По ту сторону тьмы

      Сказать, что остатки ночи прошли спокойно хоть у кого-то одного, — соврать окончательно. Ведь спокойствия от факта, что рыдания среди мглы сменились на сон из-за неимоверной усталости, быть не могло ни у кого из них. И сам Осаму. Так и не заснул. Не смог. Потому что всё время прислушивался. Как Даша дышит. Точно ли всё в порядке. Не становится ли хуже. Проверял пульс. Дотрагивался до шеи и лба, дабы узнать температуру, которая в какой-то момент действительно начала подниматься. Ритмичные выжимания мокрой ткани, что вскоре станет влажной.       Видит, как её лихорадит. И знобит. Приоткрывает шкаф в поисках ещё одного одеяла. Неожиданно улыбается. В одном из углов — целая кучка плюшевых обезьянок. Наконец понимает, почему именно эти животные так Донцовой любимы. Переводит взгляд чуть в сторону. Сложенная одежда. Мужская. Та, в которую он сам переодевал Дашу после той их встречи и которую, несмотря на все заверения, что эти вещи ему обязательно вернут, попросил оставить себе. Иронично даже вышло. Ведь теперь они и впрямь пригодятся. Потому что предчувствует, что остаться здесь придётся на несколько дней точно. Потому что понимает, что понимает, что Дашу придётся ставить на ноги. Во всех смыслах этого слова.       Так же, как и понимает тот факт, что, по всей видимости, в ближайшее время выйти на хоть сколько-то вменяемый диалог выйти у них навряд ли получится. Потому что ночная истерика явно не была последней. Потому что Даша не в норме. Мысленно язык каждый раз так и норовит повернуться, дабы выдать «не в адеквате». Но всегда пресекает себя. То ли от того, что звучит это чересчур неправильно и даже оскорбительно в какой-то степени, а говорить что-то подобное про Донцову он не позволит никому. В том числе и себе самому. То ли вся правда была в том, что скажи это, Дазай лично признает, насколько сильно её сломали, не оставив абсолютно ничего от человека, который ещё пару недель назад сам втягивал в сплошные авантюры, всячески подкалывал, дай только повод, и улыбался. Искренне. И глаза. Чуть ли не светились. Даже не так. Загорались. И совершенно неважно, говорит ли сама Даша или кто-то иной, когда она готова слушать с таким неподдельным интересом.       А теперь это всё выкинули напрочь. И даже не выйдет сказать, что от Даши осталась лишь одна оболочка. Потому что и та совсем другая. Кожа вся бледная. Странные шрамы по всему телу. Непонятные пятна на шее и плечах, о причинах появлениях которых думать больно даже Осаму. Истерзанные ею же руки. И голову, словно на зло, не покидает мысль, что произошло ещё какое-то очень важное изменение, из-за которого столь легко вернуться к привычному физическому состоянию у Даши никак не выйдет.       И от этого ещё страшнее. От осознания. Опоздал. Всё-таки опоздал. Чертовски сильно. Нет, не так. Не пришёл вовсе. Не остановил. Не начал бить тревогу сразу же. В моменте, когда всё могло бы закончиться намного проще. Без травм. Ни душевных, ни физических. Не выдернул её из всего того ужаса, когда он только начал подступать. Сам того не зная, сделал абсолютно всё, лишь бы план Фёдора был доведён до конца. Позволил переиграть и выиграть.       Резко останавливает себя за последние мысли. Нет, не всё. И у Достоевского ничего не вышло. Потому что Даша здесь. Жива. А что произошло в то гадкое время сейчас не столь важно. Не имеет никакого значения, как такового, в данный момент, в принципе. Узнает всё позже. Когда выйдет хоть сколько-то привести её в чувства, пускай пока и не понимает, как именно. И то, обсудят это только после разговора с примирением, в которое всё ещё очень хочется верить. И исправят. Вместе. Наконец вместе.       Переводит взгляд в сторону кровати. Звуки мнущейся простыни. Тихое мычание, сопровождающееся попыткой разлепить веки. И непонятно, для кого именно, этот процесс ощущается дольше и в каком-то роде даже мучительнее. Но Дазай ждёт. Тихо и сосредоточено. Старается держать вид, да беспокойство в глазах никуда не уходит. В моменте хочет дотронуться до её ладони. И в самую последнюю секунду одёргивает себя. Напугает же. А стресса и даже шока у Даши и без этих жестов будет достаточно.       