По ту сторону тьмы

      Тошнит. От столь невыносимой боли в черепной коробке тошнит так сильно, что и непонятно-то, собственно, а куда именно себя девать. И не проходит. Странный туман в голове проходить и не думает, всё больше давя на сознание, отчего приходится чувствовать себя этакой податливой куклой. Словно из пластилина, из которого можно налепить кого и что угодно. А трезвых мыслей так ничтожно мало, что поспешить на помощь, дабы прийти в себя и наконец проснуться, никак не выходит.       Снова бросает взгляд на искусанные зубами запястья. Чертовски больно. Но лишь еле всхлипывает, не давая себе перейти на крик, и натягивает рукава посильнее. И не обрабатывает ни разу. Как-то даже везёт, что всё обходится без лишних неприятностей в виде попадания всякой заразы или гноя. Однако больно. Всё ещё чертовски больно.       Очередная попытка выпить чаю. Замкнутый круг. Извечное и до невозможного неприятное ощущение, что что-то не то. И чай в том числе. Сколько бы вариантов не было перепробовано. Какие бы вкусы не были продегустированы. Сколько бы чайных сервизов не использовала. А всё не то. Слишком вылизанное и чопорное. Напыщенное и будто бы фальшивое. Без капли искренности или хоть какого-то тепла. Отчего хочется зажаться в себе, пока в голове сидит одна единственная мысль. С ней что-то не так. Определённо не так. Такое, с чем её здесь принимают и никогда не станут. Значит, нужно искоренить это подчистую. Только вот не выходит. В который раз. — Ты готова, душа моя? — прикосновения Фёдора ощущаются склизкими, будто бы въедаясь в кожу намертво. — Завтра — важный день. Для нас всех. — Я тут подумала.. — Даша мнётся, как только может. — А если я не хочу искать книгу? — То есть? — от его смешка становится не по себе. — Я думал, тебе, правда, можно довериться и ты способна быть мне преданной и верной. — Я не хочу ставить свою жизнь на кон.. — чувствует стыд за каждое произнесённое слово, будто бы говорит что-то совсем неправильное. — Получается, твоя любовь ничего не стоит? — её будто бы режут без ножа. — И ты снова воспользовалась моей добротой, пока я был готов отдать тебе всего себя. — Что за глупости? Конечно, я тебя люблю, и.. — Тогда докажи мне это, — от услышанного, неизвестно почему именно, всё больше становится не по себе, — Докажи, что всё, через что мне пришлось пройти ради наших отношений, было совершено действительно не зря. Или неужели тебе настолько трудно хоть раз в жизни быть более мягкой и чуткой? Особенно после всего того хорошего, что я только для тебя делал. Ты дала мне обещание, что будешь следовать всем моим словам и выполнять всё, что я попрошу. Но сейчас ты противоречишь самой себе. Выходит, ты меня обманула и заставила пойти на столь ужасающие душевные муки.       Остаётся вновь одна. Из-за кома в горле воздух будто бы выбивают из груди силком. Не то. Всё не то и не так, чёрт возьми. Но она же вышла победителем. Получила всё, чего сама так хотела. Хотела же, верно? Только чувствует себя паршиво, желая выдирать волосы и всячески причинять себе вред за эти непонятные эмоции и неопределённость. Что с ней не так? Нужно стать лучше. Ещё лучше, чем Даша, в принципе, способна себе только вообразить. Даже если таковое будет стоить слишком многое. Даже если сама она расплатиться за столь высокую цену никак не сможет.       Попытка сориентироваться во времени. Датах. Днях. Вспоминает, какое завтра число. Девятнадцатое. И тут же в голове резко бьёт въедающееся на подкорку мысль. Даша что-то забыла. Забыла что-то невероятно важное, что, кажется, граничило с чем-то вроде обещания. И быть она должна тоже никак не здесь. Не с Достоевским. А с кем-то совсем иным. Но всё вновь затуманивается. В который раз.

