По ту сторону тьмы

      Отражение в зеркале пугает всё стремительнее. Эти изменения, что замечаются так по-странному. Будто бы ничего существенного произойти и не смогло, но что-то всё равно не то. До одури неправильное. Гадкое. Нечто такое, отчего на душе становится кошмарно плохо. И неясно, как именно это исправить. Значит, с ней самой что-то не так. И, соответственно это нужно исправлять в срочном порядке. Да со всей силой, что только у самой Даши есть. Ведь если она не может быть угодной и правильной, то какой тогда вообще во всём этом смысл.       Волосы. С каждым разом всё сильнее проходится плойкой по непослушным взъерошенным прядям. Кажется, несколько раз даже чуть было не сожгла их. И рука почему-то всё время тянется убрать часть волос с лица за ухо, пока в голове прокручивается чья-то тёплая улыбка с такими мягкими прикосновениями, что теперь заставляет Дашу подолгу жмурить глаза, дабы прогнать этот образ из мыслей, который невесть зачем так и не стремится никуда уходить.       Случайно убирает часть волос с шеи и плеч, рассматривая последние. Множество засосов и, кажется, даже укусов, которых она сама не видела уже чуть больше четырёх лет. Только вот радости они никоим образом не вызывают. Даже наоборот. Словно являются нечто таким, что противоречит её собственным желаниям. Против её воли. Следует которая попытка убедить саму себя, что ничего страшного и не происходит. В конце концов, Даша сама со всем этим согласилась и никто её не принуждал. Не принуждал ведь, верно? Но если все эти изменения на теле — последствия её собственных прихотей, то почему тогда на душе такие паршивые и гадкие ощущения, граничащие с желанием измыть всё тело едкой щёлочью вдоль и поперёк.       Спиной вжимается в стенку, медленно сползая по ней вниз. Руки тянутся к волосам, дабы взъерошить последние. Но вовремя одёргивает себя и тупо глядит на трясущиеся ладони. Захватывает дыхание. Слишком плохо. Слишком тревожно. Слишком сильно хочется скатиться в какую-то странную и будто бы беспричинную истерику. Подступающий к горлу ком, предшествующий такие гадкие и горькие слёзы, которым Даша никак не даст случиться. Подносит дрожащие руки ко рту и в который раз за последнее время раздирает кожу на запястья зубами. До самой крови. Пока не станет так больно, что захочется взвыть. И следующие за этим процессом раны. Тоже никоим образом их не обрабатывает. Лишь бы было больнее. И оставалось в памяти настолько долго, насколько это, в принципе своём, возможно.       Чувствует, как сводит губы в попытках что-то произнести. Будто бы позвать кого-то на помощь. Имя. Только почему-то никак не Фёдора. Удивляется этому ещё больше. И звонки. Как же их не хватает. Ужасно хочется услышать тот знакомый писк посреди ночи. И чай. Совсем другой на вкус. Словно и без вкуса вовсе. К тому же, чересчур обжигающий. Не тот. Абсолютно всё не то. Кошмарно и склизко. Хочется уйти. И тут же гонит последние мысли прочь. Просто минутная слабость. Никак не более. И, тем более, к кому и куда идти-то? К человеку, который сейчас наверняка её ненавидит, как и она его? Уж точно глупость. Настолько несусветная, что Донцова вестись на неё никогда не станет. И убегать из места, где ей спустя столько времени наконец хорошо, тоже ни за что не будет. Только хорошо ли? — Дай мне какое-нибудь дело, пожалуйста, — шепчет Даша, завидев Достоевского, — Мне не составит никакого труда избавиться от того же Осаму или.. — Душа моя, я горжусь твоей преданностью, но все те люди так сильно ранили тебя, поэтому мне бы не хотелось, чтобы ты страдала ещё больше и встречалась с кем-то из них, — аккуратно дотрагивается до её плеч, — Вскоре мы начнём искать книгу, и тебе потребуется много сил. Так что, проведи эти дни в отдыхе, пока есть такая возможность. — Боль в голове не проходит, — замечает она, а затем крепко вцепляется в плечи Фёдора, — Пообещай, что не разобьёшь мне сердце. Пожалуйста.. — Тебе нужно всего лишь привыкнуть к новой обстановке, и все неприятные ощущения быстро