Лаванда под снегом

      Ренато вернулся в снятую квартирку в Гроссето поздно — его все кидали из одного корпуса архива в другой, сами не зная, чего хочет этот молодой человек, старающийся так сухо и мало говорить о том, что ищет. Материала было найдено много, но все это не было абсолютно тем, что нужно, потому вечером Ренато не чувствовал ничего, кроме усталости, тоски и некоторой даже безысходности.       Не зажигая света, он сел на диван, который служил ему и кроватью, взглянул на пустой стол у окна, невольно вспоминая о сухоцветах, которые оставил в той квартире, зная, что этих стойких созданий не напугаешь отсутствием света и влаги, а в долгом пути им можно по неосторожности повредить, чего Ренато хотелось бы меньше всего. На его лице, изнеможенном, бледном, из-за чего веснушки алели, глаза приобретали нездоровый блеск, а губы наливались неестественным цветом, возникла счастливая, хоть несколько блеклая улыбка. Внутри приятно что-то вдруг защипало, дрогнуло в солнечном сплетении, и пускай горечь странно жгла разум — в самом теле теплился маленький огонь, тревожащий сердце и заставляющий щеки пылать, ведь еще живо было воспоминание о том вечере, о ночи, в которую он целовал сухоцветы.       Налил себе чая, включил радио, чувствуя в себе неожиданный порыв знать, как обстоят дела там: в это позднее время программы были не столь интересны, а новости — словно пережеваны, до того скучны. Если бы Ренато вдруг услышал: «Поиски особо опасной ведьмы продолжаются…» — почувствовал бы хоть какой-то прилив сил, хоть что-то живое в нем снова бы встрепенулось, а так приходилось бесконечно крутить ручку, пытаясь найти хоть что-то занимательное среди «вор был найден», «метеорологи боятся, что на днях пойдет снег» и «а мы включаем по заявкам наших радиослушателей песню». Прочитав молитву на сон грядущий и особенно попросив о сохранности ее, Ренато рано лег спать, томимый странным желанием поскорее вернуться.              Во второй день молодой мужчина все же смог попасть в секцию, где находился нужный материал, зная, что его с этими бумагами просто так никуда не отпустят, сел за стол, обложенный пыльными книгами, и начал изучать все в самом архиве. Служащие поначалу хотели внимательно следить за ним, но он без труда расположил пожилых сотрудниц к себе искренней улыбкой и мягкостью в бархатном голосе, что те, солнцем будто заряженные, с удовольствием даже оставили его в покое.       Следующим же утром Ренато собирался отправиться назад, в город, не желая терять ни минуты. Вечером, стоя перед трюмо в коридоре, он хмурился, глядя на себя в зеркало, критически рассматривал себя, все пытаясь поймать внешнее проявление изменений в нем, но, кроме того же лица, покрытого россыпью веснушек, словно сгустившиеся на небе звезды, глаз, в полумраке приобретающие фиолетовый оттенок, и светлых волос, чья укладка сегодня была Ренато в тягость, ничего не находил.       Бездумно глядя в окно, на ярко освещенные улицы, Ренато уже мысленно проговаривал про себя каждое слово доклада Его Высокопреосвященству — этим же днем мужчина отправится на прием, хоть придется для этой поездки встать еще раньше обычного, совершенно не выспится. Он же наверняка скажет, сообщать ли ей или эта информация не настолько важна, чтобы тревожить по этому поводу. Ренато блекло улыбнулся своей мысли: «В этом вопросе как дети: без распоряжения родителя никуда нельзя», — и, хоть он чувствовал не совсем доброе и приятное по отношению к этому, приходилось мириться с этим ради миссии. Ради нее.              Встал настолько рано, что еще даже первые лучи солнца не показались на горизонте, но небо уже приобрело сладко-синий оттенок, уже спрятались звезды и луна — время сказочное, и Ренато порой нравилось вставать настолько рано, чтобы узреть частичку скрывающейся ночи, когда солнце будто накрывает тьму, а не, как любят говорить, прогоняет ее, вытесняет своим светом. Зевая, мужчина начал в привычном темпе собираться при бледном свете ночника у дивана, дав глазам быстро привыкнуть к темноте.       