ранее, и переводит тему под себя, — Я раньше всегда думала, что любовь должна граничить с сумасшествием. Ведь если всё-таки прислушаться ко всем остальным, то она таковой быть перестанет, — слышится очередной нервный смешок, — И по итогу я сама же на этом и прокололась. — То есть, заставлял тебя он, а виновата ты? — Ну, я тоже, наверное, терзала его время от времени. И, возможно, он был прав, когда говорил, что мне нужен кто-то более твёрдый или жёсткий, потому что я сама не особо-то чуткая или заботливая, — опрокинула голову назад, — Пожалуй, я тогда так вскипела из-за твоих слов просто потому, что между мной и ним всё так резко оборвалось. И я очень много времени жалела и, по правде, продолжаю жалеть до сих пор за всё, что я для него делала. А он этого ни на каплю не заслуживал, понимаешь? Я столько времени потратила впустую.. — в подступающей тревоге начала касаться шеи. — И-и я знаю, что даже если бы мы попытались поговорить по душам, то это бы ничего не поменяло.. А-а.. А кричать в пустоту — тоже занятие глупое. — Тогда покричи на меня. — Ч-чего? — Ты за четыре года ничего ему не сказала, хотя я уверен, что он того явно заслуживал, — этот чересчур убедительный вид только дополнительно выводит из себя, — Поэтому выскажи мне всё, что о нём думаешь. — Господи, ну, какой же ты сказочный придурок, — помотала головой и хмыкнула, — Я не могу.. Потому что я буду кричать всё равно на тебя. А это неправильно. — Ты кричишь на меня почти каждый день, что мы с тобой общаемся. — Я просто эмоционально разговариваю, — с долей наигранности отводит взгляд в сторону,— Ты не видел, как я действительно могу кричать и что именно происходит со мной в гневе. — Ладно, твоя взяла, напугала, — шутливо толкает её в плечо, — Но, по всей видимости, если мы ничего не сделаем, то, правда, окажемся в одном котле, и ты явно не будешь мною довольна.       В который раз рассмеялась. Опять что-то показалось абсурдом. Таким невозможным и совершенно невообразимым ранее. Но при этом настолько же приятным и родным. Странное взаимопонимание и какая-то немыслимая волна, которую никак не выходило поймать с кем-то другим. С кем-то вроде Фёдора. А с Осаму почему-то выходит. И с каждым разом всё сильнее. Донцова сама по себе — тот ещё подарок. Но кто сказал, собственно, что Дазай не является точно таким же неизведанным и запутанным подарком, которого далеко не каждый способен принять и понять? А Даша понимает. Сама не знает как, но понимает. — Ну, почему же, — наклоняет черепную коробку в сторону, — Так хоть поинтереснее будет. Мы сможем раздражать там всех вместе. Тоже неплохое занятие, знаешь ли. — Если выберемся, то после всего, как всё закончится, пойд.. — Не-не-не, если ты хочешь подписать меня на распития этого гадкого пойла, которое зовёшь чаем, то даже не надейся. — Ты сама говорила, что тебе нужно научиться его заваривать. — Вот именно — заваривать, а не пить. — А пить буду я? — догадывается в тихой усмешке. — А пить будешь ты, — улыбка понемногу начинает пропадать с лица, а глаза всё больше устремляются в сторону механизмов, — Та-ак, ну, мы либо сейчас подорвёмся, либо ничего не произойдёт. Поэтому на всякий случай подумай там о всяких бабочках и облачках, я не знаю. — Погоди, что?       Быстро встаёт на ноги и начинает наматывать круги вокруг устройств. Отчеканивает тихие и краткие шаги, попутно ворочаясь с проводами. Бубнит себе под нос нечто такое, что и разобрать со стороны сложно. Мечется из одного угла в другой, словно потеряв и совсем забыв всякий ориентир в пространстве. Жестикулирует руками чуть ли не со скоростью света. Наконец соединяет провода воедино и кидает их в одну из сторон. Жмурится и считает до трёх, загибая пальцы. И выдыхает, как только слышится благословенный писк отключения. — Чёрный и красный — было про провода.. — начинает выдавать объяснения. — Но, честно, могли бы что-нибудь и повеселее придумать, — опять рыскает глазами в поисках каких-то вещей. — Нет, ты не будешь оставлять Крысам записку с добрыми пожеланиями, — ловит на себе закатывание глаз и цоканье языком, — Лучше сообразить что-нибудь более интригующее в следующий раз. — Значит, нам пора.

«Но потом обезьянка почему-то подумала, что умнее и лучше всех остальных..»

