По ту сторону тьмы

      Отсутствие звонков напрягало. Пугало. Заставляло как-то по-странному переживать. Будто бы это больше не то самое обыкновенное поведение, а что-то абсолютно иное и в какой-то степени даже чудовищное. Последним же сигналом, что случилось «что-то не то», стало странное происшествие с откровенными разрухами некоторыми районами города, от которых местами осталось мало чего дельного. Отчего в голове ещё больше начало селиться целое множество тревожных сомнений, что теперь добавлялись въевшимися на подкорку мыслями, что крутились и бегали по замкнутому кругу, от знания того факта, что среди пострадавших не было найдено того, чьё завершение поисков с последующей встречей определённо могло успокоить душу, а пронзительно долгие гудки по-прежнему оставались единственным окончанием всех тех возможных исходов у звонков, которых, кажется, уже было сделано чуть ли не миллион.       Посему и оставался один единственный, но, пожалуй, верный выход. Прийти домой. Прийти и убедиться, что всё точно в порядке и Даша, как это часто бывает, по причине моральной усталости опять не в силах взять телефон в руки и ответить на звонки. О другом исходе думать никак не хочется. Ровно так же, как и мяться под дверью квартиры, придумывая, что же именно нужно сказать, дабы не быть посланным напрочь либо громкими словами, либо которым молчанием. Впрочем, именно этим Дазаю и приходится заниматься, периодически то легонько постукивая по двери, то всё-таки решаясь дотронуться до звонка. Только вот слова никоим образом не лезут.       Потому что непонятно, с чего именно начинать. С извинений? С тех самых, после которых его, вероятно, отправят куда подальше, что будет, в общем-то говоря, вполне себе заслуженно, ведь никакое признание вины и даже самое искреннее сожаление о случившемся не поправят ни толику из всей той боли и множества переживаний, да и прощать за подобное тоже навряд ли станут. Или за то, как он перегнул палку и столь грубо и глупо навалил ту чушь про «утешительный приз», за которую сейчас было невероятно стыдно? Ведь всё знает. И понимает, к тому же. Пускай и не признаёт до конца. Даша к нему привязалась. Искренно и без капли корысти или лукавства. Собственно, как и он к ней тоже. Только сознаться в этом самому себе выходит с трудом. — Ну, давай, Дон-дон, — кажется, даже слегка вздыхает на некоторой нервной почве, — Я пришёл говорить первым, видишь? Ты же этого от меня хочешь, да? — каждый новых вздох приобретает всё большую глубину, а голос звучит твёрже и серьёзнее. — Потому что я действительно был не прав и перегнул палку.. Мне, правда, жаль.. — пробует прислушаться, надеясь, что услышит какие-нибудь звуки. — Но и ты тоже перешла грань.. И теперь пытаешься меня строить молчанием.. — которая задумчивость. — Нет, ты бы не стала.. Ты не такая.. Дон-дон, хватит молчать.. Это очень плохая шутка, слышишь меня? — лёгкое раздражение смешивается с волнением. — Впрочем, не сказать, что у меня они обычно выходят лучше.. Но тебе почему-то нравилось, — на секунду на лице впервые за последнее время появляется чуть слабая улыбка, — Давай поговорим. Пожалуйста, — облокачивается спиной о дверь, после чего чувствует какое-то странное движение, — Что за..       Кажется, даже чуть не упал на пол прихожей. Но зато теперь ясно было многое. И оно же явно пугало. Незапертая дверь. Ключи от квартиры, что почему-то остались именно здесь. Видневшиеся даже в коридоре осколки тёмного стекла. И запах. Разящий и по-прежнему не до конца выветрившейся запах алкоголя, что разносится повсюду. Взгляд на кухню. Множество бутылок. Значит, всё-таки не справилась. Решила доводить себя до последнего. И проблемы с алкоголем у неё действительно не такие уж и маленькие. Но она ведь всячески отнекивалась от алкоголя весь этот месяц. И даже иногда складывалось ощущение, будто бы Дашу от выпивки чуть ли не воротит. А тут сорвалась. Ещё и так сильно. Походу, словно не просыхая, в принципе. Отчего от этой цепочки черепную коробку заполоняют какие-то неестественные для Дазая мысли. Она не пила из-за него в том числе. Потому что впервые за столько лет в этом не было нужды. А затем это всё столь стремительно поломалось. В том числе, и по его собственной вине. Вот же чёрт.       Обращает внимание на пыль. Количество слоёв, которые явно свидетельствуют о том, что в доме и близко никого нет уже некоторое продолжительное время. И сама обстановка в квартире. Чересчур запущенная. Нет, Дашу определённо сложно назвать блюстителем порядка или перфекционисткой, которая признаёт только одно конкретное расположение вещей, и никак иначе. Но и подобную картину, что Осаму сейчас вынужден наблюдает у неё дома, она бы тоже никогда не допустила. Не в её характере. И принципах тоже.       