Вдруг его телефон коротко прозвонил, и, сам не зная отчего, Ренато резко подскочил к тумбе, на которой тот лежал, и схватил, с жадностью кинулся к уведомлениям, но, к собственному неожиданному неудовольствию, обнаружил лишь сухое оповещение о резком понижении температуры. Чувствуя, как досада незаметно овладевает нутром, мужчина пошел в душ; вышел слишком быстро, снова взял телефон в руку, собираясь повнимательнее прочитать сводку о погоде.       Но на сей раз обнаружил новое сообщение.              «Доброе утро. Вероятно, мне есть что сообщить, но не для телефонного разговора».              Ренато, медленно выдохнув, когда в легких будто что-то так резко и неожиданно нагрелось, быстро напечатал ответ, вдруг отчего-то разволновавшись:              «Доброе утро, Нова. Конечно, если вы будете в городе, сегодня, в шесть вечера, место сообщу позже».              Кажется, не успел он отправить ответ, как тут же пришло:              «Я с Веспер тоже в Гроссето. У меня есть возможность отлучиться без ее наблюдения. Мы можем с вами встретиться здесь, потому что потом мы поедем дальше на север».              Ренато сжал телефон в руке крепче, бездумно глядя вперед перед собой; случайность была слишком удачной, но он не хотел обвинять что-либо и кого-либо без прямых доказательств, более того, его занимало вовсе не то, что они так неожиданно вместе с Новой вновь оказались в одном городе. Ренато начинали терзать противоречия, с каждым днем проявляющиеся все больше и больше, достигнувшие в своей борьбе сейчас одного из пиков, которых, о, святой отец не сомневался, будет еще много: долг звал его обратно, приказывал вернуться, тут же отправиться к Его Высокопреосвященству и обо всем доложить. Нечто же более трепетное, светлое, чересчур чувственное мягко подталкивало его согласиться на предложение Новы, забыть на мгновения о разуме, о здравом смысле, вспомнить, в конце концов, те цветы, сухоцветы, о которых, кажется, думает каждую свободную секунду.       Прежде чем дать окончательный ответ, Ренато, не теряя рассудка, написал:              «На какой срок вы уезжаете? Мне надо оповестить Его Высокопреосвященство».              Сам себе врал, но было проще мыслить трезво, когда что-то маскировал, будто платком накрывал и всех убеждал, что под полотном ничего нет. Нахмурился, читая неуверенное:              «Это не может затянуться надолго. Неделя — предел. Если только не возникнет по пути каких-либо сложностей».              Последнее замечание зря встревожило Ренато; он посмотрел долгим взглядом в окно, на лениво загорающиеся огни фонарей, безмятежное небо, медленно пробуждающееся, вновь — на дисплей телефона, испытывая особенное раздражение. Пускай даже сейчас, наедине с собой, внешне он оставался спокоен, так или иначе внутри его все это терзало, мучило, не давало ничего делать, и именно поэтому ответил он не так быстро, не тут же, как обычно, а помедлил минуту, живо представляя себе, в какое смятение приходит по ту сторону Нова, нервно сжимая в руке телефон и хмурясь.       Потерев досадливо переносицу, Ренато, понимая, что это самый правильный вариант, со вздохом наконец написал окончательный ответ.                     Неспешно оглядываясь по сторонам, Ренато медленно подъехал к редеющей рощице и, пользуясь тем, что снятая им в аренду машина имеет достаточно невзрачный цвет, оставил среди деревьев, вышел, стараясь быть бесшумным, хоть почва под ногами чересчур странно шумела, хрустела, как брошенные на землю полиэтиленовые пакеты. Мужчина, удивленно глядя в лениво светлеющее небо, на фоне которого еще белела редкая крупа, рождающаяся в темной бездне и плавно опускающаяся, вытянул руку вверх и почти тут же ощутил на линиях жизни мелкие белые частички чего-то холодного и влажного, в его теплых ладонях, не одетых в перчатки, частички, обратившиеся лишь каплями воды. Ренато посмотрел себе под ноги, словно не видел светло-серые хлопья на крышах спящих домов, слабо горящих фонарях, обочине пустынной дороги, у стволов голых деревьев, как-то так странно вгляделся в комья влажного, уже начинающего таять снега на колючей сухой траве, обнажающейся почве, зачем-то наступил носком лакированного туфля и увидел оставшийся четкий, грязный след на белом клочке.       