«Не-ет, она подумала, что вышла на след одного из прихвостней крысиного короля и сможет с ним справится..»       Твёрдо шагая вперёд по улицам, время от времени прислушивается к любым подозрительным звукам. И оглядывается. По привычке хочет сорваться с места. Но с Дазаем надо терпеть. Ведь внезапные скачки с одного места точно напрягут. Вызовут подозрение. Или, не дай бог, желание ввязаться во что-нибудь вместе с ней. А последнего Даша позволить никак не может. В себе она и впрямь уверена. Знает, что от себя, в принципе, способна ожидать. А от других — нет. Значит, и от Осаму надо найти способ отвязаться. И поскорее. — Я дальше сама до дома дойду, — говорит так тихо и плавно, — И, тем более, в магазин ещё зайти надо. — Ла-адно? — немного удивляется сказанному ею.       Сворачивает из одного переулка в другой. Понимает, что всё больше удаляется от центра и приближается к каким-то отшибам. Пару раз нервно сглатывает, но тут же отгоняет сомнения куда-то вдаль. Случайно замечает знакомую макушку. Волков. Это точно он. Значит, отступать назад уже нельзя. Да и поздно. Как можно тише старается достать из глотки пистолет. И продолжает держать след. Пробирается на заброшенный склад. Забраться как можно выше, чтобы уж наверняка. Всё ещё следит за знакомой фигурой.       Вдруг чувствует, как что-то сковывает тело. Заставляет ломать кости. Непроизвольно закатывает глаза к потолку. Выбивает дыхание из грудной клетки напрочь. Вызывает темноту. Будто бы кто-то стремится её удушить. Пытается сосчитать до трёх. Чуть ли не вынуждает себя открыть глаза насильно, несмотря на неподъёмные и тяжёлые веки. Но только ничего не помогает. И проваливается в этакое подобие сна всё глубже.       Разжимает глаза невесть от чего больше. От собственного крика? Жгучей боли, проносящейся по всему телу, что и заставляет открыть рот и взвыть, что есть мочи? Настолько тугой верёвки, следы от которой в виде синяков останутся уж точно надолго? Яркого белого света, исходящего от наверняка какой-нибудь лампы или нечто подобного?       Видит приближающуюся фигуру. Снова эта дьявольская улыбка. Взгляд, которого она столько времени так сильно боялась. Внутри всё непроизвольно сжимается. И неясно от чего именно хуже. От тех пыток, что были до? Или от той жестокости, что последует в ближайшие секунды? Много времени на эти мысли всё равно не дают. Ещё одни гематомы, что заполнят всё тело насквозь. И новые её вскрики. От того, что начали всаживать нож в который раз. И всё по кругу. Раз за разом, твою мать.       Вновь чертовски напугана. Да до такой степени, что ни о чём другом думать и близко не может. Не вообразить, что всё происходящее — и впрямь чересчур реальный, но дурной сон. Так по-глупому застрять в собственном кошмаре. Закапывать себя всё глубже и глубже. Без единой попытки или надежды выбраться.

«Ну же, Дон-дон.. Давай, просыпайся.. Слышишь меня?»

      Чувствует чьи-то прикосновения. Но другие. Неподдельно нежные. Волнительные. О ней беспокоятся. Даже не так. Всячески пытаются её спасти. И волосы. Коснулись волос. Прямо как тогда. Убрали несколько прядей за уши, выставляя лицо на первый план. И фигура перед ней. То и дело меняется. На совершенно другого человека. Того, кто, где-то там, прямо сейчас, пытается привести её в чувства. Растормошить. Вернуть домой. Всеми силами, что только могут быть.       И руки. Их тоже касаются. Будто бы гладят ладони. С таким трепетом. И страхом. Волнением, что с ней что-то случилось. Ей навредили. И неизвестно, как теперь помочь. Но всё равно перебирают всё варианты. Раз за разом. Отчего всё пропадает. Бежать. Из этого места нужно сбежать. Как можно скорее. К тому, кто так сильно ждёт её пробуждения.

«Однако забинтованный жирафик, несмотря на то, что обезьянка явно хотела от него отделаться, всё равно пришёл на помощь..»

