Лаванда под снегом

      Пустую комнату наполняло мелодичное, еле слышное постукивание ногтем по деревянной поверхности накренившегося вбок от старости стола, стоявшего в углу, что плохо освещался висящей под самым потолком, трещащей лампочкой. Свет был также прерывистым: у нее кружился полусонный мотылек, из-за чего по комнате плясала причудливая, отчасти даже пугающая тень, что придавала всякой вещи, которой касалась, что-то устрашающее, неприятное, гнетущее. От стоящего на столе чайника исходил белесый пар — какой-никакой источник тепла в этой комнате, даже плита, на которой он грелся невероятно долго, уже успела подстыть; окна здесь не закрывались плотно, потому холод уходящей осени неминуемо остужал всю комнату.       Рука обхватила чашку, наполненную горячим чаем, и, позволив себе совсем немного погреться о нее, приподняла, поднесла к еле заметно дрожащим губам. Вверх взвился вместе с паром приятный травяной аромат, обдало лицо теплом, от которого даже расслабились будто остекленевшие с морозом черты, и человек, продолжающий бездумно стучать пальцем по столу, отпил немного чая. Вкус оказался интересным, хоть было тяжело безошибочно определить, какие конкретно травы в себе сочетал: показался чабрец, легким шлейфом — лаванда, даже ромашка отозвалась нежным, успокаивающим теплом на языке. Администратор этого убогого мотеля, заметивший, что гость выглядит слишком опрятно для привычного контингента, с улыбкой принес ему в номер и чайник, и эти травы, гарантируя, что они помогут успокоиться и привести мысли в порядок, «если что вдруг». Тот же не хотел тратить время на это, не собираясь оставаться в мерзлом номере более получаса, но, заметив, что часовая стрелка висящих под самым потолком часов совершила полный оборот, решил заварить чай.       Однако успокоиться ему не удалось.       Он посмотрел вновь на дисплей своего телефона, на открытое диалоговое окно, где последние несколько сообщений другому были только от него. «Доброе утро. Прошу прощения, обстоятельства вынуждают меня перенести нашу с вами встречу в менее комфортное место. Далее я пришлю вам точный адрес, комната 16». «Здравствуйте. Если вы не можете прийти, я прошу вас написать об этом». «По возможности сообщите мне причину этого, пожалуйста».       «Нова?»       Звонков было совершено больше, и, что удивительно, гудки шли каждый раз, только завершались они одним и тем же: голосом автоответчика, сухо оповещающего о том, что абонент не отвечает, но звонящий может оставить голосовое сообщение. В тот раз связь даже не устанавливалась, не шли гудки — сразу говорилось, что абонент вне зоны доступа, и, честно, даже не понять, что хуже.       Спрятав телефон в кармане брюк, с тяжелым вздохом он скрыл лицо в ладонях, оперевшись локтями о стол, склонился над горячим чаем, впитывая его пар с каким-то бессилием, словно тело, все еще верящее в чудотворное действие трав, стремилось к душевному равновесию. Но сердце продолжало глухо, тяжело биться в широкой груди, и не спокойствие его наполняло, а впивающаяся своими острыми ногтями в податливую плоть тревога, отчаяние, словно вода заливала, душная, холодная, и руки леденели уже не столько от застывающего из-за мороза воздуха, сколько от чего-то дрожащего внутри, держащегося, как натянутая ниточка, что вот-вот порвется, как канатоходец пляшет над пропастью, ведь один неверный шаг — бездна схватит и эту душу в свои объятья.       Однако даже в таком состоянии он мог признать: настолько тяжело ему лишь оттого, что когда-то это все случалось, до нее нельзя было дозвониться, текли дни, в которые сохранялось это неестественное молчание, пока в один день не обнаружилось, что она была в плену. До того дня мысли о том, что ей постоянно угрожает опасность на этом страшном пути, не посещали его так часто и столь навязчиво, словно не осознавал этого в полной мере…       Включив снова свой телефон — еще жила в душе надежда, что в один момент придет хотя бы краткое сообщение от нее, — и закрыв глаза, он начал читать про себя молитву, которую в последнее