Пробуждение отдаётся странной болью в голове. И тело. Совсем его не чувствует. Словно ватное. Как у этакой тряпичной куклы. Да и сама она. Тоже как кукла. Набитая ватой. С пустыми и стеклянными глазами. Потому что люди так не смотрят. Даша так не смотрит. Потому что взгляд у неё другой. Живой и внимательный. А не леденящий душу. Такой, от которого складывается ощущение, что она всего лишь механично бегает глазами по тому, на что упадёт внимание. От которого становится жутко. Страшно и больно. И не только ей одной.       Пустота сменяется на испуг. Почти что животный. Отчего пытается упереться локтями, которые по-прежнему остаются ослабшими и неподатливыми, дабы подняться, чего никак не выходит. Чувствует и напрочь пропавший голос с неимоверно тяжёлым и онемевшим языком. Рвано дышит, пока мозг тщательно пытается сложить картинку воедино. И впадает в ступор. Молча и без эмоций. В этаком подобии транса. Подолгу смотрит на Осаму, который будто бы чего выжидает. — Приве-ет? — старается держать мягкую улыбку, дабы хоть немного повысить градус спокойствия в душе у Донцовой, и кончиком пальца касается её шеи. — Температура у тебя вроде спала. Или всё равно знобит? Как себя чувствуешь? — видит, что Даша не может даже просипеть хоть что-нибудь, потому всё понимает без прелюдий с объяснениями. — Видимо, антидоту, правда, нужно немало времени, чтобы нормально подействовать. Чем же тебя таким накачали, а? — чуть склоняет голову, а потом дотрагивается до светловолосой макушки. — Отдыхай, Дон-дон, — язык стучит между зубами в попытках придумать, что ещё такого добавить к сказанному, — Дадим твоему организму прийти в себя после всего случившегося. И тебе тоже, хорошо?       Замечает, как глаза у Даши чуть ли не мгновенно начинают блестеть. И в душе тут же съёживается от сказанных им настолько неосторожно слов. Как такое можно было вообще додуматься сказать нечто подобное человеку, который после возвращения почти что с того света очнулся с наижутчайшими рыданиями и последующей истерикой. И последняя, по-видимому, повторится снова. Очень много раз. Значит, придётся быть внимательнее. И более чутким, к тому же.       Но уже поздно. Слышны всхлипы и глотания горьких слёз. Тело вновь непосильно трясёт. По привычке хочется принять полусидячее положение и поджать ноги к груди. Только вот в нынешнем состоянии сделать это практически не получается. Посему просто сворачивается в этакое подобие клубка лёжа. Которые рыдания взхалёб. И сама не понимает, от чего именно больше. Что Дазай видит её в столь гадком и разбитом положении? Будто бы и нет. Будто бы самой Даше, в принципе, безразлично, кто находится с ней рядом. Потому что она и не замечает чьего-то присутствия около неё, в общем-то. Потому что всё, кроме собственной боли, потеряло всякое значение. Той самой, которую держать в себе по истечению этих четырёх лет более невозможно. И терпеть в том числе.       Помногу раз закрывается глаза и жмурится. Опять это извечное желание разлепить веки и убедиться, что всё это не взаправду. Очень дурной сон. Кошмар, от которого нужно обязательно проснуться. Только вот он не прерывается. Даже не думает. Значит, всё реально. И вновь придётся расправляться со всем в одиночку. Снова реветь и по-тихому сходить с ума. Думать, как жить дальше. Убеждать саму себя в том, что хорошее начало обязательно наступит. И Даша справится. И на ноги тоже встанет.       Ноги. Ей же вновь придётся быть бесполезной. И чувствовать себя слабой, к тому же. Потому что без чёртовой палки ходить она не сможет. Потому что наступила на те же грабли. Сама на всё повелась. Не прислушалась ни к единому сомнению в сердце. Не пришла в себя раньше. Так ещё и другим вред принесла. От тех погромов наверняка пострадали люди. Быть может, даже насмерть. И Фёдор. Тоже ведь получил свою выгоду. Взяла и преподнесла ему всё чуть ли не на блюдечке. Позволила ему достичь всего им задуманного. Разве что, её смерти добиться так и не вышло. Впрочем, с этим и сама Даша может отлично справится, если рука в этот раз всё-таки не дрогнет.       Смотрит на неё и боится. Потому что не понимает, что именно делать. Говорить. Как растормошить. Привести в чувства. Вернуть прежнюю Дашу. И не находит ответа ни на один из этих вопросов, заданных в пустоту. Только бьющее в разум осознание, что в прошлый раз, чтобы стать той, кого Осаму сам не столь давно повстречал и узнал ближе, насколько это возможно в их ситуации, у неё ушло четыре года. Долгих и пронзительных. Наполненных невозможной работой над самой собой. И всё в пустоту. — Ты не одна, Дон-дон, — кажется, даже слышит, как Донцова тихо вздрагивает, — Я здесь. Ради тебя, — по дрожащим губам что-то читает и пресекает болезненные мысли, — О той ссоре даже не думай. Меня она не волнует, — вновь догадывается по её лицу о чём-то, — Я тебя не ненавижу. И ненависти у меня к тебе никогда не было. И не будет, — приобнимает за спину, — Всё, правда, нормально. Выдыхай.       