Рука опять тянется к телефону, дабы набрать такой знакомый номер. От долгих гудков уже на уровне рефлекса хочется закатить глаза, как вдруг слышится что-то новое. Звуки с другого конца квартиры. Её мобильник. Наверняка запихала, куда подальше, дабы не натворить глупостей в столь гадком состоянии. И вместе с этим напряжение только растёт, ведь теперь забыты не только ключи от дома, но и телефон в том числе. Неужели была в настолько нетрезвом виде, что ни о чём из этого и близко не подумала? И после так и не вернулась. И куда пошла. Тоже ни черта неизвестно. Только сплошное понимание того, что ничем хорошим это закончится и близко не может.       Прислушивается, откуда вообще исходит звук рингтона. И тут же ступорится на месте. Гостиная. Кажется, дальше спальня и наверняка где-нибудь рядом ещё ванная. Вся та часть квартиры, в которую Дазаю было строго-настрого запрещено заходить. То, что всегда было заперто на ключ. И заодно вызывало вопросы. Ведь эти странные секреты оставались для него чересчур непонятными. Чего вообще можно так сильно бояться? Что скрывать-то, собственно? И сейчас ответы были практически распахнуты перед. Нужно лишь сделать пару шагов. Но страшно. Даша ведь запрещала и явно была против этого. Впрочем, а какой смысл это имеет сейчас, в принципе, если дело касается её безопасности, как минимум, если вообще не самой жизни? Определённо ничтожно малый. Быть может, даже нулевой. Отчего и выбор становится очевидным.       Уже не особо обращает внимание на которое битое стекло и, кажется, липкие местами стены с полом от пятен алкоголя. Какое-то множество не распакованных коробок. Книжный шкаф. Тумбочка с телевизором и проигрывателем, по всей видимости, для кассет. Просторный диван. Как вдруг взгляд устремляется на стену, пробитую пулями, что образовывают из себя надпись, значение которой Осаму, может, знать и не может, но кому именно это предназначено и примерную суть написанного понять способен. — Ты была очень высокого мнения о нём, да? — хмыкает с некоторым сарказмом, а затем переводит взгляд чуть в сторону. — Видимо, даже слишком.       Фотография Достоевского, что прибита к стене ножом. Приглядывается поближе. И, к тому же, явно оборванная. Словно рядом раньше был ещё один человек. С каждым разом всматривается внимательнее. Мысль заседает в голову всё сильнее. Опускается на пол и оглядывается ещё раз. В одной из щелей какой-то кусок бумаги. И тоже ободранный. Значит, может подойди. Достаёт и оборачивает его лицевой стороной. И не верит в увиденное. Даша. Только другая. Словно неестественная. Прямые волосы, совсем без привычной чёлки. И костюм. Тоже уже давно не такой. Но самое главное — другое. Рука на переднем плане. Ладонь с кольцом на безымянном пальце. Всё складывается без лишней доли объяснений.

«..об этом человеке я слышать ничего не хочу. Он меня предал и бросил..»

      Вспоминаются все те разы, когда речь заходила о загадочном «бывшем». Как Даша съёживалась. Уходила от темы. Всегда говорила столь расплывчато. Наверняка контролировала себя всякий раз, когда приходилось говорить о Достоевском, только бы не взболтнуть лишнего. Всё становится ясным и понятным.

«Он оказался редкостным гадом, если тебе интересно..»

      Хотя, нет. Понятно тут далеко не всё. Почему скрывала? Утаивала? Чего так сильно боялась? Ещё и до такой степени, что, даже когда дело дошло до вопроса, заданного чуть ли не в лоб, всё равно продолжала отрицать и уводить догадки Осаму куда-то в сторону. В чём причина? Сколько-то минимальный смысл? А его нет. Вернее, для Дазая его нет. Потому что не понимает. Действительно не понимает, в чём же именно проблема. Ведь в голове у него не селится ни осуждение, ни предвзятость. Разве что, некоторый неприятный осадок от факта самого обмана. Но и тот, скорее, с желанием разобраться в мыслях самой Даши. Ей было стыдно? До такой степени, что она не придумала ничего лучше, кроме этого? А за что, собственно? Ни одна хоть сколько-то значимая причина и впрямь не лезет в эту гору размышлений.

«..между мной и ним всё так резко оборвалось. И я очень много времени жалела и, по правде, продолжаю жалеть до сих пор за всё, что я для него делала. А он этого ни на каплю не заслуживал, понимаешь? Я столько времени потратила впустую..»