время вспоминал особенно часто. Может быть, в какой-то мере это и успокаивало его, однако, конечно, молился он не ради себя, не ради своего спокойствия — просил у Бога помощи ей, покоя, добра; и молитвы возносились к небу и ранним утром, когда он, как и полагается святому отцу, вставал вместе с солнцем, и поздним вечером, тонули в далекой лазури, что смотрела с такой жалостью на этого стоящего на коленях человека. Никто не знал, никто не слышал, только Он, только светлая комната, молчаливые стены и скрипучий пол, только они хранили в себе эти слова, произносимые всегда твердо, но с тайным трепетным чувством, которое изо дня в день становилось все сильнее, все теплее. И он не заметил, как в конце всех их встреч, таких официальных, когда она, тихо, слабо улыбаясь на прощание, словно неосознанно закрепляла свой счастливый образ в его голове, разворачивалась, произносил про себя: «Помилуй людей Твоих, да обретут по милосердию Твоему успокоение и избавление от тягот», — а когда закрывалась за ней дверь, добавлял шепотом: «Господи, пожалуйста, береги Нову. Береги ее».              Вдруг раздался еле слышный стук в дверь. Он вздрогнул, так резко и неприятно вынырнув из своих мыслей, захлебнувшись в них, вскочил из-за стола, отчего стул под ним, медленно пошатнувшись, с грохотом упал на дощатый пол, рванул к двери, споткнувшись о ножки опрокинутой мебели и чуть не упав, и быстро открыл.       На пороге стояла фигура в сером распахнутом пальто, чьи полы от сильного ветра подлетали очень высоко, и длинные влажные волосы беспощадно трепал холодный поток, царапал красное лицо, бил по щекам, заставлял тело дрожать. Она пригибалась в ритм своего громкого, прерывистого дыхания и, наверное, биения несчастного сердца, тихо стонала, как человек, которого вот-вот захлестнет сильнейшая истерика. Пухлые бледные губы ее двигались из-за неслышного шепота, в котором угадывалось одно лишь имя, от чего и его сердце вдруг затрепетало, в тревоге и одновременно в счастье забилось о хрупкие ребра, будто желая, чтобы его услышали, чтобы ей, продрогшей, было хоть как-то проще. И она устремила свой мутный взгляд прямо в его широко раскрытые глаза, в его лицо, от чего ее покрытые трещинками губы сложились в слабую, вымученную улыбку.       Нова.       Он быстро пришел в себя, не теряя ни секунды, мягко, но крепко обхватив ловчую за плечи, молча втянул в помещение и рывком закрыл дверь, подвел ближе к слабо работающей батарее в самом углу убогой комнатки. Забыв про приветствия, про приличия, которые так почитал и которым неукоснительно следовал всегда, он осторожно взял руки Новы и поднял их, собрался было поднести к своему лицу в каком-то бессознательном жесте, но груди его вдруг коснулось что-то мягкое, пышное, источающее столь необыкновенный запах. Не чувствуя себя от поднявшейся волны чего-то холодного, отчаянного внутри, он, переняв не глядя у податливой Новы из рук эту странную на ощупь вещь, быстро, но достаточно аккуратно отложил на стол рядом и, не разрывая зрительного контакта с дрожащей ведьмой, медленно, осторожно, проверяя ее реакцию, накрыл алые от холода ладони своими, широкими, на удивление, теплыми, и, замечая, что она, застывшая отчего-то, не противится, не вырывает свои руки из его мягкой хватки, поднес к губам и, напоследок внимательно взглянув в черные — не ее — глаза, стал горячо дышать на ее дрожащие пальцы.       Нова продолжала молчать, странно глядя на его руки и его лицо, но позволяя ему греть их, когда его губы случайно, еле ощутимо прикасались к костяшкам, когда на ледяные пальцы лилось обжигающее тепло, вместе с которым и нечто приятное завладевало дрожащим нутром ловчей. Периодически он осторожно, так, словно хрустальной, пошедшей трещинами статуэтки касался, потирал их, чтобы разогреть сильнее, а она все молчала, с неестественным в таком полумраке блеском в глазах глядя на него, с таким усердием согревающего ее руки, с которых очень медленно сходила дрожь от мороза и накатывала другая.       — Ренато… — наконец прошептала Нова, смущенно отводя взгляд в сторону.       