Постепенно перестаёт чувствовать дрожь на её коже. И всхлипы тоже стихают. Очень медленно. Но теряют свою власть. Пока все звуки не пропадают напрочь. Заснула. Опять от бессилия. От истерики. Поджимает и прикусывает губу от столь гнусного осознания. Хоть и ожидал. Понимал и предчувствовал, что всё именно так и будет. И не раз. Что подобное повторится явно не один раз. И не два. А больше. Значительно больше.       Тихо встаёт с кровати в намерении обойти всю квартиру. Убрать всевозможных «помощников» в причинении вреда и творении явных глупостей, на которые Даша вполне себе может сорваться. Даже немного удивляется настолько большому количеству лекарств в ванной. В особенности, жаропонижающим. Да что у неё вообще происходит со здоровьем? Не может же у человека без причин столь часто подниматься температура. И на болеющего человека она тоже не тянет. Вернее, не тянула. До недавнего времени. Пока всё не случилось.

***

— Дон-дон, давай поедим, — пробуждение сопровождается мягким голосом и лёгкими касаниями до плеч, — Организм из воздуха брать силы не может, а приходить в себя нужно, — чувствует ароматный запах и тупо глядит на тарелку супа, — Всё ещё не можешь говорить, да? — чуть наклоняет голову в качестве ответа. — Значит, не зря выбирал что-то более мягкое. Как поешь — можешь отсыпаться дальше.       Неожиданно для самой себя делает открытие. Дазай действительно вкусно готовит. Не хуже неё уж точно. Может быть, даже лучше в чём-то. Только раньше почему-то никак подобного не замечала. Словно не до того было. А сейчас всё воспринимается иначе. Столь нежно и тепло. Искренно. Со всей внимательностью и заботой, которая сейчас ощущается ещё более непривычной и непонятной, чем это обычно бывает. И всё это после всех совершённых ею ужасов. Той ужасающей ссоры, своё поведение из которой Даша забыть никак не может, испытывая за него непомерный стыд. Тех вещей, что она успела наворотить и которых невыносимо стыдно рассказывать. И всё равно однажды придётся ведь.       А Осаму сидит. Долго. И, кажется, за это время, за которое успевают начаться уже не первые сутки, не смыкает глаз. И не жалуется. Не подаёт вида своей усталости, которая наверняка уже преследует его от этого невыносимого недосыпа. И всегда старается выглядеть мягко. До невозможного спокойно. В ожидании, когда Даше станет хоть немного лучше. Только вот легче не становится. И от этого в душу проникает ещё большее чувство вины.       Стыд. Все мысли в который раз с неимоверной резкостью переключаются исключительно на него. И по телу тоже чувствуется именно он. Особенно, когда пальцы наконец могут шевельнуться и нащупать на шее засосы и, кажется, даже укусы. Когда вновь чувствует, как в кожу что-то так едко въедается. Твёрдые и липкие касания. В том числе и там, где это совершенно не положено. И запах. Такой, от которого хочется выплевать все органы напрочь. Отмыться. Всеми возможными способами, которые только могут быть на уме. Тереть буквально чем угодно до победного. Пока не покраснеет кожа. Не собьётся окончательно в кровь. Нужно всё это смыть. И без промедлений. — С-са.. О-ос.. С-саму.. — удивляется прорезавшему голосу, которым пока что выходит только сипеть, отчего начинает показывать жестами в сторону двери. — Шарады? — пробует разбавить ситуацию, но после наконец всматривается в движения руками. — Довести тебя до ванной, да? — чует, что что-то не так, но всё равно соглашается. — Пойдём.       Оказавшись одна, первым же делом пробует запереть дверь на щелчок, что из-за ослабевших и слегка дрожащих рук выходит не с первого раза и, что главное, не до конца. Выдыхает, оперившись о дерево, и затем резко падает на холодный кафель. Чудовищная боль в ногах накатывает вновь. Скрипит зубами. Хочется начать бить кулаками по полу от собственной беспомощности. Но всё равно поднимается. Хрипит от гадких ощущений, попутно ища опору в предметах и стенках рядом. Дойти до раковины. Хотя бы просто умыться. Взъерошить себе волосы. Хоть что-нибудь.       