      От всех её слов, что сейчас всплывают в голове, и тех немногих откровений, которые были позволены Дашей ей же самой, внутри что-то настолько стремительно закипает. И злостью это даже назвать-то не выйдет. Скорее, этакая странная боль, граничащая с чем-то вроде ненависти. Ею пользовались. Ещё и столь долго. И, к тому же, сильно. Заставляя перекраивать всю себя к чертям. Убеждали в собственной слабости. Неимоверно давили. Да так, что спустя столько лет выбить все эти дурные установки, никак не под силу. Ни самой Даше, ни кому-либо другому. А затем бросили. Наверняка уничтожив всю прежнюю жизнь напрочь. Буквально сломали. И продолжали ломать. Без жалости или сдавания позиций.       Пытается отвлечься от этого потока мыслей и вглядывается в щель между полом и диваном. Какие-то листки бумаги из чего-то вроде порванной записной книжки. Но это не так интересно. Тем более, написанное уж вряд ли выйдет разобрать. Однако рядом что-то поблёскивает. Чуть переливается даже. Просовывает руку, стараясь нащупать нужный предмет. Наконец достаёт кольцо. Поначалу немного вертит его в пальцах и всячески разглядывает. И вдруг подносит к фотографии. То же самое. И всё это точно реально. Они были вместе. Даже не так. Они были близки. Очень близки. Быть может, и в браке были тоже. Не просто же так данная вещица что лежит здесь, что запечатлена на том снимке.       Случайно бьёт в полу по одной из досок, после заслышав странный звук. Словно что-то приоткрылось. Кажется, на некое подобие тайника похоже. Приподнимает своеобразную «крышку» в виде этих деревяшек. Взгляд падает на коробку. Целая стопка фотографий. Кассет, что обязательно захочется просмотреть. И всё вместе похоже на какой-то странный и дурной сон. Такой, что даже слегка пугает. Но, скорее, от понимания, насколько же для самой Донцовой всё это было настолько больно и страшно, раз она по сей день продолжала нести весь этот груз в себе. Ещё и винить с такой чудовищной силой в том, что практически уничтожает её заживо. Несправедливо. Ужасно несправедливо и гадко. — Чего же ты так боялась? — качает головой от непонимания. — Нет, не сейчас. Это не так важно.. Где бы ты сейчас ни была, возвращайся, ладно? Где же ты, Дон-дон..

***

      От возвращения в сознание легче особо не становится. Ужасно больно передвигаться. И ноги. Ходят сами с большим трудом. Так и туман в голове после пробуждения тоже никуда не уходит. Ни в какой из дней. И предчувствие. Какое-то едкое и гадкое. Но всё равно идёт. Соглашается выбраться с Достоевским на какую-то прогулку. И ту самую фотографию тоже забирает себе в карман. Пускай и не знает, зачем именно. Будто бы поступать иначе совсем неправильно. А Даша так не может. Не по совести как-то.       От заброшенного здания в голове начинаются крутиться какие-то шестерёнки. Она же тут была несколько недель назад. И не одна. Помнит же, как резво поднималась наверх и слегка подтрунивала над Осаму. Как подолгу что-то обсуждали. В некоторой степени даже чересчур личное. И вместе с этим невероятно важное. Как рассматривали ночное небо. Ориентировались по звёздам и пытались отыскать созвездия. Как звонко и искренне смеялись. Как оба положили руки на этакое подобие подоконника. Как соприкоснулись пальцы. Совершенно случайно. Кажется, даже чуть неловко было. Но и приятно тоже. И руки у Дазая. Тоже приятные. В чём-то даже нежные. Тёплые и шершавые. И сам он. Тоже донельзя тёплый.       Достаёт фотографию из кармана. В который раз вглядывается. А затем жмурится и прокручивает в голове целый океан приятных воспоминаний. Как вдруг что-то по-странному щёлкает. Будто бы выбили воздух из груди. Нет, не так. Будто бы всю ту дурь, что сидела в голове столь продолжительное время и напоминала этакий гипноз, выпотрошили подчистую. Туман наконец-таки начал проходить. И глаза. Тоже вернулись. Зелёный цвет был успешно возвращен. Только боль в черепной коробке другой стала. Словно приходишь в себя после тяжёлого удара. Отчего Даша и трясёт ею, попутно почёсывая затылок и стараясь окончательно прийти в себя и сориентироваться в том, что вообще происходит.       