По ту сторону тьмы

      Тоска. Странная и непонятная. Какое-то необъяснимое желание из раза в раз повторять самому себе, что что-то не так. Словно нечто очень важное и сокровенное взяли и с такой лёгкостью и резкостью оборвали. Вырвали. Прямиком из груди. И теперь найти себе место выходит с каким-то неизведанным трудом. Навязчивое желание дёргать себя за руку, сжимая ладонью в районе локтя, дабы выиграть в этой глупой битве с неестественными нервами. Только вот выйти победителем никак не выходит. Из раза в раз.       И всё это за несколько дней. Таких, что для самого Дазая ощущаются как отдельная вечность. И, возможно, в некоторой степени даже своеобразной пыткой. Отвратительные сны, что теперь регулярно прерываются пробуждением в ледяном поту и сжимании простыни или одеяла. Их первая встреча. Подвал мафии. Те пытки. Сама Даша. Её крики, граничащие с истерикой. Боль и слёзы. Глаза, наполненные ужасом. И от всего этого становится дурно уже самому Осаму. Из раза в раза. До такой степени, что порой вызывает рвотный рефлекс. Желание вырвать пару прядей из этих непослушных патл. Испытывать настолько сильный и чудовищный озноб, что походит, скорее, на этакую агонию.       Это вызывает вину. И злость. Неимоверную и гадкую. На самого себя же. Ведь ничто. Буквально ничто. Ни одно действие. Никакие хорошие поступки перекрыть весь тут ужас никогда не смогут. Ни на каплю. И исправить совершённое тоже не выйдет. Никогда. А, значит, и сама Даша тоже будет вынуждена жить с этой болью на душе всё то время, что у неё только есть. И это страшнее. Страшнее и ужаснее всего того груза, что теперь регулярно заполняет грудь и голову Дазая, заставляя чувствовать себя столь кошмарно и гадко.       Непонимание. Всего. Вообще всего, что только может быть. Совесть. Как-то по-странному начинает ныть. Особенно, когда взгляд в чёрт знает какой раз падает в сторону мобильника. Желание набрать уже привычный номер. Ведь без звонков и впрямь как-то тоскливо и совершенно неестественно. Необъяснимое желание. Сделать шаг к этакому подобию диалога первым. При любых обстоятельствах. Даже если его пошлют куда подальше, сбросив трубку, или не ответят вовсе.       И гложившее чувство тревоги. Будто творится что-то не то. Нет, не так. Нечто невероятно болезненное и страшное. Невообразимо гадкое для самой Донцовой в первую очередь. Если с ней что-то случилось? Такое, из чего она сама выбраться никак не сможет. И сейчас ей необходима помощь. Без отлагательств и каких-то глупых отговорок.       В который раз всё прерывается коротким хмыканьем, в котором таится едкая боль с чем-то вроде обиды. Да, Осаму сделал непростительное, за что его действительно можно ненавидеть и чему он и препятствовать, как-то осуждая, никоим образом не станет. Потому что заслужил. Потому что Даша имеет право на свои чувства. Но те последние слова. Те мерзкие слова, вылетевшие из её рта. Она же не должна была их произносить. Она же перегнула палку, чёрт возьми. И после всего этого первым идти на примирение необходимо Дазаю? Узнавать что-то там про то, где Даша и что с ней? С чего тогда, собственно? Она ведь и раньше могла пропасть на несколько дней. Значит, и в этот раз с ней вполне вероятно может быть всё в порядке. И, следовательно, столь сильного волнения с Осаму и не требуется. Всё же должно быть нормально, не так ли? — Твоя подружка давно к нам не заходила, — голос Акико возвращает в реальность из очередного бессмысленного и невыносимо глубокого потока мыслей. — Кто? — переспрашивает, всё ещё не до конца придя в себя. — Девушка в костюме. Дарья, кажется, да? — от этого разговора хочется уйти как можно скорее. — Она же постоянно заходила в агентство, и вы всегда обсуждали что-то. — Дон-дон дала всю информацию, что у неё была. Больше