Снег в этих районах Италии идет очень редко, за всю свою жизнь здесь Ренато не наблюдал его, как и многие другие жители, из-за чего и поднималась такая паника: прогнозы ясно говорили о том, что придет снег, и люди, особенно суеверные, принимали это за плохой знак, за то, что не должно случаться ни при каких обстоятельствах.       Еще не чувствуя особенно холода, однако признавая, что без перчаток будет зябко, Ренато пошел дальше, стараясь бесшумно идти в этой местности, где стояла поразительная, мертвая тишина, и мужчина мог бы посчитать это заброшенным кладбищем. Простиралось далеко огромное пустынное поле, пятнистое из-за проглядывающей сквозь белый снег темной травы, было защищено будто от всего внешнего мира полосами голых кустов и деревьев с черными стволами и кривыми ветками, склонившихся к этому полю словно в последнем рывке спрятать. На фоне имеющего приятный цвет индиго неба поле казалось изнутри подсвеченным, и каждая снежинка, падающая на холодную землю, будто также загоралась, оттого так странен был этот пейзаж, словно что-то из совсем другого мира. Словно Ренато провели через портал в скрытое ото всех пространство, и он бы, на самом деле, даже не удивился, если бы так и оказалось.       Спрятав руки в карманах теплого пальто, Ренато шел к самому центру поля, хоть сложно было оценить в таких масштабах, где это, потому часто оглядывался, сравнивая расстояния до своей машины и до стоящих вдали деревьев. По мере его приближения все более отчетливо вырисовывался темный силуэт вдалеке, неподвижный, сгорбленный, такой странный и при этом гармонирующий со всем, что есть в округе, словно являясь частью этого. Ренато хмурился, предполагая, кто это может быть, но все же внутри готовясь к тому, что придется как-то выкручиваться, объяснять, платить, лукавить — ему не нравилось такое, но вместе с ответственностью, возложенной на него Его Высокопреосвященством, приходится пользоваться и такими методами.       Ренато подошел к доске, на которой красивым почерком было выведено название этого места и то, для чего оно было создано и как себя стоит вести здесь. Сердце его попустило пару ударов, дрогнуло и забилось еще более быстро, громко, что, казалось, скоро по всему полю будут раздаваться эти глухие удары, привлекая лишнее внимание к Ренато, но он, стараясь сохранять спокойствие в лице и отмахиваясь от навязчивых, глупых мыслей, направился еще дальше. Замечая ровные, будто проваливающиеся дорожки, молодой мужчина пошел по ним, огибая раскидистые, присыпанные снегом мелкие кустики; удивительно, ему не требовалось даже глядеть себе под ноги, чтобы идти элегантно, не задевая ни одну веточку.       Достаточно пройдя, Ренато подошел совсем близко к темному силуэту, чувствуя, как становится мало воздуха в легких, как сдавливает что-то изнутри грудную клетку, как внутри него разгорается крошечное пламя, знает, без труда способное обратиться в пожар. Остановившись за его спиной, Ренато, нервно пригладив волосы, прокашлялся и произнес негромко, но отчетливо:       — Нова.              Повернула в его сторону голову и, с блеском в глазах узнав в подошедшем к ней Ренато, хоть она никогда бы не спутала этот мягкий, бархатный голос ни с каким другим, с улыбкой обернулась полностью. Нова коротко кивнула, проговорила:       — Доброе утро. Надеюсь, я вас не разбудила своим сообщением.       — Нет, — он покачал головой, чувствуя, как трудно сдерживать улыбку, — я встал достаточно рано, еще до этого.       