Мутная картинка постепенно приобретает очертания. И заставляет ужаснуться. Что она наделала. Что она, чёрт возьми, наделала. Натворила столько зла. Отвратительных вещей. И позволила же. После тех двух лет отказов от любой близости с Достоевским, к которой её активно пытались привлечь. Пытались добиться её саму. И получается, что та твёрдость, крепкая, словно сталь, теперь не имеет ни малейшего смысла. И сама Даша. Тоже ведь теперь мерзкая и грязная. Такая гадкая, что отделаться от этого не выйдет ни при каких обстоятельствах. — Подобный исход событий в мои планы не входил, — от голоса Фёдора возвращается в реальность и тут же испепеляет его взглядом, — Но, видимо, этого диалога не избежать. — А ты думал, что я упаду на колени и буду просить меня прикончить от великой любви к тебе? Или что? — чувствует очередную боль в ногах, что заставляет взвыть и опереться о стену. — Какой же ты конченный, а.. — Я всегда добиваюсь своего, Дарья, — делает театральную паузу, — Но, признаюсь честно, я действительно был удивлён твоим уходом и ещё больше последующей встречей с Дазаем. Слишком глупо, согласись. — Это не твоего ума дело. — Узнаю твою манеру речи, — его ухмылка раздражает всё сильнее, — Однако ещё меня поразило нечто другое. Я, правда, ожидал, что, выжив после всего произошедшего, ты просто покинешь страну. Или, как минимум, заляжешь на дно и не будешь принимать в чём-либо участие. Но, увы, ты решила сделать другой выбор, — резко приближается, а в районе живота чувствуется острая боль, — И который, к сожалению, меня никак не устраивает, — вытаскивает нож и смотрит на сползающую на пол Дашу, что вот-вот взвоет, — Думаешь, я не понимаю, что именно происходит? Что тобой движет? И к чему именно это ведёт? — Даже я не понимаю, о чём вообще речь. — Чудесного спасителя в этот раз рядом нет, — вонзает лезвие ей в руку, тем самым прибивая к полу, — Потому что единственный человек, который мог бы догадаться, где ты сейчас, после всех твоих слов тебя ненавидит и на помощь явно не придёт, — к шее подносится шприц, после жидкости из которого дышать становится заметно труднее, — Извини, Дарья, но мне нужны гарантии, что в этот раз ты больше не станешь мне мешать, — хлопок, что заканчивается дырками в грудной клетке, — Впрочем, умирать от этого яда будет очень мучительно, поэтому я облегчу твои страдания и позволю тебе просто уснуть от твоей же способности намного раньше, чем что-то произойдёт, — приподнимает её подбородок, продолжая манерно и хитро улыбаться, — Однако за последнюю неделю ты действительно сделала для меня очень много хорошего, поэтому оставить это без внимания будет совсем неправильно, — отходит от неё ещё дальше, почти что на противоположный конец, и кладёт ещё один шприц на пол, — Я ведь не самый последний монстр, чтобы оставить тебя без антидота, если ты, конечно, будешь способна до него добраться, — слышатся тихие и размеренные шаги, — Прощай, Дарья..       Чертовски сильная боль. Кажется, даже во время пыток столь невыносимо не было. Посему становится не особо и понятно, с чего именно Даша срывается раз в некоторое время на крики — то ли и впрямь от агонии, то ли в таких глупых и жалких попытках издать что-то такое, что будет способно позвать на помощь, то ли в каком-то животном страхе, что всё действительно подходит к концу. Никто не придёт. Потому что и впрямь не знают. Потому что она в который раз отгородилась от всех. Потому что сама предала доверие единственного человека, который мог бы догадаться. Прийти и спасти. Только вот не придёт. После столь ужасных и отвратительных слов. Сказанных ею подлостей. Естественно, не придёт. И вполне заслуженно. Сама виновата в этом.       И умрёт же. Правда, умрёт. Ещё и как. От кого именно. Так унизительно. Всегда прикладывала столько усилий, лишь смерть не настигла её настолько жалко. И ничего не вышла. Только сплошная пустота. Всё повторяется. Всё снова повторяется. Никакой победы не было. Никогда-никогда. И, по всей видимости, уже и не будет. Опять оказывается в проигравших. Ещё и столь глупо. После того, как в жизни хоть что-то начало налаживаться. А она взяла и наступила на собственные грабли. Снова.       Несколько раз пытается приподняться на одном локте, что не заканчивается успешным исходом. Пробует перевернуться на бок. Подолгу столь тяжко вздыхает, будто бы собираясь со всеми силами, неясно с какими больше, физическими или моральными, предвкушая последующую боль от действия, которое хочет предпринять. Счёт до трёх, и вздох. Жмурится и выдёргивает из ладони нож, что потом откинет в сторону. Хрипит. Потому что голос всё больше стал пропадать. Так же, как и по телу начинают пробегать странные ощущения, которые ни о чём хорошем свидетельствовать никак не могут.       