смысла появляться здесь ей тут нет, — с долей нервов пожимает плечами, — И мы с ней не друзья. Уже.. — То есть, ты несколько месяцев не мог угомониться из-за своей «незнакомки в костюме» и всячески её искал, затем вы оба целый месяц чуть ли не липли друг к другу, а теперь всё, никаких разговоров? — Я сделал кое-что очень непростительное по отношению к ней, — чувствует, как в горле от произнесения всего того ужаса, даже столь завуалированно и без подробностей, по-прежнему встаёт ком, — И исправить это нельзя. Никак, — в голову резко начинает бить едкая обида, — А она сказала то, что не должна была произносить. — А ты хотел от неё какой-то конкретной реакции? Чтобы она тебя простила? — Не думаю, — покачивает черепной коробкой с тяжким вздохом, — Она имеет полное право не делать этого. И я бы принял такое решение, потому что действительно виноват перед ней, — нервно барабанит пальцами, — Но Дон-дон тоже не права. Она перегнула палку, и.. — А мне кажется, вы оба её перегнули, — от подобных слов Дазай невольно вздёргивает бровь ко лбу, — И корячитесь с мыслью, что кто-то из вас первый поймёт, что другой не прав, и прибежит извиняться, тоже оба. — Это не моя проблема, что она не захотела слышать правду. — А правда была так необходима конкретно в тот момент? Или кто-то из вас вышел победителем из-за неё? — Дон-дон берёт на себя слишком многое, и однажды её это точно доведёт, — чуть не прикусил язык в некоторой тревоге, — Я не хочу, чтобы она вновь была сломленной..       И это было правдой. Потому что в груди бушует странное чувство. Абсолютно каждый раз. Вызывает тревогу. Быть может, некоторое волнение, что вот-вот, и перерастёт в настолько жуткий, схожим с чем-то диким, чуть ли не на уровне животного, страх. Отчего и все разногласия способны отойти на второй план. Ведь есть ли в них хоть доля смысла или капля чего-то вразумительного, если дело касается чей-то безопасности, неважно физической или ментальной? Или даже жизни? Определённо нет. — Какая разница, если тот случай из прошлого нельзя изменить, а я никак не могу исправить случившегося, как и она перестать испытывать боль? Мы не сможем не вспоминать об этом, а, следовательно, и общаться, как прежде, тоже. — Вы и не должны забывать, — удивляется её словам ещё больше, — Так же, как и у тебя не выйдет загладить свою вину полностью, скорее всего, никогда. — Спасибо, очень утешаешь. — Дазай, я не об этом, — вопросы в мыслях увеличиваются в геометрической прогрессии от каждого нового предложения, что произносит Йосано, — Она столько времени, по всей видимости, желала твоей смерти, а потом передумала. Так ещё и решила с тобой сблизиться. Посуди сам. Разве человек, испытывающий столь сильное презрение к тому, кто причинил ему ужасную боль, будет способен отказать от мести, которой он наверняка жил многие годы, с такой лёгкостью? И тогда не значит ли это, что в её жизни появилось что-то более важное и ценное, что заслонило ненависть? — с каждой фразой добивает его окончательно. — Точно так же, как и ты готов волноваться за неё вне зависимости от всего того, что она успела тебе наговорить? — Но её причины мне всё ещё неизвестны. — Значит, есть только один способ их узнать. Поговорить. Без эмоций. Долго. Со взвешенной головой. Пока оба к чему-то не придёте. — Она со мной говорить не станет, — очередная попытка убедить себя в чём-то, во что верить выходит с непосильным трудом, — И, тем более, с ней наверняка всё нормально. Дон-дон и раньше могла пропасть на несколько дней. Просто сидит дома. Или.. — Или ты и близко не знаешь, где она сейчас может быть, и волнуешься от этого ещё сильнее, — чуть было не ловит телефон, что кидают в его сторону, — Хочешь — с моего позвони. Если с собственного боишься. — Позже. Определённо позже..