***

— А ваши коллеги знают, куда вы пришли?       Присутствие Осаму вызывает у Лиды исключительно смех. И, к тому же, интерес. Пускай и без хоть сколько-то значимой интриги. Потому знает. Знает и просчитывает, о чём именно будет разговор. Что будут говорить и спрашивать. К чему вести. Чего желают от неё добиться. Что скажет она сама. И как долго будет наслаждаться беспомощность и немой злостью на самого себя её собеседника. — В чём был смысл? — голос у Дазая будто бы и спокойный, но звучит всё равно странно. — Почему именно она? — Ну, если бы я ввела в транс именно вас, то, скорее всего, было бы всё то же самое, что и много лет назад, а у Дарьи просто появилась аналогичная травма, что скучно, согласитесь, — склоняет голову в бок и ухмыляется, — Хотя-я это вполне могло зайти куда подальше, и было бы забавно поглядеть на вашу реакцию при виде её трупа, когда пришёл бы момент возвращения в себя. Впрочем, даже я не уверена, действительно бы смерть этой недотёпы могла бы вас тронуть по-настоящему хоть насколько-то. Потому что, по секрету, даже Фёдор не до конца понимает вас в подобном аспекте. — Как именно пытаться от неё избавиться он понимает явно лучше, да? — в нём постепенно просыпается какая-то язвительность, что в глубине души смешивается со страхом и волнением. — А ваше поведение тогда как-то сильно отличается от того, что Босс сделал с ней около месяца назад? Вы одинаковы, и она вас будет сравнивать. Всегда, — заливается смехом, когда видит напряжённую руку Осаму, которая будто бы находится наготове к возможному удару, — Однако Достоевский в таком идиотском положении как вы, правда, оказаться никак не сможет. И «вернуть» её вы тоже не особо-то и хотите. Сколько звонков было сделано вами за все те дни после ссоры? Ни одного, да? — Я на это вестись не буду. Можешь даже не пытаться. — Она сопротивлялась, — неожиданно произносит Чарская, — Так сильно не хотела мне поддаваться. Однако мне повезло, что ваша подружка настолько восприимчива к гипнозу.       Злость. Которая злость на самого себя. Потому что понимает, что Лида действительно и близко не знает хотя бы часть настоящих планов Фёдора, что могли бы стать хоть сколько-то значимой зацепкой, отчего и может лишь так глупо пытаться его поддеть. Мысленно пытается вдохнуть и выдохнуть. Убедить себя в том, что чего-то плохого и впрямь не успело произойти, а Даша просто не хочет его видеть и слышать, и не более того. Нет, она не может. С её-то навыками и умением выбираться из самых последних ситуаций. Так просто взять и попасться. Не даст этому случиться. И, уж, тем более, испытать ещё одно руководство Фёдора, которое она наверняка пережить в этот раз не сумеет ни физически, ни морально. Значит, этого и не случится. Не случится же, да?

***

      Голова забивается очередными воспоминаниями. Только на этот раз четырёхлетней давности. Продолжение той самой ссоры. Когда они попытались успокоиться на короткий промежуток времени, обсуждая все за и против, что, в общем-то, особых успехов не давало ни Чехову, ни самой Даше, всё больше выводя последнюю из себя и заставляя произносить столько глупых и дурацких слов, за которые до этого странного возвращения к Достоевскому было невозможно стыдно и гадко и по сей день.

«Хорошо, плевать вообще на всё — на нас, на цели, на смысл всего происходящего.. Ты понимаешь, что тебе нельзя отправляться на поиски книги ни под каким предлогом? Твой организм физически этого не выдержит, и ты не сможешь получить помощь, чтобы тебя успели спасти.. И даже если вдруг всё происходящее сложится так, что ты всё-таки успеешь дотянуть до прихода врачей, то твоё тело сильно пострадает и восстановиться у тебя не выйдет. Ни через месяц, полгода или не год. Ты буквально окажешься на коляске. Ты действительно этого хочешь, Даша?»

«Это только твои предположения. И я не позволю никому умереть. Точно так же, как и Федя не допустит моей смерти..»

«Да в том-то и дело, что он именно этого и добивается! Неужели ты этого не понимаешь? И тебя ни на каплю не смущает, что тебе дали его в качестве сокомандующего почти сразу же после дела, в котором фигурировала эта книжка, а факт того, что ты — проводник, вскрылся? Тебя, правда, это не смущает?»

«Я слабая как командующая! Неопытная. И идеи у меня тоже глупые. Вполне логично, что мне дали человека, который сможет контролировать мою дурь в голове..»

«Ничего подобного! Тебя и сделали командующей, потому что ты мыслишь нестандартно и можешь быть лидером в тех ситуациях, где другие либо теряются, либо вообще не видят никакого выхода. Он буквально тебя унижает и убеждает в том, что ты слабая, а ты берёшь и ведёшься на это. Нельзя же быть настолько дурой!»

      Снова вспоминается та самая горечь в груди. Как во рту резко появляется невыносимая сухость, из-за которой и пропадает голос на несколько минут кряду. Как, кажется, топает ногой от подступившей обиды. Глаза заливаются блеском, который вот-вот превратится в слёзы. Как пытается поднять взгляд на Антона, но тут же отворачивает от него голову в бок, лишь бы не взглянули ей в лицо, когда она столь паршиво выглядит. «То есть, я, по-твоему, просто дура, да?»