Он, тихо выдохнув, напоследок крепко сжал ее пальцы, такие нежные, мягкие, словно бисквит, сжал, будто закрепляя тепло в промерзших руках, и несколько нехотя отпустил, видя, как молодой женщине уже становится неудобного от этого жеста. Ренато сделал шаг назад, и это вызвало у ведьмы промелькнувшее в глазах огорчение, от которого и ему стало несколько тяжелее, словно кто-то на грудь надавил; зная, что отчего-то его покрытое веснушками лицо приобретет несколько алый оттенок, он отвернулся к столу, на который положил взятую из рук Новы вещь, и удивленно вздернул бровями.       Ведь на столе лежал букет.       Довольно небольшой, но пышный, обернутый в розовую и желтую бумагу, слегка помятую и потрепанную, обвязанный милой светлой лентой, которая, видно, прежде была завязана в бант, ненарочно затянутый, оставшийся лишь прочным узлом. Сам же букет был составлен из ярких, но редких колосьев пшеницы, какого-то другого пушистого создания сиреневого цвета и имеющей темный, даже тяжелый оттенок фиолетового лаванды.       Ренато осторожно прикоснулся к мелким лепесткам и медленно провел дальше, к пуховому ростку и стойкой, колючей пшенице, признавая, что букет выглядит довольно приятно и привлекательно, неспешно обернулся к неловко осматривающей помещение Нове и произнес мягко:       — Здравствуйте, Нова. Кажется, у вас что-то случилось?       Глупый вопрос, но воспитание Ренато не позволяет ему обрушить на ловчую шквал вопросов о том, что с ней, почему так выглядит, в порядке ли она, потому приходится зарывать волнение и терпеливо, медленно подходить к самой сути.       Нова, глянув на букет и отчего-то покраснев еще больше, что заставило Ренато прищуриться, проницательно посмотреть в ее черные глаза, за которыми скрывалось золотое буйное море, проговорила:       — Добрый вечер, святой отец… Нет, ничего не случилось, — судорожный выдох, — ничего…       — Вы так продрогли, — заметил осторожно Ренато, достав еще одну чашку из шкафа. — Я бы мог предложить, что вы находились на улице очень долгое время.       — Я просто мерзлячка, — Нова улыбнулась. — Поверьте, все в порядке. Я только… немного опоздала, потому что путь сюда достаточно долгий.       — Прошу меня простить, — искренне раскаиваясь, сказал Ренато, наполняя вторую чашку чаем. — Мне нужно сегодня уехать в Гроссето: Его Высокопреосвященство оповестил, что там есть архивы, где я могу найти важное для миссии.       — Надолго? — взволнованно спросила Нова.       Он, подавая ей чашку, улыбнулся, как всегда мягко, тепло, что, кажется, вызвало у молодой женщины смущенный румянец и заставило уголки ее губ дрогнуть, произнес спокойно:       — О, что вы, это займет только три дня. Я знаю, где конкретно искать и что надо искать, а это сильно упрощает дело.       — Хорошо… — тихо пробормотала Нова, надеясь, что Ренато ее не услышит, смущенно отпила горячего чая.       Они помолчали еще около минуты, прежде чем он, кашлянув от неловкости или неудовольствия, нехотя спросил:       — Есть ли какое-то продвижение в нашем с вами деле? Может быть, нужна в чем-нибудь моя помощь?       — Да… — печально вздохнула Нова, — да, есть. Мы нашли шкатулку и даже смогли отгадать пароль к ней, но крышку заклинило, и мы пока ищем пути, как осторожно, не задев содержимое, ее открыть.       Ренато медленно кивнул, как бы принимая информацию, а ловчая, потупив взгляд, добавила негромко:       — Веспер уже начала связываться с другими чернокнижниками. Вероятно, мы вместе с ней должны будем тоже отправиться в другие районы Италии.       Он нахмурился, в прищуре глядя на Нову, что спустя секунд десять также посмотрела ему в глаза; они резко отвернулись, ощутив одно и то же: снова другое место. Снова возможная опасность. Успокаивало лишь то, что за пределами города не было таких усиленных поисков этой опасной ведьмы, однако зло ведь ей причинил Другой…       — Но, — вдруг потрясла головой Нова, со слабой улыбкой вновь взглядывая на Ренато, — я думаю, это тоже будет недолго. И рядом с Веспер мне не угрожает опасность.       — Ясно, — коротко ответил мужчина, кинув взгляд на цветы на столе.       — Это уже не загадка, — продолжала ведьма; уже не требовалось это, но отчего-то так хотелось говорить, хоть о чем угодно, говорить, говорить… — просто аккуратно нужно вскрыть шкатулку. В ближайшее время, — она усмехнулась, — я снова буду с новостями.       — Ясно… — вновь протянул Ренато.       Их так не интересовало это. Удивительно, когда они оставались наедине друг с другом, остальной мир словно цвета свои терял, становился серым, скучным, как прочитанная сотню раз, написанная нудным, тяжелым языком книга, и противостоять этому ощущению с каждым днем становилось все сложнее и сложнее. Но они должны. Она должна собирать, красть у своих друзей информацию, а он должен сообщать ее Его Высокопреосвященству — привычная схема, уже алгоритм, заведенный механизм, где две шестеренки крутят друг друга, иначе — давно бы остановились.       Ренато вновь посмотрел на букет и, усмехнувшись, однако чувствуя, как что-то изнутри странно гнетет его, давит на сердце, отравляет все в грудной клетке, сказал с некоторым будто даже вызовом:       — Какой красивый букет. Подаривший вам это прелестное чудо хорошо разбирается в цветах.       Может быть, ему бы и хотелось узнать, кто именно протянул краснеющей Нове этот, действительно, милый букет, сказав при этом что-то доброе ей, о ее глазах, ее лице, в котором выразилось нечто теплое, нежное, мягкое, о ее характере, о ней в целом, сделав множество комплиментов, которые вырывались бы из самой его груди, ведь как можно молчать о том, какая Нова прекрасная…       Она вдруг смущенно потупила взор, и Ренато отчего-то почувствовал бόльшую тоску, словно кто-то слабо царапнул его по сердцу, однако в лице никак это не показал, продолжал мягко улыбаться, находя удовольствие в том, чтобы видеть положительные эмоции Новы. Она, судорожно выдохнув, посмотрела вдруг ему в глаза — на поблескивающий в темноте янтарь — и произнесла не столь громко:       — Мне не дарили этот букет. Я сама купила его.       Ренато удивленно выгнул брови, но промолчал, дожидаясь, когда Нова закончит свою мысль; ловчая, мысленно благодаря его за это, сказала еще тише, не контролируя поднимающую уголки губ улыбку:       — Этот букет вам.              Громкий выдох разрезал пространство между ними лишь спустя десять секунд безмолвного зрительного контакта, взбудоражил, зарядил чем-то необычным, неизведанным, новым, чего никогда прежде не удавалось испытывать ни ей, ни ему. Нова, продолжая улыбаться, вновь взяла букет в руки и, помедлив, протянула Ренато; он же, насилу оторвав взгляд от яснеющего лица, осторожно, словно что-то хрупкое, взял цветы и неосознанно прижал к своей груди, со странным чувством рассматривая каждый лепесток лаванды. Нова с жадностью следила за реакцией Ренато, пока он молча рассматривал букет, словно впервые увидел его в это мгновение, щупал мягкую обертку, дышал тяжело, громко, не думая сейчас о том, чтобы скрывать свои эмоции.       Наконец он вновь взглянул Нове в глаза и не посмел спрятать удивленную улыбку, тронувшую его чуть пухлые губы, проговорил так неожиданно упавшим голосом, в котором прорезалось искреннее смущение:       — Я не понимаю, Нова… — нахмурился. — Вы заставляете меня беспокоиться.       — О чем вы? — усмехнулась молодая женщина, потирая свое запястье, на котором был выжжен страшный символ. — Это же… просто цветы?       — Цветы не дарят без повода, — нервно пожал плечом Ренато. — Покуда я не наблюдал за собой каких-либо важных заслуг в исполнении миссии, за что можно было бы благодарить, не могу понять этого.       «По-прежнему скромен», — подумала Нова, с волнением вглядываясь в буквально светящиеся глаза, где зрачок с каким-то периодом то расширялся, то сужался; посмотрев на букет, который Ренато держал крепко, но очень бережно, вздохнула и произнесла с улыбкой:       — Вы преуменьшаете свое место в нашем деле. Вы многое делаете для меня… — поспешила: — для Его Высокопреосвященства, для других людей. Этим нельзя пренебрегать.       — Вы… — он неловко запустил пальцы в свои волосы, из-за чего они немного растрепались, распались из укладки и придали Ренато некий шарм, отвернулся на мгновения, но довольно скоро спокойно продолжил: — Спасибо, Нова.       Они вновь замолчали, глядя в сторону от одолевающих внутри обжигающих чувств, обдающих все тело неправильным жаром; ловчая теребила пуговицы своего пальто, кусая и облизывая отчего-то такие сухие губы, а Ренато мягко перебирал складки оберточной бумаги, поглаживал ее, гладкую и нежную на ощупь, подушечками пальцами, вдыхал незаметно аромат цветов, отличающийся от привычного запаха с лепестков роз, хризантем, пионов — что-то нежное, но при этом терпкое, несравнимое…       — Тогда я пойду, — вдруг произнесла спустя какое-то время Нова, обращая на себя внимание Ренато. — Я сообщу вам, как только мы сможем открыть шкатулку.       — Хорошо, — кивнул он, пытаясь скрыть свою печаль: Время вновь крадет их друг у друга. — До свидания, Нова. Прибудут счастье и удача на вашем нелегком пути.       — До свидания, отец Ренато, — улыбнулась она, посмотрев последний раз на букет, и, смущенно отведя взгляд, вышла из комнаты.       Скрипучая дверь закрылась за Новой, и мужчина, крепче сжав букет удивительных цветов в своих руках, прошептал, рассеивая тишину в гиблом месте, освещаемом не лампочкой, но человеком: «Боже, сохрани Нову».              Никто не обращал внимания на спешно проходящего мимо мужчину в светлом пальто, чьи полы вздымались высоко на холодном осеннем ветру, крепко сжимающего букет в своих руках и пытающегося прикрыть его от злости погоды под верхней одеждой: редкий человек был в эту пору на улице, а тех не интересовало ничего, кроме того, как побыстрее бы добраться до теплого пристанища.       В квартире мужчина, взлохматив свои волосы, из-за чего с них посыпались сухие листья, с удовольствием запутавшиеся в этих нитях солнца, разувшись и повесив пальто, быстро прошел вглубь комнаты, темной, холодной, душной, неотрывно глядя на цветы в руках. Ренато зажег свет и, не раздеваясь, начал хлопотать: обмыл красивую вазу приятного песочного цвета, осторожно развязал узел букета и снял оберточную бумагу, наконец, поставил цветы в вазу, стараясь расположить так, чтобы каждому стеблю сухоцветов ничего не мешало. Ренато медленно отошел, смотря на букет и не имея в себе силы отвести хотя бы на мгновение от него взгляда; «Что это со мной?» — подумал он, нахмурившись, и, вдруг упершись ногами в диван, неспешно присел.       Под теплым светом цветы приобретали некую таинственность, мягкость, несмотря на то что были сухоцветами, что-то ласковое и такое родное, будто воспоминание из далекого детства. Аромат лаванды тут же наполнил комнату, и будто даже холод начал растворятся в этом запахе, лесном, травянистом, чем наполняется воздух, когда выезжаешь за город, в какое-нибудь тихое место, обнятое высокими деревьями, усеянное полевыми цветами, полное жужжанием стрекозы, пением сонных цикад. И пространство вокруг этого букета странно преображалось, очертания предметов становились мягкими, словно плавились, шершавые поверхности мебели, которая уже была, когда Ренато переехал на эту временную квартиру, становились гладкими, матовыми, и все становилось таким милым, приятным глазу, словно магия кружила вокруг сухоцветов.              Мужчина улыбнулся какой-то своей мысли, промчавшейся в глубине сознания, наконец смог перевести внимание на другое: ушел на кухню, чтобы приготовить себе ужин. После он составил краткий план того, в чем и как отчитается Его Высокопреосвященству, и, прочитав вечернюю молитву, не забыв и о той, кто подарил ему букет, который он перенес в свою спальню, лег спать.       Напротив окна, из которого лился теплый голубой свет — слияние фар, уличных фонарей, луны и усеивающих небо звезд, — силуэт цветов в вазе был особенно отчетлив, каждый колосок свет обрамлял, резко выделял, и тень от букета падала на лежащего в кровати Ренато, какое-то время молча смотрящего на цветы, а затем — закрывшего глаза, собираясь уснуть. И так было спокойно, тепло, хорошо, ничего не тревожило, не шумели соседи за стеной, не жужжали проезжающие мимо машины, не галдели пьяницы под окнами…       А сон не шел.       