Необходимый десяток шагов, по ощущениям, неожиданно превращается в целые километры, отчего Даша чуть ли не плюхается на необходимую ей поверхность. Попытка отдышаться. Звуки льющейся воды из-под крана. Сейчас станет легче. Должно стать легче. Трёт руки. От кончиков пальцев до самых плеч. Шею. Лицо. Сначала без ничего вовсе. Пробует обычное мыло. Затем переходит уже на хозяйственное. А невидимые следы всё равно никуда не исчезают. Волосы. Всячески дёргает и ерошит. Лишь бы вновь были привычно непослушными. А становится только хуже. Потому те самые гадкие прикосновения теперь будто бы въедаются и в светлые пряди тоже. Взгляд в дальний угол, где стоит банка соды. Начинает обтирать кожу уже ею. Даже становится больно. И руки заметно краснеют. А те ощущения не смываются. Ровно так же, как и какая-то совершенно неестественная грязь, что словно распространяется по всему телу, становясь невозможно липкой и едкой. Ничего не смывается. Абсолютно ничего.       Поднимает голову и смотрится в зеркало. Чуть ли не испепеляет его насквозь. Попутно ужасается от самой себя. Грязная. Какая же Даша грязная. И неправильная. И ни одного хоть сколько-то чистого места. Уединённого. Чего-то такого, где была бы только она одна. Ничего такого нет. Только ощущение собственной паршивости. Тошноты. Жалости. Даже смотреть на себя противно. Глаза хочется выколоть. Лишь бы не видеть вновь это гадкое лицо, которое не сильно-то и отличается от картины, что приходилось наблюдать четыре года назад на ежедневной основа. Такая же зарёванная. Еле стоит на ногах. Разве что, волосы длиннее стали да чёлка появилась. Да взгляд больше не походит на вид забитой алкоголички. И то, только потому, что так и не притронулась к спиртному. И большим достижением это назвать язык-то и не поворачивается же.       Дальше всё происходит в считанные секунды. Чуть ли не мгновения. И сама Даша даже не успевает дать себе отчёт в происходящем. Резкие. Громкие и оглушительные звуки разбитого стекла. От зеркала ничего и не остаётся, в общем-то. Выходит только лежать среди груды осколков. Чувствуется запах крови. Отстранённый взгляд в сторону разбитых ладоней, что теперь залиты алой краской и в которых этаким ёжиком торчит кривое стекло. Разум настолько сильно улетел куда-то далеко, что и боли-то не чувствуется особо. Будто бы слегка покалывает. И всё вокруг. Заливается мыльными пятнами. В ушах стоит гул. Даже закладывает. Ровно до того момента, пока не чувствует чьё-то присутствие с прикосновениями, что будто бы пробуждают. — Ну, что же ты так, а.. — в голосе у Дазая чувствуется обеспокоенность. — Не бережёшь себя совсем, — привстаёт на пару секунд, дабы достать всё необходимое для обработки ран, но слышит тихое тараторенье, которое, как кажется, больше походит на бред, — Что такое, Дон-дон? Болит где-то? Не молчи только. — Г-грязно.. — вцепляется руками в скользкий кафель. — Он-ни.. Они не см-мываются.. Я-я.. Г-грязная.. В-везде.. В-ви.. С-с.. С-сама.. — Мне так жаль, Дон-дон.. — резко обнимает её и в какой-то момент хочет отпустить, боясь, что напугает ещё больше, тем более, при таком-то поводе, но, видя, как в него чуть ли не вжимаются, слегка успокаивается и выдыхает. — В этом нет твоей вины, — прекрасно понимает, что его всё равно не услышать, но решает продолжить, — И ты не грязная. Ты этого не хотела. Я прав? — только молчание с виноватым взглядом и еле заметным кивком макушкой вниз. — Тебе заставляли. Это буквально насилие, Дон-дон, — хочет сказать совсем другое слово, которое наверняка вызовет у Даши ещё большую истерику, посему и не говорит его, — Этого не должно было произойти, — чувствует, как глаза понемногу начинают блестеть и у него тоже, — Прости, что не пришёл раньше..       Вся эта забота по-прежнему ощущается невозможно странной. Но приятной. Тёплой и уютной. Такой, что заполняет дыру в душе, которая кровоточит в течение множества лет. А теперь рана наконец зарастает. Пускай, и медленно. И сама Даша даже близко не верит в сказанное им до самого конца. Но в объятиях становится легче и теплее. И вместо изнеможения от которой по счёту истерики в сон клонит наконец от чего-то совсем иного. С чувством приятной усталости. Непонятно светлой полосы. Словно после самой жуткой грозы наконец виднеется яркое солнце. Впервые за столько лет.