      Разлепляет глаза. Попытка сфокусировать внимание на чём-нибудь. Пробует шевельнуться. И ужасается. Опять связана. И волнительный взгляд Дазая воспринимается совсем иначе. Она ему никак не рада. С ней что-то делали. Наверняка делали. Снова хотели навредить. Наслаждались её страданиями. И готовы были продолжать. А от приближающейся к лицу его руки слёзы начинают непроизвольно литься, лишь усиливая гадкий страх.       Вид у Донцовой жуткий. Вся перепуганная. И хуже, что сам Осаму не знает, от чего именно. Что такого невыносимого она смогла увидеть, что сейчас была готова биться в истерике буквально от любого движения или шороха? Затем приходит осознание — боятся и его в том числе. В попытках придумать что-нибудь вразумительное попутно прокручивает воспоминания, что были до. Как обнаружил Дашу здесь. Застывшую на одном месте. С закатанными кверху зрачками. Как пытался её растормошить с какой-то глупой надеждой невесть на что. И как сильно испугался, когда она начала биться в судорогах, что затем превратились в настолько неестественные движения, от которых наверняка могли поломаться её кости. Отчего в спешке схватил какие-то верёвки и тут же связал её, дабы она не навредила себе ещё больше. Только вот.. А помогло ли это вообще?       Пытается её коснуться, что заканчивается лишь тем, что последняя начинает биться черепной коробкой о стену. Хватает сначала за плечи, а затем придерживает шею с головой, стараясь остановить эти её попытки навредить себе. Слишком резко вывел из под действия способности. Отчего и возник настолько глубокий транс. Такой, что и сам Дазай не особо понимает, как именно его прервать. И что ещё важнее — как привести Дашу в чувства и убедить её, что всё наконец-то закончилось. — Уйди.. — сипло что-то вырывается из её рта. — Уйди! Н-н.. Н-никогда б-больше.. — рвано дышит и вся трясётся. — Не прикасайся ко мне.. — слёзы смешиваются с едкой ненавистью воедино. — Я тебя прирежу, слышишь?!       Такой Дашу он и впрямь не видел никогда раньше. Бьющейся в настолько сильной истерике, что, кажется, граничила с чем-то вроде нервного срыва. И её крики. Непохожие на ничего, что было ранее. Теперь это нечто другое. Что-то абсолютно нелюдимое. Дикое и зверское. И ненавистью это назвать-то сложно. Будто бы этого дурацкого слова и близко недостаточно, дабы описать всё то, что было написано у неё на лице и сидело где-то недрах души. Эти угрозы. Пытается убедить самого себя, что это всё не всерьёз и выскальзывает из её уст только по причине невыносимо сильного бреда. Но непроизвольно всё равно ужасается. И ни черта не понимает, как именно ей помочь. — Всё хорошо, Дон-дон, — подбирает слова с некоторой нервозностью, — Всё закончилось. Ты проснулась, — в подступающей тревоге слегка прикусывает губу, — Я тебя развязываю, видишь? — перерезает верёвки ножом под её тихие всхлипы. — Смотри на меня. Внимательно смотри. Разве я могу причинить тебе вред?       Изменённый рассудок выворачивает эти слова наизнанку. Заставляет отползать от Дазая куда подальше. Вселяет ещё больший страх. Этот человек. Издевается же над ней. Сам сделал с ней всё самое ужасное, что только мог, а теперь выдаёт этакую глупость. Наверняка говорит об этом специально, чтобы потом сделать побольнее. И отвязал же. Уж точно не просто так. Хочет над ней посмеяться. Посмотреть на её нелепые попытки сбежать. А затем снова поймает. Будет пытать. Измываться. Делать что угодно, кроме помощи или, упаси боже, заботы. — Т-ты.. Х-хватит.. — так и захлёбывается в рыданиях. — П-пожалуйста.. Умоляю, хватит! — ёрзает руками по этакому подобию пола в попытках раздобыть что-нибудь, чем можно было бы ударить этого монстра. — Я же.. Уже всё сделала.. З-зачем? Д-для чего.. — Пошли, — вновь пытается коснуться её плеча, легонько тормоша последнее, — Тебе скоро станет легче, — снимает с себя плащ и накидывает на неё, — Вот. Помнишь? Я тебе уже помогал раньше. И тогда ничего не сделал. Только помог. Как и сейчас. — П-пытался.. Уб-бить.. — начинает выть ещё больше. — Я-я.. Н-не д-дам.. Б-больше..       По привычке хочет занести руку для удара, дабы попробовать отрезвить. Но от повисшего в воздухе запястья Даша жмурится ещё больше. Только сильнее пугает. Пробует выдохнуть и придумать что-нибудь ещё. Желательно такое, что успокоит её хоть немного. Чувствует, как ко лбу подносят что-то холодное и гладкое. Смотрит на неё, а потом и на ту самую её подрагивающую и держащую пистолет ручонку. Времени возиться больше не осталось. И спокойно до чьего-либо дома они дойти не смогут. А дойти им нужно. Отчего на некотором адреналине Дазай только резко хватает тот самый шприц и вкалывает содержимое Донцовой в шею.       Препарат начинает действовать почти моментально, отчего сознание уходит куда-то вдаль и покидает тело. Оружие громко падает навзничь на пол. И сама бы точно так же рухнула вниз, если не Осаму, вовремя её подхвативший. Берёт Дашу на руки. Выдыхает. Всё закончилось. Хотя бы на время. Пока она не проснётся. И ведь будет злиться. Будет вне себя за подобное решение всей ситуации. Быть может, и права даже будет. В чём-то, но права. Но это в любом случае будет позже. Хоть что-то.