Значит, нужно действовать быстрее. «Здоровой» рукой пытается вытащить пистолет из глотки. Множество раз. И почему-то не выходит. Не так. Только не сейчас. Не в тот момент, когда способность ей так нужна. Не может. Даша же не может быть настолько беспомощной. И жалкой. Отчего почти срывается в истерику от всего того количества неудачных попыток. Но яркая и столь долгожданная вспышка наконец ослепляет. И заодно отрезвляет. От вида оружия в руках начинает чуть ли не плакать от счастья. Кажется, даже прижимает его к себе на пару мгновений. Но вспоминает о задуманном. Простреливает живот и раненную ладонь. На автомате пальцы тянутся к карману пиджака. За пинцетом. Только вот незадача. Пиджака на Даше нет. Ровно так же, как и с собой пинцета. Потому что он дома. У неё дома. Наверняка валяется где-нибудь в ванной. В спальне. Или ещё чёрт знает где. И за всё столь непродолжительное времяпровождение среди Крыс этим инструментом она почему-то не то, что не пользовалась. Даже не подумала им обзавестись. Из-за чего и паника подступает всё стремительнее.       Все мысли. Ни о чём не думать. Взять и прогнать. Отогнать куда подальше. Пока ещё выходит держаться в сознании. Что-то сипит и переворачивается на живот. Чуть ли не шипит от боли. Но терпит. Бросает взгляд в сторону спасительного шприца. Доползти до противоядия. Пускай и не знает как. Но всё равно делает. Сквозь все муки. Постепенно немевшее тело. И дышать. Становится значительно труднее. Воздух будто бы перестаёт поступать, в принципе. И глотать его с неимоверной жадностью тоже не выходит. Подступающий озноб. Непонятные ощущения в черепной коробке. Абстрактные силуэты, чьё проплывающее количество всё растёт и растёт. Пытается держаться в сознании, шевеля отяжелевшим языком по губам, на которых чувствуется резкий вкус крови. Только спать. Хочется спать в разы сильнее. Отчего и веки закрываются. И после более не приподнимаются.

***

      Кажется, Дазай уже изучил всё, что только можно. Все фото рассмотрены вдоль и поперёк, а кассеты просмотрены им от начала и до конца. Разбитое стекло собрано и выброшено. Только спокойнее не становится ни на секунду. Потому что ответа на самый главный вопрос по-прежнему нет. Думать. Нужно думать. И действовать в том числе. И найти. Наконец найти её. И больше не допускать подобного. Никогда-никогда. — Так, ещё раз. Допустим, ты почему-то скрывала от меня твою связь с Достоевским, которая сейчас, в общем-то, особо роли и не играет, — на нервной почве сжимает рукав в районе локтя, — Но сейчас ты где? — ещё немного, и этот вопрос он точно начнёт ненавидеть чуть ли не подчистую. — Из-за нашей ссоры ты сильно напилась. Очень сильно. До такой степени, что забыла взять ключи и дверь даже не закрыла. Когда тебе плохо, ты выходишь на улицу. А дальше. Куда ты делась дальше? — пробует что-то вспомнить. — Как ты там всегда говорила? Проблема гениев в том, что они думают слишком сложно, да?       Думать. Думать, как Даша. То есть, явно по-своему. Так, что даже сам Осаму не всегда сразу понимает её поток мыслей. И сейчас тоже, в общем-то. Что делала бы. Куда могла пойти. Что-то. Хоть что-нибудь. Прокручивает все их разговоры. Места, о которых могла бы зайти речь. Где оказалась бы. Где было бы хорошо. Спокойно. И нравилось. Только ни черта это не легко. И как только в той светловолосой головушке всегда всё столь незатейливо и лаконично складывается? А ему приходится брать и ломать свою «гениальную» черепную коробку? — Проще. Проще.. Думать проще, — массирует надбровные дуги и повторяет эти слова уже как мантру, — Да ты же вообще легко не думаешь.. — с каждой минутой будто бы всё ближе к этакому срыву, — Проще.. Тебе плохо. Очень плохо. Хочется куда-нибудь уйти..       Как вдруг в голове что-то моментально щёлкает. То заброшенное здание. Как сама Даша говорила, что любит туда приходить. Очевидно. Ну, конечно же. И просто, к тому же. Всё сходится. Точно и наверняка. Но появляется ещё одно настойчиво предчувствие. Срываться прямо сейчас нельзя. И поиски нужно тоже продолжить.       Телефон. Нужно найти её телефон. Послышались звуки. Со стороны спальни. Но не в ней самой. Из двери, что находится на одной из стен. Ванная. Только времени удивляться подобному расположению комнат никак нет, отчего он максимально быстро отыскивает нужную комнату. Опять раздающиеся вибрации. Под стиральной машиной. Миссия наконец выполнена. Берёт мобильник в руки и заходит в контакты. Несколько звонков от Накахары, какой-то незнакомый номер и целое множество наборов от самого Дазая. И всё складывается. Значит, не брала телефон в руки уже больше недели. Как и думал. К сожалению.       Случайно переводит взгляд в сторону полки над раковиной. От увиденного чуть было даже не выронил телефон из рук. Пинцет. Её. Тот самый, без которого Даша жить не сможет, а регенерация работать будет с большим трудом. И он здесь. Не с ней. А здесь, чёрт возьми. Значит, дело совсем плохо. И теперь на языке крутится совсем другое слово. Потому что Дашу теперь надо не искать. А именно что спасать. И как можно скорее.       