***

      Ещё одно пробуждение в кровати. Паршивая тошнота всё ещё витает на кончике языка. И тело. Тоже ощущается странное. Вновь хочется в который раз заплакать. Но сдерживается. Особенно, когда взгляд падает на Осаму. Всё-таки не ушёл. По-прежнему не ушёл. Протягивает согревающую кружку. Чай. Тот самый, который Даша при любом удобном случае обзывает гадким пойлом и любви к нему уж точно не испытывает. Сейчас же готова наброситься на него. Соскучилась. И вкус. Наконец правильный. Тот, который и должен быть. Всё постепенно встаёт на свои места. К великому счастью. — Тебе нужно пить больше горячего, чтобы восстановить голос, — вдруг случайно произносит нечто такое, что наконец врезается в голову Донцовой в голову, — Особенно учитывая, что прошло уже несколько дней, как мы..       Что говорится далее, она уже особо не слышит. Потому что все мысли сосредоточены теперь на другом. Дазай в её квартире. Уже несколько дней. Значит, и все комнаты тоже наверняка обошёл. Узнал обо всём. Точно узнал. О том, что Даша так тщательно скрывала. Прятала и утаивала. А теперь обо всём этом ему известно. Об этом стыде. Ужасе и позоре. О её глупости и наивности. Невозможной доверчивости. О том, какая же она дура. И уж точно разочарован в ней.       В моменте сжимается чуть ли не заживо. Рванное дыхание. Дрожь, что опять вернулась. Поджатые губы с прикусанными щеками. Чуть не начинает драть себе волосы. Которая истерика. Снова что-то шепчет. Растерянно и с некоторым бредом. Словно лихорадит. И выдохнуть. Хоть сколько-то успокоиться. Тоже в который раз не выходит. По крайней мере, самостоятельно. — Ты чего? — вытирает слёзы с бледного лица, а потом касается её плеч. — Что-то вспомнила? Или чт.. — Т-ты.. Ты же всё з-знаешь.. — ещё немного, и точно задохнётся от собственных рыданий. — П-п.. Про.. — Про ваши с ним отношения? — догадывается Осаму. — И? — П-почему.. — пытается уловить, какой именно ход мыслей последует за этой тишиной. — Почему не уходишь.. С-стыд.. Я-я.. Я же.. — Дон-дон, ну, что за глупости? — прижимает её к себе в которой попытке успокоить. — С чего мне тебя осуждать? Относиться к тебе хуже? Твоя личная жизнь может волновать меня только в том, что именно ты сама чувствуешь на её повод. Но никак не более. — Н-но.. Я-я же.. С-сама.. В-выбр.. П-по. Пов-велась.. Н-на.. — И что бы там не происходило, не делает тебя плохой. Это всё ещё ты, — берёт её за руки, — Тебе ничего от меня скрывать не нужно. Правда.       Груз с души не уходит. Но будто бы становится меньше. Словно за ручку столь тяжелого и неподъёмного чемодана взялись наконец-то двое, отчего и силы разделились тоже на двоих. Какая-то непонятная лёгкость. И странное осознание. Справляться в одиночку. Рассчитывать только на себя одну, что Даша из раза в раз находила идеальным вариантом. Ничего из этого более не выходит. Помощь. Как же сильно ей нужна помощь. Срочно и без отнекиваний. Отчего на языке вертится только одно. — Мне нужна твоя помощь, Ому.. Очень нужна..