Нова понимающе кивнула, отведя взгляд в сторону, странно замолчала; Ренато видел, что нечто изменилось в ней, что-то не так, будто тихая меланхолия нашла приют в ее истерзанном сердце, и это угнетало священника, так странно давило на него, что приходилось даже не глядеть на ловчую, чтобы само собой лицо его не приняло страдающее, печальное выражение.       — А я, — вдруг произнесла Нова бесцветным голосом, — не ложилась. Сон все никак не шел.       Ренато нахмурился, все же посмотрев в ее глаза, чей настоящий цвет был скрыт за линзами, спросил как-то мягко, ласково, хоть хотел сохранить в тоне строгость:       — Что случилось, Нова?       Она как-то нервно покачала головой, начала серьезно:       — О деле. Возникли некоторые проблемы, все еще сложнее, чем мы могли подумать…       Нова, постоянно сбиваясь, перебивая саму себя, попыталась достаточно доходчиво объяснить, почему не каждый чернокнижник может с этим справиться, и Ренато слушал ее, изредка кивая и хмурясь, стараясь вникнуть в то, что она говорит. Но его внимание все что-то оттягивало, он не мог сосредоточиться на словах, они, как песок сквозь пальцы, текли через его сознание и не задерживались. Зато ее голос представал в особенных тонах, отражался яркими всплесками, хоть ловчая говорила тихо; руки, которыми мотала, пытаясь лучше донести свою мысль, под синим светом приобретали изящность и гибкость ветвей прекрасного дерева; не оставалось незамеченным, когда она кусала в нетерпении губы, с горячностью взглядывала в глаза Ренато, из-за чего, кажется, внутри него что-то тяжело, глухо опускалось.       — …Поэтому мы отправимся дальше, — закончила Нова, громко выдыхая. — Веспер настроена решительно.       Ренато в который раз молча кивнул, посмотрел в глаза ведьме, подведенные тенью недосыпа и алой дрожащей линией напряжения, ступил ближе, замечая, как тут же насторожилась Нова, не зная, что сделает он, а при этом неосознанно потянулась ему навстречу, когда краснеющие руки нерешительно двинулись вперед, а подрагивающая грудь вдруг поднялась.       Оба были как раскрытая книга, к которой им обоим просто запрещено подходить ближе, и, наверное, это мучило больше всего прочего.       — Нова.       Ренато тяжело вздохнул, мягко, еле ощутимо коснувшись тыльной стороной ладони красных костяшек ловчей, из-за чего она вздрогнула, а руки не отняла, и, получая немое согласие на это прикосновение, медленно провел выше, к рукаву пальто, у которого запястье было уже более теплое, снова скользнул вниз и осторожно переплел свои холодные пальцы с ее, конечно, ледяными. Нова смотрела на их соединенные руки, кажется, боясь дышать, и молодой мужчина, со смущением замечая в ней такой трепет, произнес со слабой, почти болезненной улыбкой:       — Придется вам в ближайшее время подарить перчатки. Предпочитаете кожаные или тканевые?       — Шерстяные. И в цветочный узор, пожалуйста, — усмехнулась она, замечая не то, как смыкаются ее пальцы на его, а то, как Ренато, неосознанно реагируя на это, крепче сжимает ее руку.       На душе обоих немного потеплело, может быть, по большей части из-за их переплетенных пальцев, но улыбки стали искренней, ярче, словно лучи встающего из-за горизонта солнца первым делом коснулись их лиц. Но Ренато видел, что Нову что-то продолжало тяготить, отравляло ее счастье, потому и ему было тяжело расслабиться, ведь сердце, так сильно почему-то страдающее при виде несчастной ловчей, билось тяжело, громко, больно и зрело в груди ощутимое желание куда-то рвануть, побежать, что-то сделать — только бы ее ничто не мучило.       — А все же, Нова, — сглотнув, сказал святой отец, понизил голос. — Что случилось?       