пройдут, — проводит пальцами по её щеке, — Я всегда действую тебе во благо. К сожалению, были времена, когда твоего ума действительно не хватало, дабы понять это. Но ведь это не является моей виной, не так ли? — И мне так жаль за это! — срыв в очередную истерику. — Я так много ошибалась, а ты.. А ты всё равно меня ждал.. И простил.. Хотя я.. Я-я не заслуживаю этого ни на йоту.. Я исправлюсь.. Правда, исправлюсь.. — И, к счастью, я уже вижу изменения, — вплотную утыкается носом ей в шею, а затем начинает расстёгивать пуговицы на рубашке Донцовой. — Федь, я.. — сглатывает, словно боясь произносить то, что так хочется озвучить, — Я сегодня не в духе.. Прости.. — Значит, нужно исправить это положение, — набирает сильнее и сваливает Дашу на кровать, — Неужели тебе не хочется сделать мне приятно, учитывая то, сколько раз ты меня бросала? — Но мне неприятно.. — шепчет она, чувствуя, как слёзы начали катиться вновь, — А ты можешь тогда.. Быть более мягким? — Дарья, к чему весь этот холод? Никакой боли не будет, если ты наконец расслабишься. Ты же можешь сделать это ради меня, да? — Ты прав, — затыкает всю боль, как можно глубже, и старается натянуть улыбку, — Конечно, могу..       Смятая кровать. Уложенные плойкой локоны, что теперь были так гадко растрёпаны. Множество вздохов. Грубые касания. Повсюду. Такие, от которых отмыться, пожалуй, не выйдет уже никогда. Несколько болезненных криков, за которые Даша хочет ударить себя и закопать как можно глубже. Она же должна получать удовольствие, чёрт возьми. И приятно. Ей должно быть приятно. А на деле? Неужели она настолько неподступный монстр, который не может испытывать буквально ничего хорошего? И при этом выбирают почему-то её. Хотят её.       А у неё никак не выходит отплатить хоть какой-то благодарностью. Хоть чем-нибудь. Да что с ней не так, чёрт возьми? И почему все мысли пытаются сфокусировать на чём угодно, кроме того, что происходит в данный момент, только бы лишний раз не думать? И на душе. В который раз так паршиво, что хочется пропустить пару пуль, лишь бы пистолет не оказался холостым. Или остановиться. Только почему-то ничего так и не останавливает. Исключительно надламывает. Всё сильнее. И без возможности повернуть назад.       Последующий провал в сон. Такой тупой и пустой. Словно немыслимая чёрная глубина, которая, по спутанным ощущениям, длится то ли мгновение, то ли настолько гадкую вечность, что хочется только злиться, лишь бы всё поскорее закончилось. Но солнечные лучи подло бьют по глазам, заставляя разлепить веки. Попытка прокрутить воспоминания о прошедшей ночи, что приводят исключительно в ужас и вынуждают, почти что вскрикнув, прижать одеяло поближе к груди. Сбивчивое дыхание. Очередные новые изменения на теле в районе шеи и плеч. Гадкая боль между ног, от которой хочется свернуться клубком и взвыть. И чувства. Такие непонятные, но до противного едкие. Словно случилось нечто ужасно непростительное. Заставляет чувствовать себя до невыносимого глупо. Даже не так. Полнейшей идиоткой. Той самой, в чью кожу напрочь въелся какой-то инородный запах с липкими прикосновениями, что не отмоются буквально никогда. Ровно так же, как и всё происходившее.       Черепная коробка опять заполоняется целым потоком мыслей. Может, это с самой Дашей что-то не то? И всё именно так и должно быть? А вся проблема исключительно в ней и её столь тупом непонимании? И ей нужно всего лишь привыкнуть и не думать. Вообще не о чём. А она почему-то думает. И ужасается. В начале от самих мыслей, а потом и от ощущений, что сопровождают первые. И от всей этой кошмарной каши становится ещё хуже. И что-то, теперь уже почти напрочь забытое. Этакая странная, но до невозможного малая доля прежнего сознания. Кричит и вопит. Со всей силы. Чуть ли не надрывается. И так же быстро усыпляется, уносясь куда-то вдаль. — Доброе утро, душа моя, — чуть не вздрагивает от голоса Достоевского, понемногу возвращаясь в реальность.       