***

      Тяжёлые веки наконец медленно приоткрываются. Будто бы непосильный труд. Разносится гул в ушах. Невнятный туман в голове. Едкая боль, разносящаяся по вискам. Тело. Невыносимо тяжёлое. Словно ватное. Отчего и двинуться не выходит. Подолгу пытается сориентироваться в пространстве и удерживать взгляд хоть на чём-нибудь. Только мычит что-то, пялясь в потолок. До невыносимого невнятное.       Среди уже привычного однотонного пятна в виде потолка резко появляются и другие, постепенно формирующие новую картинку. Монотонно фокусирует свой взгляд на них, пока не приходит в ужас. Тот человек. Опять. Снова что-то с ней сделал. Похитил. Накачал какой-то дурью. Добился своего. И сейчас вновь. В который раз. Будет над ней издеваться. Выбивать из неё очередные слова. Причинять боль. Отчего мозг непроизвольно начинает прокручивать самые отвратительные картины, что воображение с разумом только могут представить. «Обезьянка попала под очень сильные чары, от которых долгое время не могла очнуться. Отчего забинтованному жирафику пришлось прибегать к своим заклинаниям, которые знал только он один..» — С пробуждением, — только ужасается от его прикосновения, боится и заодно немо злится, что не может ничего ему сделать, — Как ты? Голова болит? Дать воды? — Т-ты.. О-опять ты.. — слёзы подступают к глазам сами собой. — П-прекрати.. Меня мучить.. Д-домой.. Хочу домой.. От.. Отпусти м-меня.. — Ты не связана, — приподнимает её руку, — Вот, гляди. В кровати. Дома. У меня дома. Ты здесь, потому что плохо себя чувствуешь, — отходит, дабы приоткрыть окно, — На стены погляди. На одеяло. На кровать. Вспоминай. Ты здесь уже была, — протягивает ей стакан с жидкостью, — Это вода. Не отрава. Я ничего делать с тобой не собираюсь. Ясно? — на его слова следует положительный кивок. — Это просто эффект от способности. Поэтому ты бредишь. Нужно немного подождать, понимаешь? Он пройдёт, и тебе станет лучше. И тогда ты пойдёшь домой. Я тебя отведу, слышишь?       По-прежнему рвано и прерывисто дышит. Но с каждым сказанным словом Осаму весьма неторопливо и заторможенно успокаивается. Словно его голос — этакое подобие терапии. И глаза. Начинают понемногу цепляться за детали. Отличия. Во внешности. Поведении. Манере речи. Случайно роняет стакан из-за скользких и всё ещё хлипких и ватных пальцев. Звон осколков. В который раз жмурится от страха, ожидая, что последует что-то плохое. — Это стакан. Просто стакан, Дон-дон, — тихо собирает разбитое стекло и удаляется из комнаты.       Тело по-прежнему окутывает необъяснимая тревога. Отчего в голове опять селится мысль — сбежать. Как можно скорее. Пока он не видит. Не может ей помешать. И что ещё важнее — не способен ей навредить. Пытается сорваться с кровати. Но вместо побега сначала заносит в сторону. И после непослушные конечности в который раз подводят, заставляя так больно свалиться на пол. В который раз раздаются ещё одни всхлипы. Даже постоять за себя не может. Дура. Какая же дура. — Не ходи, — вернувшийся в спальню Дазай помогает ей подняться и аккуратно укладывает обратно, — Если так хочешь поскорее покинуть мою компанию, то давай хотя бы постараемся вывести лекарство из организма, — протягивает Даше чай, но всё продолжает немного придерживать посуду, — Не переживай, не уронишь. Я держу, держу..       Спутанное сознание всё ещё ужасно мешает. Отчего и сама Донцова пропускает большую часть всей информации, сказанной Осаму. Однако из раза в раз подмечает — у него и впрямь выразительная мимика. И до жути интересная. Завораживающая. Поэтому можно даже не слушать. Только наблюдать. Посему Даша что-то мычит лишь в тех ситуациях, где требуется её ответ ради какого-нибудь действия. И даже так искренне продолжает удивляться каждой новой кружке сладкого чая или слегка влажной ткани, коей Дазай протирает ей лицо и кончики пальцев. — Г-гадкое пойло.. — в какой-то момент начинает морщиться от очередной порции сахара в напитке и произносит это. — О-ом.. Осам.. Ому? — прежний рассудок постепенно возвращается. — А чт-т.. Что произошло?       Мотает головой, дабы отогнать остатки, как кажется, какой-то невыносимой дури. Пытается прокрутить в памяти всё произошедшее. И всё кажется таким невыносимо далёким, будто бы происходило где-то со стороны. Никак не с ней. Только какие-то отдалённые обрывки, из которых Даша складывает картинку интуитивно. Ведь ни своих действий, ни произнесённых слов она вспомнить точно не может. Касается шеи. Нащупывает след от иглы. И что-то вновь накатывает. Так просто. Взяли и усыпили. Как дикого зверя. И на руках. Непонятные ощущения. Погодите, её, что, связывали? Но зачем? Почему? И что вообще она успела натворить-то в том состоянии? Неужели, сама того не зная, выдала всё, что произошло между ними в первую встречу? Та единственная тайна, что могла сделать из них нормальных людей друг для друга. Она, что, исчезла? Из-за какой-то личной глупости Донцовой? В одно мгновение.       