Отчего берёт его крепкой хваткой чуть ли не моментально. Обыскивает аптечку. Бинты. Всё их количество, что у Донцовой только есть. Потому что чувствует, что без них будет тяжко. И времени. Тоже не слишком много. После рыскает по квартире. Хватает ключи от дома. Чувствует, что необходима ещё одна связка, без которой ему не обойтись. Ключи от машины. Пускай Даша и ни за что и близко не одобрит подобного использования её транспорта. Но и мысли сейчас не об этом, собственно.       Дазай действительно водит отвратительно. И ещё хуже это выходит сейчас. Когда стоит вопрос скорости. Быстрее. Насколько это вообще возможно. Со всеми нарушениями правил, которые себе только кто-либо способен представить. И разум. Точно тот ещё гад. Столь предательски рисует целую уйму ужасающих сценариев, пока приходится ехать. Прийти вовремя. Пока ещё можно. Не опоздать. Только бы не опоздать.       Выглядывает в окна. Здание. Наконец. То самое. Срывается чуть ли не моментально. Прислушивается. Но всё равно поднимается вверх. Для дополнительной уверенности кидает небольшой камешек и вновь держит ухо востро. Значит, точно никого. Однако от того будто бы ещё тревожнее. Поскорее бы добраться. Столь по-глупому убедиться, что все его предположения всего лишь надуманные, и не больнее. Только от прибавления шагу недавно простреленная лодыжка начинает ныть и явно замедляет ход. Заставляет сбавить обороты. Даже иногда останавливаться. И последнее раздражает. До невозможного. — Дон-дон! Дарья! — уже не выдерживает этого гнусного ожидания и начинает её звать. — Выходи! Дон-дон! Слышишь? Дон-дон!       Добирается до самых верхних этажей. Опирается о своеобразный проём с желанием оглядеться и заодно отдышаться. Только последнее длится буквально несколько мгновений. Ведь взгляд устремляется на тело, лежащее лицом вниз. А вид длинных светлых волос заставляет сорваться с места чуть ли не моментально. Страх. Ужасающая паника. Рванное дыхание. Пальцы рук, чья дрожь практически граничит с истерикой от увиденной картины. Грубо переворачивают, как кажется наощупь, ледяное тело. Зрачки всматриваются в черты лица. И верить в увиденное никак не хочется. — Дон-дон.. — нервно качает головой, пока пытается нащупать её пульс, после смотря на бинты на собственной руке, что успевают окраситься в алый цвет. — Нет.. Ты не можешь.. Не можешь, — начинает трясти с неимоверной силой эту «тушу», — Просыпайся, Дон-дон.. Тебе нужно проснуться, хорошо? — оглядывается по сторонам, видя сначала нож, а потом и пистолет, отчего одёргивает руки от тела Даши и ещё через пару мгновений болезненно улыбается. — Умница.. Какая же ты умница, Дон-дон.       Срывает с себя плащ и быстро стелет его на это подобие пола. Слегка приподнимает Донцову, после перекладывая её на нужное место. Только радость от мысли, что Даша прострелила себе раны своим же пистолетом, мгновенно пропадает. Поначалу из-за того, что чересчур долгие прикосновения Осаму буквально могут её убить, отчего руки начинают трястись в разы сильнее. А после голову окутывают мысль, какой же ужас с ней делали. Настолько гадко и чудовищно. И сердце прострелила явно не сама себе. Сделали это явно намеренно. Чтобы не точно не смогла очнуться и обезвредить другие раны. Потому что хотели избавиться наверняка. А она. Всё равно попыталась себя обезопасить. Несмотря на всю жуть сложившейся ситуации. Сделала буквально всё, лишь бы выжить.       Начинает с руки. Аккуратно. Старается касаться только пинцетом. И от увиденной картины. От регенерации, которая хоть и не до конца, но почти сразу пытается затянуть рану. Зрачки заметно расширяются. Неимоверно слабая, но всё ещё стойкая надежда. Когда действие завершается, осторожно перевязывает ладонь. Своим холодом по-прежнему на фарфор. Затем приподнимает окровавленную рубашку и переходит к животу. По той же схеме. Хоть со страху и чуть жмурится. Но выдыхает, как всё вновь выходит. И наконец — сердце.       Но даже покончив со всеми этими перевязками, спокойнее не становится. Потому что прикладывается к её грудной клетки. Внимательно слушает как сердцебиение, так и дыхание, что становится заметно хуже, чем до. А причины непонятны. И вызывают ещё большую истерику. Что не так. Что именно не так? Всё же было сделаны. Все раны исчезли, насколько это возможно. Тогда в чём дело? — Регенерация же подействовала.. Давай, Дон-дон, вставай.. — бьёт Дашу по щекам на грани того, чтобы сорваться на слёзы, — Тогда ты дура.. Самая настоящая идиотка, слышишь меня, Дон-дон?! — поднимает голову и видит вдалеке что-то блестящее, затем убирает волосы с её шеи, видя следы от иглы и попутно вспоминая позу, в которой Донцова изначально лежала. — Тебя чем-то накачали, да? А ты.. Ползла за противоядием, — всё складывается чуть ли не за секунды.       