Смотрит на принесённые цветы. Столь долго и пронзительно. Розы. По цвету столь тёмные, что те кажутся никак не бордовыми, коими они и являются на самом деле, а почти что угольно чёрными. От этого хочется вздохнуть настолько протяжно, насколько это, в принципе, вообще возможно. Даша, ведь, особой любви в розах и не видит. Ещё и в столь тёмных. И в памяти опять что-то стремительно, но так кратко пробегает. Яркое и тёплое. Искристое. Букет жёлтых лютиков. Записка рядом с ними, что заставляет улыбнуться. Отчего и глаза на долю секунды приобретают чуть зеленоватый отблеск, что убегает практически сразу, возвращая розовую радужку, стоит Фёдору её коснуться. — Что-то не так, душа моя? — Всё так, — следует глубокий и пронзительный вздох, — Рада, что ты рядом. — Ну, а где мне ещё быть, как не с тобой, милая? — берёт её за руку, начиная поглаживать последнюю. — Разве я способен предать столь благородного и доброго человека вроде тебя, понимая, что все мои старания оказались не напрасны? И, тем более, неужели кто-то, кроме меня, способен быть рядом с тобой и так тонко чувствовать твой характер? — Ты прав, — с некоторой тревогой прикусывает нижнюю губу, но всё равно пробует улыбнуться, — Я тебя люблю.       Произносит это с некоторой странностью. Словно в попытке убедить в первую очередь саму себя, что всё сказанное является правдой. Неоспоримой и неподдающейся никаким аргументам против. Что это действительно её мысли. Личные. Ни кем и ни чем не подменённые и неизменённые. И, к тому же, искренние. А неприятный осадок особого значения не имеет. Просто немного перетерпеть. И всё станет на свои места. Вновь будет хорошо. Как и раньше. Раньше же было хорошо, верно? — Мы могли чем-нибудь заняться, — пробует зайти издалека, попутно в небольшом стрессе наматывая себе прядь волос на палец, — Или поговорить.. — Я надеюсь, не о какой-то бессмысленной чуши? — от его слов что-то начинает едко колоть. — Дарья, в твоей детской наивности и несмышлености действительно есть нечто очаровательное, однако ничего из этого не следует моим ожиданиям от тебя. А ты же не станешь меня подводить? Тем более, из-за каких-то глупостей? — Не стану, — прям таки ощущает, как внутри всё съёживается и столь стремительно сжимается, — В этот раз ты не будешь мною разочарован. — Я в этом и не сомневаюсь, — за ухмылкой следует и поцелуй, — Как приведёшь себя в порядок, создашь немного оружия для нас? Твои парализующие пули очень ценны для организации. — Конечно. — Другого ответа от тебя и не ожидал, — ноты в голосе Достоевского звучат будто бы опьяняюще, — Я так горжусь тобой, душа моя.

***

— Необычно видеть её такой.. — удивляется Цветаева в попытках подобрать нужное слово, которое всё никак не идёт на язык. — Послушной? — договаривает за неё Фёдор. — В случае Дарьи у способности Асадова, безусловно, есть сбои и неточности, ведь, по всей видимости, часть её подсознания действительно может пытаться сопротивляться, однако правильные слова и действия выравнивают это несносное положение. — Тогда почему бы ей не дать задания избавиться от того забинтованного? Или попытаться манипулировать им за счёт Донцовой? — Потому что мне и не нужно, чтобы Дазай знал о ней хоть что-то, — ухмыляется, упираясь руками о стол, — Опыт с Тигрёнком, к сожалению, чересчур хорошо продемонстрировал, что столкновение с объектом «привязанности» может привести к возвращению сознания, в чём случае с Дарьей я никак не заинтересован. Хотя, пожалуй, выйди у Донцовой очнуться, она наверняка осталась бы сломанной и либо была бы не в силах противостоять мне, в принципе, либо устранила бы себя сама. — Но ведь у её нахождения здесь должен быть какой-то смысл? — Я просто хочу убить Дарью, и не более, — лаконично слегка барабанит кончиками пальцев, — Толку от неё для наших нынешних действий не так уж и много, но даже долей крупицы чего-то полезного следует воспользоваться, согласись? И если она сама столько раз говорила мне придумать какой-нибудь более интересный способ её кончины, то разве я могу отказать ей? Абсолютно всё вскоре будет исполнено..