Пугается от этих мыслей ещё больше. Нужно уйти. Как можно скорее. Дура. Какая же она дура. Невозможная идиотка. Сама взяла и всё разрушила. С такой лёгкостью. И теперь только эти размышления гоняются в голове. Отчего и никакой другой идеи, что именно сказать Осаму, у неё никак не возникает. В том числе и того, что он сам хотел бы от неё услышать. — Мне нужно домой, — единственное, что срывается с её губ, — Пожалуйста.. — Серьёзно? Даже «спасибо» мне сказать не хочешь? — холодно хмыкает на ответ Даши, а после кидает ей связку железок. — Хотя бы в этот раз постарайся не забыть ключи от дома, чтобы тебя догонять не пришлось.       Тонкие губы непроизвольно поджимаются от услышанного. Он, что, считает, что она ему должна? И ведь.. Сам же совсем недавно убеждал её в обратном. Так зачем? Для чего это было? Чтобы воспользоваться ею? Вот так нагло? Точно так же, как это всегда делал Достоевский. Только этот дьявол последние два года хотя бы не скрывал своих намерений. А Дазай? К чему вообще были эти недели? Всё то внимание к ней. Даже какая-то забота, что ли. Попытки разубедить её в дурных установках. Всё было впустую? И только ради того, чтобы получить от неё желаемое? А саму Дашу в который раз сделать идеальной и удобной для кого-то там куклой? — Нашла бы, как открыть, — тихо язвит, — И попытайся не накачать меня очередной дурью, раз уж тебе так нравится измываться над людьми. — Не переживай, в следующий раз просто вырублю тебя ударом. Это вроде бы лучше работает. Тем более, если ты всё равно не хочешь со мной разговаривать. Так что, какая разница? — Ну, тебе не привыкать избивать людей. — И тебе тоже..

***

— Забинтованный жирафик спас обезьянку от действия чар, и всё обошлось, — Даша заканчивает рассказывать сказку уже очнувшейся Хикэру.       Переглядывается вместе с Дазаем. Конечно, про эту ругань ни слова не расскажут. В конце концов, ребёнку возраста этой девочки знать все подробности совершенно необязательно. Да и не обязана она, в общем-то. Но косые и обиженные взгляды друг на друга всё равно бросают. Будто бы каждый чего-то ждёт от другого. Разговора. Попытки объясниться. Или хоть чего-нибудь ещё, что будет противоположно этому убийственному молчанию. — А обезьянка и жирафик поженятся? — своим вопросом, загоняющих в лёгкую краску обоих, девочка выводит их из этакой пучины, наполненной едкой горечью из-за обиды. — Что за глупости? Они же разных видов, — реакция Даши долго ждать себя не заставляет. — Но, а как же? Они же как принцесса с принцем, — всё-таки у детей и впрямь своя логика, — И он спас её от проклятия! Значит, и свадьба должна быть.       Оба тихо ждут, когда придут люди из агентства или полиции. А гнетущая атмосфера всё виснет и виснет, заполоняя пространство между ними всё сильнее. Время от времени кто-нибудь решает прокашляться или громко вдохнуть и выдохнуть. Но не заговорить. В который чёртов раз. — Проводишь меня до дома? — от волнения Даша даже жмурится, морально готовясь к отказу. — Давай, — только кивает головой, и не более, но затем неожиданно добавляет, — Вывести ребёнка из кошмара сказкой было хорошей идеей. — Спасибо, — выдыхает, а нервно теребит пальцами всё равно, — И здорово, что ты тоже смог подхватить, и у нас всё получилось. — Здорово, да..       Диалоги на этом в который раз прекратились. Только гробовое молчание под звуки отчётливых шагов. Периодически нарушают дистанцию, оказываясь слишком близко друг к дружке. И тут же отходят. Слишком неправильно. Ещё и эти дурацкие руки. Болтаются из стороны в сторону. И иногда так и норовят соприкоснуться с чужой ладонью. Неловко. И странно, к тому же. До невыносимого странно и непонятно.       Вдруг в одном из переулков раздаются странные звуки. Словно кого-то пытают. Или даже стремятся умертвить. Резко останавливаются и переглядываются глазами. О чём-то кивают друг другу. Тихо приближаются. И удивляются увиденному ещё сильнее. Волков. Весь окровавленный и обезображенный. Множество ран. Со следами от когтей, кажется. И Ацуши рядом. Паззл складывается моментально. — Кое-кто не захотел разговаривать, — единственное, что произносит Тигр невозможно сухо, пока Донцова простреливает себе руки и пытается применить на пострадавшем регенерацию, — Эй, ты чего делаешь? Он же.. — Помрёт к чертям собачим от твоих кошацких когтей, — язвительно перебивает его, — Нам в любом случае будет полезно услышать от него информацию, как вернуть твою замечательную рыжульку, — еле слышно скулит от боли в ладонях, — А как ты вообще, ну.. — У меня не получилось связаться с Чуей, потому что нам что-то или даже кто-то очень сильно мешает, — тяжело вздыхает, — А ему опять становится хуже. И я решил не ждать.. — периодически поглядывает на будто бы совсем разбитую Дашу. — Ты, это.. Прости за тот случай. Я был на взводе из-за всего этого ужаса. Вот и вспылил тогда.. — Проехали уже, — только морщится и трёт переносицу, — Отправляйся в Мафию, а мы заберём это недоразумение природы, — вдруг о чём-то задумывается, — И те наручники, которые я создавала, чтобы вы способностями пользоваться не могли и Федя в твоей башке не гадил. Вы же их не выкидывали, я надеюсь? — Да дома валяются, — Накаджима пожимает плечами, — Я принесу, если нужно. — Супер. Ому, у нас появилась новая работа..