Срывается за шприцом. В состоянии аффекта становится даже всё равно уже чуть ли не на всё. В том числе и на факт, что антидотом может оказаться обманкой или ещё одним ядом. Держит его твёрдо. Неимоверно сильной хваткой. И с размаху заносит и резко вкалывает содержимое в центр шеи. Но всё ещё страшно. Ждать страшно. Терять драгоценные секунды. Хочет скрестить ладони с помощью пальцев и начать давить на грудную клетку. Но вместе этого на адреналине только бьёт кулаком по сердце. Даже если навредит. Проломит рёбра напрочь. Лишь бы открыла глаза. Всё остальное — уже несущественное.       Среди леденящей душу тишины раздаётся тихий кашель, громкость и сила которого постепенно нарастает. И опустившиеся веки, что, как казалось, никогда не смогут открыться вновь. С резкостью разлепляются. Понемногу отходит от шока и слегка приподнимает Дашу, пока та всё ещё жмурится и пытается сфокусировать взгляд, дабы перед глазами вновь была чёткая картинка. Прижимает к себе. Чувствует, как она дрожит. И, кажется, всхлипывает. — Дон-дон.. — от всех эмоций в горле неожиданно встаёт ком, который Дазай тут же пытается подавить. — Как ты? Больно? Ходить? Говорить?       Не выдаёт ничего вразумительного. Ни единого слова. Даже кивка головой. Только и может сидеть в этаком подобии транса. Осаму. Он здесь. Пришёл. Нашёл и спас. Ждал, пока очнётся. И никуда не уходит. И волнуется. Несмотря на всю ту уйму сказанных ею гадостей. Всё равно рядом. Даже после всего, что она успела сотворить. А ему плевать. Ведь это не самое главное. Хоть и, как кажется самой Даше, абсолютно ею незаслуженно. — П-п.. П-пришёл.. — единственное, что вылетает таким осиплым голосом с её всё ещё онемевшего и почти неподвижного языка. — Конечно, пришёл, — склоняет голову чуть в бок и мягко улыбается, — Я пришёл, да. Я с тобой. — П-пр.. — не понимает, что именно она хочет сказать, — Про-о.. П-прос.. Т-т..       Как Даша может. Как она вообще так может. В таком-то состоянии. Едва вменяемом и хоть сколько-то адекватном. После того, как её чуть не убили. Когда не может ни говорить, ни стоять. В сумасшедшей истерике. И всё равно извиняется. Просит прощения. Потому что это первое, что сидит у неё в голове. Так, как так вообще можно-то? — Потом, Дон-дон, — пытается наполнить свой голос спокойствием, — Всё потом.       Чувствует, как в него почти что вцепились. Даже не так. Обняли. Впервые. Сама. Одной рукой вжалась в каштановые волосы, пока вторая крепко схватилась за спину. Долгие рыдания. Чуть ли не навзрыд. И ни единого слова. Только один ужас, который читается в её глазах. Чувствуется по телу. И заставляет съёжиться и самого Осаму в том числе. Потому что это не Даша. Потому что он её такой никогда не видел. Такой разбитой и сломленной. И, значит, с ней сотворили нечто намного более чудовищное, чем просто попытались убить. Ведь от подобного она бы рыдать не стала. Произошло что-то серьёзнее. Гораздо серьёзнее и отвратительнее, чем Дазай способен представить самостоятельно. — Всё закончилось, — с трудом подбирает нужные слова, когда звуки наконец смолкают, — Уже всё закончилось. Ты в безопасности. — Ф-федя.. Ас-сад-дов.. Он-ни.. — разорванно и несвязно бормочет слова, словно в бреду. — Они м-меня.. Кн-ниг.. Г-га.. Я-я.. — Что бы там ни было.. Сейчас всё хорошо. Слышишь меня.. — не сбавляет напора ни на секунду. — Я обработал все твои раны. И вколол противоядие. Ты же за ним ползла, да? — получает еле заметный и хилый кивок головой. — Оно скоро подействует, и тебе станет лучше. Ты поправишься, — прикусывает губу в попытках придумать, что ещё сказать, дабы вселить ещё большее спокойствие, — Поехали домой. К тебе домой, — аккуратно берёт её на руки, чему Даша даже никак не сопротивляется, — Ты не засыпай только, ладно?       Ослабла до такой степени, что не может и двинуться самостоятельно. И в любой другой ситуации уже давно бы начала вопить, что помощь ей никак не нужна. Но сейчас все мысли пусты. Абсолютно все. Отчего и в машине они едут тоже молча. Без единого слова. Только море тихих всхлипов, что иногда переходят в рыдания взахлёб. И Осаму, который из раза в раз выжидает подходящий момент, когда все звуки перейдут к своему завершению, и мягко касается её плеча. И сочувствующе смотрит на Дашу. Вместо уймы слов, который сейчас, пожалуй, не нужны никому из них.