«Определённо. Умный человек давно бы понял, что его в таких уродских отношениях не любят ни на секунду и откровенно забивают ему голову манипуляциями и чушью, и послал бы такую гниду куда подальше. Моя близкая подруга так бы и сделала. Только вот её давно уже нет..»

«И меня всё устраивает в наших с Федей отношениях! А ты его не знаешь.. Он делает мне много добра и оберегает меня! И никогда меня не оставит, слышишь?!»

«Настолько оберегает, что во все те разы, что ты попадала в неприятности, спасать тебя приходили почему-то мы, а не твой ненаглядный? Что это за любовь такая, в которой отдаёшь себя только ты одна? Ты, правда, готова умереть ради него?»

«Да, готова. И даже задумываться не стану. Особенно, если выбор касается между его жизнью и моей.. А если я выживу и с моим телом что-то и случится, то он меня не бросит и будет рядом..»

«А если так не будет? И он выкинет тебя, как самую последнюю тряпку? Что тогда? Даже если ты не станешь инвалидом, то калекой останешься точно. И тебе потребуется такое количество сил, дабы прийти в норму, что даже я, как врач, не могу себе это вообразить. Тебе оно действительно нужно, скажи?»

      Возвращается в реальность. Настоящее время. В панике оглядывается по сторонам. Глупости. Все эти воспоминания — такие невозможные глупости. О них даже задумываться и не стоит. Ни на секунду. Ничего не имеет значения. Причём, буквально. Отчего и остаётся один единственный верный выход. Ведь, в конце-то концов, ей и терять-то уже и ничего. А из близких и дорогих людей остаётся лишь один вариант. — У тебя появились новые мысли, душа моя? — голос Достоевского в который раз словно усыпляет её. — Я со всем согласна, — шепчет и вжимается в его плечи посильнее, — Ты, правда, будешь мною гордиться, а я.. Я-я.. Буду тебе нужной. — Никак иначе и быть не может, милая, — пробует найти в улыбке Фёдора очередное успокоение, чего в который раз почему-то не выходит, — Тебе следует выспаться и отдохнуть. Нам потребуется все твои силы, Дарья.

***

      Блуждания по ночному городу стали ощущаться как-то отнюдь иначе. Не то. Без Даши. Без этих её странных авантюр, что Осаму всегда были по душе. Без множества подколов друг друга. Без всего того, что только могло быть раньше. Всё абсолютно не то. Неестественное. Оттого и неправильное, в общем-то. Посему становится ещё хуже.       Среди темноты виднеется что-то непонятное. Отчего подходит к непонятному пятну, что успевает подметить, поближе. Сначала смотрит на него стороны. А потом приседает на землю и вглядывается ещё внимательнее. Пиджак. Светлых оттенков. Только уже не в столь прекрасном состоянии, в коем ему следовало бы быть. Но всё ещё чересчур знакомый. Наконец берёт вещь в руки и прижимает к себе поближе. В голову тут же бьёт аромат. Будто бы слышал его раньше. Парфюм. Точно женский. Не чересчур нежный и сладкий, но несколько лёгкий нот в нём всё равно чувствуется. Резко что-то складывается. Даша. Таким парфюмом пользуется Даша. И не раз. Вот отчего Дазай и узнаёт его с такой лёгкостью.       От этого осознания кончики пальцев начинают подрагивать. А столь необъяснимая тревога заполоняет разум всё больше. И мысли стремительно прокручиваются. Не бросила бы. С такой лёгкостью и беспечностью Даша свою одежду никогда не бросит. Особенно ту, что относится к костюмам. Потому что последними дорожит нескончаемо. И их внешним видом в том числе. Лишнюю пылинку с них всегда счищать готова. Не допустит ни одной лишней непрошенной складки. И даже в ярости. Пускай и нескончаемо бушующей. Её голову ни при каких обстоятельствах не посетила бы мысль избавиться от столь важного для неё самой предмета гардероба. Посему весь складывающейся паззл пугает в разы сильнее. И верить в него никак не хочется. — Дон-дон, ну, что же ты.. — одной ладонью сжимает пиджак ещё сильнее, в то время как другая стремительно набирает столь знакомый номер, за которым раздаются пронзительные и, как кажется, мёртвые гудки. — Не отвечаешь.. Ещё и свою вещь бросила, — теперь вздохи полны беспокойства, — Я понятия не имею, что именно ты планировала мне завтра устроить, но пускай это будет просто твой звонок.. Или ещё что.. Только появись, ладно? — все обиды, ровно так же, как и желание выйти победителем из ссоры, мгновенно уходят на второй план, если не исчезают напрочь. И с промедлениями пора заканчивать. А пиджак.. А пиджак почистить и обязательно вернуть его владелице. И поговорить. При любом раскладе. Лишь бы этот самый расклад оставался, в принципе, возможен.