***

— У нас есть время научиться заваривать чай, пока он не очнётся, — Даша, то и дело, чувствует, как её язык всё больше заплетается с каждым выдавленным словом, но всё равно продолжает, — И поговорить заодно.. — с невыносимой тяжестью выдыхает и настраивается на диалог. — Спасибо.. За то, что тогда сидел со мной.. Приводил в чувства, пока у меня крыша ехала.. — А я разве мог тебя оставить? — слышится невозможная искренность. — Ты билась в истерике, ревела вне себя и всего боялась. Конечно, тебе нужна была помощь, Дон-дон, — пытается осторожно коснуться её руки. — И прости за то, что я обездвижил тебя подобным образом. Когда я тебя нашёл, то у тебя были судороги и ты очень странно двигалась, а мне было страшно, что ты случайно навредишь себе и переломаешь кости. И во второй раз.. У меня никак не получалось тебя успокоить, а нам нужно было уходить, поэтому я вколол тебе тот препарат.. Мне жаль, если я заставил тебя меня бояться.       Донцову окутывает ещё больший стыд. Как Осаму вообще так может? Так подолгу распинаться и всё объяснять? Так ещё и, по всей видимости, испытывать чувство вины. Будто бы это он хоть сколько-то был настолько сильно не прав во всей этой ситуации. Ведь полезла туда первой именно Даша. Сама вляпалась в то ещё приключение. И только она причастна к тому, что её пытались привести в чувства настолько радикальными методами, лишь бы только который раз не причинила самой себе ужасный вред. И после всего этого первым пошёл извиняться именно Дазай? Тот, кто вообще мог не впутываться во всё это дело, но всё равно решил остаться. Сидел с ней до победного. Даже после ссоры пошёл с ней и проводил чуть ли не до порога её квартиры. И прощения всё ещё тут просит он, а никак не она? Звучит абсурдно. И до невозможного стыдливо. — Я всё понимаю, правда. И это только моя вина, что мне пришло в голову полезть туда одной, — всё с тем же стыдом опускает глаза вниз, — Это я виновата, Ому. Слышишь? Не ты, а я.. В том числе и в том, что тебе пришлось пойти на все те действия из-за меня. — Почему ты вообще пошла туда? — своим взглядом морально убивает Дашу всё больше. — Так или иначе, мы проводим вместе достаточно времени. В том числе и работаем. Но ты всё равно будто бы прячешься от меня. Стараешься оттолкнуть. В чём причина? — Я не могу рассчитывать на других так же, как и на себя, — чувствует, будто бы выворачивает свою душу наизнанку, — В смысле, да, у меня выйдет кому-то довериться ради одного дела, но не более. Я знаю, каковы мои возможности и что мне следует от себя ожидать, понимаешь? А с другими так не выходит. — То есть, я правильно понимаю, расчёт был на то, чтобы переломать себе все кости, вывернуть органы и провалиться в персональный ужастик, во время которого тебя запросто либо убьют сразу же, потому что ты буквально никак не сможешь сопротивляться в подобном состоянии, либо перетащат на базу Крыс, будут подолгу пытать и избавятся только после этого? — озвучивает те самые вразумительные вещи, которые она слышать никак не хочет. — Или я пропустил какую-то деталь? — Мне часто снятся кошмары, и, честно говоря, я уже давно не реагирую на них как-то ярко, — неожиданно признаётся, — И я действительно думала, что Волков подкинет мне именно их и, соответственно, они не вызовут у меня никакой реакции. А это оказалось не так.. — дыхание вновь становится сбитым от чрезмерного давления. — Но суть вообще не в этом.. Я хочу тебе довериться.. Правда, хочу.. Хоть и понимаю, что, скорее всего, это в который раз обернётся против меня. И-и.. И ещё.. — начинает кривить лицо в попытках что-то чуть ли не выдавить из себя. — Т-ты.. М-м.. Как же это выговорить-то, а.. — Дон-дон, я сейчас опять подумаю, что тебе плохо и ты находишься в предсмертных конвульсиях. — Ты — мой друг, — наконец выговаривает то, что так вертится на языке, — И я знаю, что у меня далеко не все дома, а моё поведение странное и непонятное.. Но мне хочется попробовать быть с тобой друзьями. Потому что я была одна чересчур долго. И я устала от этого.. — Значит, выбора у нас не так уж и много, — пожимает плечами, а после в голосе вновь появляется строгость, — Я знаю, это не совсем правильно спрашивать. Но что ты тогда видела?       