Ренато вновь открыл глаза, нахмурился, глядя на величественно раскинувшиеся в стороны сухоцветы, резко поднялся и, по привычке накинув на оголенное тело плотный халат, подошел к ним ближе. После долгого, задумчивого взгляда на цветы, приятно переливающиеся тонами синего в темноте, мужчина осторожно взял вазу и понес ее в гостиную, за что-то у кого-то шепотом вымаливая прощение, поставил на стол, где она весь вечер стояла до этого, и, тяжело вздохнув, ушел обратно в свою спальню.       Без букета, удивительно, стало пустее, словно много лет до этого цветы стояли именно на том месте, но Ренато отогнал это странное, неприятное ощущение, перевернулся на спину и закрыл глаза, уповая на то, что теперь он может позволить себе такую слабость, как сон.       Но не заметил, как повернулся на один бок, на другой, подвинул подушку чуть дальше, взбил, расправил сбившееся в кучу одеяло — руки цеплялись за вещи вокруг, двигали, повинуясь разуму, что вздумал, будто ему из-за чего-то материального не удается успокоиться, потому и тело, чья температура отчего-то повышалась, металось в такой неудобной сейчас постели. Медленно, мучительно доходило понимание, что нечто не так.       Ренато нахмурился, чувствуя, как раздражение все больше овладевает им: это ощущение, что одновременно что-то случается и извне, и внутри, невозможно было отринуть, хоть как-то от него избавиться. «Da mihi vires», — прошептал он, надавив на виски и сморщив переносицу; вновь лег, так и не поняв, что его так резко подняло, и будто сердито закрыл глаза, зря гневаясь не то на себя, не то на что-то внешнее, неизвестное.       Ему никогда не дарили до этого цветы, а благодарность за его дела была лишь безмолвной благостью Бога, потому, должно быть, так неспокойно ему этой ночью. Но Ренато не впервые мучится с крадущей его сон тревогой, знает, что нужно лишь чуть больше времени, тогда Он подарит светлый сон, стоит лишь подумать о чем-то хорошем, спокойном, не тревожащем его разум, его тело и сердце.                     И вновь нет свидетелей льющихся чувств, нет ни одной пары глаз, что могла бы засечь что-то удивительное, странное, происходящее в этой полупустой квартире — лишь безмолвные стены, лишь холодный пол, лишь Он, что видит каждого. Даже лунный свет не мог проникнуть, как умелый шпион, в темную гостиную, схватить за лодыжки, даже звезды, тоскуя, не смогли задеть оголенные плечи, осыпанные родинками и веснушками. Не видел никто больше, как человек, тихо, но спешно покинул свою спальню, вновь пришел к цветам, стоящим в столь изящной вазе, задержал долгий взгляд, в котором мешалось нечто новое, совсем прежде никому не известное, на маленьких пушистых головках лагуруса, стойких колосьях пшеницы и лепестках источающей приятный аромат лаванде.       Пальцы осторожно, робко скользнули по сухоцветам, словно погладили, коснулись стеблей и мазнули выше, ладонь мягко провела вдоль лепестков лаванды, и те, сперва повинуясь нежным движениям, все же возвращались в прежнее положение. Замерло все на минуту, чтобы затем дрогнуть, чтобы человек, выглядящий бледным духом в погруженной во мрак квартире, порывисто склонился к цветам и, как безумец, начал целовать каждый из них, так ласково, осторожно, но при этом с неудержимым пламенем. Губы чувствовали нежные лепестки, колкие колоски, редкий пух, не могли остановиться, одаривали своей лаской и любовью каждое создание в этом чарующем букете. С этих же губ утром будет течь молитва о прощении за слабость, за страсть человеческого сердца, но это будет только утром. Сейчас же нет ничего важнее и правильнее этих поцелуев в нежные сухоцветы, этой ласки к будто млеющей от этого лаванде, сохранившей их общий секрет, этих цветов, меняющих абсолютно все вокруг себя.       Ни одна живая душа не узнает, что в темной комнате, склонившись вперед, с закрытыми глазами целуя цветы, стоял Ренато.