***

— Надо поменять одежду, Дон-дон..       Опускает её на кровать. Слегка поддерживает, дабы Даша находилась в полусидячем положении. Видит её испуганный взгляд. Такой, будто бы с ней сейчас совершат что-то непростительное. А он даже коснуться её не успел. Только поднял руку на уровне её рубашки, дабы расстегнуть пуговицы. А у неё уже немая истерика. Да что с ней вообще произошло за это время? Но эти мысли прерываются при виде Дашиных рук. Вернее, запястий, которые Осаму, по всей видимости, почему-то тогда упустил из своего поля зрения. Но зато сейчас даже слегка ужасается от их вида. Все истерзанные. Разорванные, как кажется, до самых вен, если не до артерий вовсе. И, тому же, наверняка до невыносимого болезненные. — Это он тоже сделал? — задаёт вопрос, но от опущенных вниз глаз понимает всё сам. — Ты их даже не обрабатывала, что ли.. Загноит же, — уходит за перекисью, ватой и бинтами, — Сейчас исправим.       Видит, как от каждого прикосновения и попадания на раны перекиси Даша хочет взвыть. Но из раза в раз продолжает терпеть. Хоть иногда от нестерпимой боли и одёргивает руки в стороны. Однако после всегда стыдливо их возвращает. И снова молча принимает все действия. В том числе и последующие переодевания. Так же, как и то, как затем её укладывают в постель и укрывают одеялом. Только разум пока ещё не даёт себе отсчёт, что именно происходит. Что Дазай здесь. В её квартире. В комнате, в которую Донцова сама клялась его никогда не впускать. Что он наверняка всё знает, а все секреты, тщательно ею прятанные, уже все вскрыты. Дойдёт это всё намного больше. Не до этого сейчас. Особенно, когда прорываются очередные непрекращающиеся слёзы.       Только молча слушает эти рыдания. Со всей внимательностью, насколько та, в своём принципе возможна. И остаётся. Никуда не уходит. Лишь периодически отдаёт себе отчёт, что, по всей видимости, Даша вернулась в ту самую точку невозврата, из которой выходила годами. Проделала такие титанические усилия над самой собой. А теперь всё сначала. Быть может, даже ещё глубже, чем было до. И все те стремления Осаму. Только бы что-то неуместное не поломало. Не откатило её назад. Всё потеряло смысл. Из-за каких-то глупых слов во время ссоры. Из-за того, что не пришёл раньше. Ведь ментально она осталась мёртвой. Даже если и физически это не так. — Тебе нужно отдохнуть, — неожиданно произносит и чувствует, как Даша пытается ухватиться пальцами за его ладонь, — Мне остаться, да? — слегка удивляется подобному поведению, но становится мягче. — Я никуда не уйду, Дон-дон. Ни-ку-да, — присаживается поближе и замечает изменения в её лице и странные кряхтения. — Что такое? Что не так? — Б-больно.. — сипит сквозь слёзы и опускает руку между ляжками. — Где? Где болит? — обеспокоенно спрашивает Осаму, ещё не до конца осознавая происходящее. — В-внизу.. Внизу больно..       Понимает всё без разъяснений. Вот что с ней делали. И наверняка не только это. Но даже этой крупицы столь ужасающей информации вместе с растерянностью внутри что-то кипит. Надрывается. И заодно заставляет поселиться в голове одну важную мысль. Слёз будет пролито ещё очень много. Такое, что исправить это нельзя. И одна она тоже с этим не справится. Не выдержит этого. Сорвётся и натворит глупостей. Наверняка непоправимых. Значит, нужно уберечь. Помочь и спасти. Наконец остаться рядом. Как можно дольше. Пока не станет лучше. Пока не придёт в норму. И не уходить. Больше никуда.