От такого вопроса чуть не поперхнулась чаем и не упала со стула. Это конец. Абсолютный и бесповоротный. Столько всего проворачивала, чтобы он и близко не мог вспомнить их первую встречу. А Осаму наседает прям так. Без долгих прелюдий и церемоний. И что именно отвечать — совсем неясно. Ужаснее только, разве что, мысль, что в голове вместо воспоминаний о том горячечном бреде до сих пор остаётся один сплошной и беспробудный туман. Это вызывает раздражение и злость. Ведь сама Даша не может дать себе отчёт, до какой степени все её с Дазаем положение сейчас бедственно и отвратительно. — Я не могу сказать.. — медленно качает головой и начинает немного запинаться. — Это всё испортит. Мне, правда, нельзя.. — Тебе снился Фёдор? Как он пытал тебя?       От этих предположений успокаивается чуть ли не в моменте. Мысленно выдыхает. Всё обошлось. Раз уж он так легко взял и подумал на Достоевского. Пускай даже и неправда. Пускай придётся врать. Всячески обманывать. Но так будет лучше. Для них обоих. Их отношений. Даже если внутри сама Даша чувствует какую-то старую и невыносимую горечь, что спустя много лет снова начинает на неё давить. Заставляет испытывать какую-то едкую обиду на Осаму. Снова в глубине души пробуждает невнятную неприязнь и лёгкое чувство ненависти. Всё не настолько важно. И она стерпит. Не знает, как именно. Но стерпит. — Д-да, это был он, — старается выглядеть спокойной, а в мыслях душит себя за этот гадкий обман, — У меня тоже есть небольшой вопрос. А что именно я тебе наговорила, пока ловила эту белую горячку? — Разве ты не помнишь? — Ну, если я спрашиваю, то логично, что нет? — в некотором непонимании приподнимает бровь, а затем выдыхает и объясняет. — У меня в голове только туман, и всё очень скомканное. Помню, что всячески шугалась тебя вроде.. И всё, наверное.. — Ты кричала, что убьёшь меня, — загибает пальцы с некоторой манерностью, — Боялась моих прикосновений и говорила, чтобы я больше тебя не трогал, — долго думает, точно ли стоит рассказывать обо всём, — А ещё ты чуть не выстрелила мне в голову.       Ощущает, как воздух выбивают из груди. Чуть не проболталась в состоянии аффекта. Не выдала саму себя со всеми потрохами. Был бы язык чуть более развязан, и последствия были бы намного хуже. И последний факт. Ужасает до невозможного. Чуть не пересекла грань дозволенного. Почти совершила нечто настолько непоправимое. И всё из-за собственной глупости. Нужно держать себя в руках. В том числе и этого гадкого зверя, наполненного ненавистью, что так стремился выползти наружу и испортить её жизнь подчистую. — Я что сделала?! — Тише-тише, Дон-дон, — легонько похлопывает её по плечу, — Всё нормально. Скажем так, я очень хорошо среагировал, и ты уснула прежде, чем что-нибудь могло произойти. И ты в любом случае была не в себе, поэтому никаких обид или ещё чего, о чём ты можешь случайно подумать. Я действительно не обижаюсь и не злюсь. Всё, правда, хорошо. — Кстати, Ому, можешь сильно не волноваться на повод Волкова, — в глазах появляется некоторая хитрость, — Увы и ах, моя совесть не позволит мне выбивать из него информацию моими привычными методами, зная, что я буду выглядеть хуже на твоём белом и пушистеньком фоне. Так что, мы просто устроим чаепитие.

***

— Я вижу, ты уже проснулся, — с лица Даши так и не сходила странная улыбка, — Поболтаем? Я же помню, что ты раньше очень любил чай. Поэтому всё ради тебя любимого.       О способах Донцовой выведывать информацию в Крысах было известно многое. В том числе, и много чего нелестного. Даже жуткого и отвратного. Отчего и оказаться с ней в одной комнате ради подобного рода занятий страшно. Из-за чего в его голове прямо сейчас и возникает диссонанс. На монстра Даша никак не тянет. Впрочем, как и на ту серьёзную, временами строгую и даже деловую, командующую, коей она всегда была раньше. Слишком мягкая. И будто бы легкомысленная. И в глубине души это вызывает ещё больший страх, что можно пытаться только подавлять. — Вы будете пытать меня чаепитием? — усмехается молодой человек. — Какое грубое и неприятное слово. Мне даже обидно, — кажется, пустила наигранную слезу, но всё равно начала отпаивать своего собеседника, — Тем более, это же всего лишь чашка чая. Разве она способна кому-нибудь навредить? — Н-ну, допустим, что нет? — Ой, подожди, нужно подлить, — протягивает ему следующую чашку, — Согласись, это так мало, да? — получает положительный кивок. — Но что если таких чашек будет сто? Несколько сотен? Или, допустим, тысячи? А ведь если переборщить с количеством чая, то могут пойти галлюцинации, а человек начнёт терять связь с реальностью. Впрочем, тебе не хуже меня известно, как вызывать у других белую горячку, я права?       С каждым выпитым напитком. Пугается всё сильнее. А количество налитого чая в красивой посудине с каждым раз только увеличивается. Ровно так же, как и россказни, слетающие с губ Донцовой, что так стремительно заставляют всё больше ужасаться некогда чего-то любимого. А в голове всё равно не укладывается. Вся та сталь. Весь тот напор. Они же пропали. А жуть, нагоняемая уже бывшей правой рукой Достоевского, только росла. Точно чудовище. И будто бы ни чуть не меньшее, чем тот, на кого она когда-то работала. — А ведь от чая у тебя может остановиться сердце, представляешь? Или откажут почки. Начнутся судороги. Будут кровоточить органы.. — по-прежнему ухмыляется и продолжает. — Тебе же снова нужно подлить! Какой же ты торопыжка, диву даюсь, — от этой улыбки с каждым разом хочется съёживаться всё сильнее. — Ой, подожди-ка... У тебя же выбора всё равно нет.. Но разве я могу отказать моих любимым бывшим подчинённым? А ещё знаешь, что смерть от кофеина насту.. — Х-хватит! — наконец раздаются заветные слова. — Не надо больше ч-чая.. Пожалуйста! Я скажу.. Только без чая.. — Замечательно! — та улыбка постепенно пропадает на смену ей приходит твёрдый взгляд.— Как вернуть Накахару в сознание? Почему он уже больше недели очнуться не может? Какое у него условие? — Н-не знаю! — пытается выдавливать из себя речь сквозь прерывистое дыхание. — Я не контролирую свою способность.. Но у этого мафиози осталось не так много времени. Он регулярно пытается сбежать и каждый раз всё больше калечится от реального вида измерения. Если у него не выйдет уйти через портал в ближайшее время — он труп, — чувствует какое-то немое давление. — Я не могу видеть условие для побега. Это всегда что-то индивидуальное и личное. Дар позволяет мне дать выбор только для самого сна. — Спасибо, я заметила, как охеренно ты подбираешь кошмары, — в голосе проскальзывают нотки язвительности, — Поаплодировала бы стоя, но как-то в лом, знаешь. — А какой смысл был показывать вам то, что вы и так видите последние четыре года? — сипит Волков. — Прекратите делать вид, что пришли только за ответами ради спасения того минимафии. У вас имеются ко мне и другие вопросы, Дарья Аркадьевна.. — Что задумал Федя? Он бы ни за что не оставил Ацуши просто так. — Накахара умрёт в ближайшие часы в любом случае, — говорит сухо и отстранённо, — Потому что юноша-тигр в скором времени потеряет контроль над своим телом. И своими же руками уничтожит того, кто не сможет очнуться.       Не показывает панику на лице. Только резво достаёт телефон, набирая нужный номер. Но вместо ответа слышатся только молчаливые гудки. Мерзкие и гадкие. Такие, что вскоре перерастают в извечное сбрасывание трубки. Мечет взгляд с устройства на Волкова. И наоборот. Мысленно вдыхает и выдыхает. Всячески борется с желанием кого-нибудь придушить. Лишь бы всё не закончилось очередным кошмаром наяву. — Видимо, Босс сегодня не в настроении для разговоров с Вами, — чувствует, как её пытаются задеть, — Бросьте, Дарья Аркадьевна. Перестаньте игнорировать тот факт, что вы так и не смогли простить своего друга за вашу первую встречу. Просто признайтесь себе в том, что презираете его. — Он изменился, и никого из придурков вроде вас это вообще колыхать не должно. — Послушайте, даже если вы устраните меня — убьёте или посадите в тюрьму. Не суть важно. Найдутся другие люди, которые развяжут вам язык против вашей воли, и вы не сможете себя контролировать. А тот недодетектив обо всём узнает уже от вас, — останавливается на пару мгновений, — Тот факт, что под тем отходняком вы не взболтнули лишнего, — просто небольшая удача, и не более того.       Никак не демонстрирует этого внешне. Но внутри Дашу всю трясёт. Только не сейчас. Не тогда, когда хоть что-то начало меняться и налаживаться. И этот гадкий осадок в душе. Пусть уйдёт куда подальше. Не возьмёт над ней верх, вынудив её выдать столь жуткую правду, которая временами продолжает волновать по сей день. Нет, так легко она не поддаться. Будет контролировать. Себя. Всех остальных. Всё то, что только может ей быть подвластно. — Он об этом не узнает.. Никогда..