Молодая женщина сперва нахмурилась, скривила губы, будто коснулись кровоточащей раны, и замерла на десять секунд, невидящим взглядом смотря перед собой. Но затем, вдруг слабо улыбнувшись, она странно качнулась и, нехотя отпустив руку Ренато, в ее пальцах такую теплую, медленно, под взглядом пытливых глаз опустилась сперва на колени, из-за чего он испуганно подскочил к ней, намереваясь осторожно поднять за локти. Но Нова не позволила ему сделать это: уперев ладонь в его широкую, горячую грудь, за которой билось переполненное смешанными чувствами к одной ей сердце, тем самым остановила Ренато и легла прямо на землю, немного запрокинув голову, посмотрела ему в глаза, так странно сияющие при этом свете.       — Что вы… — пробормотал молодой мужчина, наклоняясь к Нове. — Нет, поднимитесь, вы же простудитесь!..       Она осталась неподвижна, так странно и искренне глядя на Ренато, что его душа дрогнула, сжалась от боли к этому несчастной частичке настоящей жизни, отвергнутой обществом и, как она считает, даже Им, смотрящей на этот мир с печалью и злобой, обидой за нанесенные им душевные раны, что не могут затянуться. «И правда в том, что цель нашей миссии — избавить таких, как вы, от таких, как я», — невольно всплыли в набитой ватой голове Ренато ее же слова.       — В тот день, — вдруг прошептала Нова, — в нашу последнюю с вами встречу, я опоздала, а вы еще спросили, случилось ли что-то…       Святой отец, затаив дыхание, медленно опустился на колени подле нее, чувствуя лежащую на своей груди ладонь, что будто бы ловила тяжелое биение сердца, пыталась стать как можно ближе к этому хрупкому органу, не сжать, но погладить, обнять, ощутить его жар в полной мере. Эти чувства, рожденные ею одной, эту нежность, страсть, тревогу, жалость, страх потерять.       — Я позволю быть себе откровенной, хоть это неправильно, — Нова закрыла глаза, — последний раз себе позволю. Потому что вы…       Знаете обо мне больше, чем кто-либо.       Судорожный выдох. Она провела ладонями по лицу, будто что-то стряхивая с себя, и вновь посмотрела в глаза нагнувшегося к ней Ренато, помедлив секунд десять, печально улыбнулась, сказав тихо-тихо:       — Я просто очень сильно запуталась в себе.       Святой отец глухо выдохнул, очень осторожно, еле прикасаясь, убрал со лба Новы пряди волос, вгляделся в ее лицо с печатью нежности и скорби, которая присуща всем Другим; ее мягкие черты, некоторая даже скульптурная утонченность в прямом носе, в пухлых губах тяжелого розового цвета, в прямых бровях, чьи изгибы были у висков будто хмурые и высокомерные, когда как у самой переносицы — ласковые, нежные. И пускай на язык она была остра, пускай говорила отрывисто, достаточно резко, холодно, приказывала себе подчиняться лишь уму — душа ее все же была очень ранима и чувствительна, так ясно видел в ней это Ренато.       — Не различить мне правду, — прошептала обреченно Нова, уже смотря вверх, в темное небо. — Все смешалось. Все устои, все принципы, правила, заветы стали таким… зыблемыми, словно из конструкции выпал один камешек, а теперь вся башня на глазах разваливается. И я совсем не знаю, что мне делать, ведь до сих пор она не разрушилась до самого основания…              Ренато, тихо сглотнув, вдруг поднялся, из-за чего Нова тут же обратила на него испуганный взор, искренне боясь, что он сейчас уйдет или скажет нечто такое, что окончательно разобьет ее пошедшее трещинами сердце. Но молодой мужчина, перейдя, медленно опустился на колени у головы ведьмы и, чуть помедлив, задержав на ее лице полный сожаления взгляд, лег рядом, к еще большему удивлению и почему-то отчаянию Новы; она почувствовала одновременно облегчение и горечь из-за того, что Ренато не подле нее, что лишь лица их были совсем рядом, ведь ногами лег в другую сторону.       Ведьма повернулась к нему лицом и встретилась с обжигающим огнем надежды и веры взглядом глаз, сияющих гранеными топазами при этом неярком свете сумеречного неба. Так тоскливо стало на душе, и это ощущение было сравнимо лишь с тем, когда расстроенного человека нежно обнимают и это вызывает у него слезы; при этом развеялось ощущение холода, руки, покоящиеся на ее животе, перестали дрожать, словно одно присутствие Ренато давало больше жара, чем всякая магия, чем солнце, которое в этот морозный день не сможет согреть.       — В тот день я попросила Шена, — сглотнула, — перенести меня на поле и оставить одну на минут десять-двадцать. Мы там были уже однажды, пригород… — Каждое слово давалось ей с трудом. — И я там просто лежала, смотрела на небо, думала… обо всем… Мне, — она порывисто отвернулась, — сложно это объяснить.                     — Нова. — Прищур, железный тон, суровость в голосе и в сведенных к переносице бровях, из-за которых морщины на лбу стали глубже, темнее.       Ведьма лишь пожала плечами, присаживаясь на покрытую лишь сухой травой холодную землю, добродушно улыбнулась, пытаясь напрасно внушить чернокнижнику, который был гораздо старше ее и опытнее, что с ней все в порядке.       — Просто немного времени, — с улыбкой проговорила она. — В любом случае, я смогу связаться с вами.       — Меня из-за моей нелюдимости ругаешь, а сама самовольно по неведомой причине отгораживаешься ото всех, — недовольно заметил мужчина, медленно подходя ближе.       Но она резко выставила руку вперед, останавливая его, молча покачала головой, скрывая в этом жесте что-то горькое, печальное, произнесла с бόльшим нажимом:       — Шен, оставь меня. Пожалуйста.       Чернокнижник, скривив губы, что значило, однако, не презрение, а расстройство, тоску, развернулся и, начертив легким, быстрым движением руки, обведенной светящимися символами, на земле портал, взглянув напоследок в черные, безо всякого блеска глаза ловчей, ушел.       Она же, тяжело вздохнув, закрыла глаза и упала плашмя на сухую почву, выкинув руки в стороны и уронив голову, ставшую такой невыносимо тяжелой. Тишина пригорода успокаивала, но сердце ведьмы продолжало биться быстро, громко, словно долго-долго она бежала или делала очень тяжелую работу. Через полчаса она должна была встретиться с Ренато, и даже это значимое событие, от которого внутри нее все трепетало, сейчас не могло заставить ее пошевелиться, попытаться успокоиться: мысли о предательстве и отца, и Союза Сожжения нашли ее, выбили воздух из легких. Продолжая красть секреты из-под носа друзей и при этом смотря на часы, что Ренато передал от Его Высокопреосвященства, с тоской и обидой, ведьма чувствовала, как предает абсолютно всех в своем окружении, обманывает, не смея определиться, чего хочет больше — любви папы или семейного уюта, которого прежде и не знала.       Единственным человеком, который был знаком так или иначе с двумя ее сторонами, омраченными предательством, был лишь он, светловолосый молодой мужчина в светлом пальто и теплого рыжего цвета свитере, обтягивающем широкую будто из-за размеров полного доброты сердца грудь. Для других она была образом, лишь он видел в ней ведьму, одновременно тянущуюся к своей природе и по какой-то причине приверженной этой миссии, которая, по ее мнению, ведет лишь к истреблению подобных ей.       «Пути Господни неисповедимы», — шептал он, и эта фраза вдруг по-новому открылась ловчей, воспринимающей прежде это лишь как наивную веру Ренато в то, что все будет хорошо. Она посмотрела в небо, где, большинству кажется, и должен быть Он, громко сглотнула, сжимая клочки травы под ладонями и чувствуя не то злобу, не то отчаяние, и это терзало больше всего — не понять, что она ощущает. И в одиночестве не становилось легче, лишь голос сердца и разума был громче, чем когда-либо, в этой тишине не было ничьего больше голоса, кроме того, что на разный лад шептал ей то об отце, то о Других.       То о Ренато, уже, должно быть, ожидающем ее в том убогом мотеле, может быть, даже волнующемся за нее. Ренато, этой доброй жизни, заслуживающей гораздо большее, которую хотелось хоть как-то отблагодарить за все, которой хотелось подарить такие сильные чувства. Чувства, таящиеся в мелких лепестках темной лаванды, твёрдых колосках пшеницы и пухе лагуруса.              — Я долго не могла заставить себя подняться, — шептала Нова. — Но я не слышала ни уведомлений, ни звонков, хотя различала шелест травы, завывание ветра, какой-то другой звук, будто не присущий этому миру… Меня долго не было, да?       — Я ждал вас час, — честно ответил Ренато почти одними губами, зная, что ловчая, грустно улыбнувшись, все равно его услышит.       — Простите, если я заставила вас волноваться. Последнее время меня мучит один и тот же вопрос, который, — она горячо выдохнула, — по крайней мере, звучит в моей голове тише рядом с вами.       — Кто вы такая, — договорил за нее святой отец, не отводя взгляда от тонущих во тьме глаз.       — Кто я такая?       Он был ее совестью, ее голосом разума, ее верой, ее надеждой на светлое будущее, на то, что, действительно, не начнется геноцид Других, как только Источник попадет в руки Ватикана, что Бог уготовил им хорошую участь, может быть, и не более счастливую, чем обычным людям, но хотя бы такую же. Нова знала, так легко этот луч света касается ее ран не только из-за того, что он священник — сам такой Ренато человек, который смотрит в самую душу, видит в ней все, даже запрятанное в самый темный угол; с таким человеком должно быть страшно — ты перед ним как чистый лист, — но ведьма чувствовала лишь спокойствие, подобие счастья и тепло.       Испытывая неловкость из-за своих откровений, навязывая себе чувство вины и дискомфорта, Нова неумело перевела тему, слабо улыбнувшись:       — Правда, тут чудесно? Должно быть, летом, когда зацветает лаванда, тут становится поистине волшебно.       Ренато молчал, проницательно глядя в глаза ловчей, оттого она продолжала, сожалея, что вновь так легко обнажилась перед ним:       — Я видела лавандовые поля только на картинках, а первый раз, когда я их посетила, вышел, — она кивнула в сторону, — видите, только ближе к зиме, когда уже ничего нет.       Нове уже начало казаться, что было большим откровением предложить им встретиться здесь, когда сама недавно подарила сухоцветы, которые, может быть, собирали именно с этого поля, что, только святой отец прочитал табличку о том, что это за место — ведьма, смущаясь, сообщила только координаты, — сразу понял, почему именно это. Не говоря уже о том, как по счастливой случайности они оказались в одном городе — что вы, нет, конечно нет, Нова не настаивала на том, чтобы они с Веспер первым делом прибыли в Гроссето…       Вдруг он произнес приятно хриплым голосом:       — Вас нужно непременно свозить сюда летом, в конце июля где-то.       — Показать, как цветет лаванда? — задала Нова совершенно глупый вопрос, улыбаясь.       — Не собирать же, — тихо ухмыльнулся Ренато. — Хотя, если вы захотите, я не посмею вам препятствовать.       «Если я к тому моменту еще буду», — невольно подумалось ей, но она насильно удержала улыбку на своем лице, чтобы не дать даже повода святому отцу вновь забеспокоиться о ней, хоть, знала, до сих пор его тяготит все это.       Они замолчали. Глаза их чудно сияли в сумерках, переливались сиянием сапфиров, купающихся с удовольствием в лучах солнца, и каждый из них осознавал, до чего же счастлив видеть эту красоту, что это лучшее творение Бога, который был благосклонен к ним и позволил встретиться, переплести им свои жизни и свои судьбы. Пускай все это не было чистой случайностью, но, в конце концов, они могли родиться в разных частях света, в других семьях, быть воспитанными по-другому и так никогда и не встретиться. Пока Нова смущалась, Ренато со смирением принимал, что они благодарят за это.       Ловчая чувствовала, как близко лежит его рука на холодной земле, припорошенной снегом, возле ее головы, сама хотела коснуться его, провести ладонью по обнажившейся шее, пробежаться кончиками пальцев вдоль скулы, пододвинуться ближе, чтобы их лица вновь соприкоснулись, как тогда, в церкви, в молитве, но не смела, боролась с этим желанием. Ренато был светом, который может лишь касаться нечестивых, но они не могут достичь его, не могут на это ничем ответить, и дело было не столько в его священном сане, сколько в нем самом, в той доброте и той любви божественной, что в нем живут.              — Нова, — вдруг тихо проговорил Ренато, не отрывая взгляда от лица Новы.       Ведьма незаметно вздрогнула, пробуждаясь от чувственного сна, слабо улыбнулась по странному рефлексу — ощутила, не могла не сделать этого, не могла, посмотрев в его яркие глаза, остаться спокойной. Святой отец, бесшумно выдохнув, прошептал с неуловимой печалью, искренним раскаянием, словно он и только он виноват в происходящем в жизни молодой женщины:       — Мне жаль, что все так получается. Вы не заслуживаете быть меж двух огней, никто не заслуживает такой сильной душевной муки. Я могу понять вас и не считаю это слабостью, пускай вы, — закрыл на мгновения глаза, — убеждены в обратном.       Вдруг его лицо, пылающее веснушками, приобрело такое странное выражение, в котором читалось упорство, стойкость, уверенность:       — И я хочу, чтобы вы знали и не сомневались…       И слова, которые выбили воздух из легких ловчей, слова, оказавшиеся куда важнее пресловутых «я тебя люблю», «я не могу без тебя» и всего того, что могло бы сказать о истинных чувствах человека:       — Я всегда буду на вашей стороне.              Первый вдох дался тяжело, не удалось скрыть, что она будто из воды вынырнула, захлебываясь, кашляя, судорожно глотая ртом воздух, чтобы изгнать из легких ощущение тяжелой, душной воды, барахтается и пытается позвать на помощь, хоть уже была спасена, хоть уже биению ее сердца, жизни в ее сильном теле ничто не угрожало. Лихорадочно она метала взгляд с одного его глаза на другой, всматривалась в этот неразличимый сейчас, в голубом свете, янтарный блеск — о, как приятно пахнет смола, какая она вязкая, теплая, густая, с таким хорошим, родным она всегда ассоциируется. И в этом янтаре она видела отражение всей природы, лесов, полей, бескрайнего неба, бушующего океана, сухих пустынь, влажных тропиков, видела весь мир во всем своем многообразии, которого никогда не замечала, мир, преображенный любовью к нему. Видела свое отражение, свое лицо, что казалось ей милее прежнего, не замечала теней под глазами, складок усталости у рта, у глаз, морщин, сама себе казалась обновленной, заново рожденной, нравилась себе, хоть в иные минуты могла и ненавидеть свою природу, свою личность, свои чувства к папе, к друзьям, которых должна была предать, к святому отцу, ставшему ей чем-то большим, чем только напарник. Ставшим ей первой любовью, самой чистой, самой непорочной, святой.       И среди спящей лаванды они оба ощутили обострение своих чувств, опьяненные близостью, одиночеством, искренностью, что установилась между ними, души их теперь были открыты почти полностью, и тишина заставляла слушать мысли об этом, подталкивала их друг к другу, изнеможенных и физически, и морально. Наконец она коснулась его лица, провела с нежностью и трепетом пальцами вдоль скулы, поднялась к виску, на котором густо росли волосы, и дальше, зарылась пятерней в густой копне, ощущая подушечками жар его тела. Оба они одновременно закрыли глаза, повинуясь каким-то внутренним ощущениям; она склонила голову вперед, а он, потянувшись, аккуратно, ласково коснулся губами ее горячего лба. Из груди рвалось желание расцеловать все его лицо, дотронуться до каждой веснушки, но она была неподвижна, принимая долгий, чистый поцелуй его, словно сами небеса коснулись ее, говоря: «Проблема не в тебе. Ты ни в чем не виновата»; чувствовала прилив сил, тепло и тихое счастье, которое она лишь совсем недавно начала испытывать по-настоящему.       Он отстранился и еле ощутимо поддел своим кончиком носа ее; грудь ее в нетерпении, в невинном возбуждении поднялась, и она, трепеща, очень нежно, ласково, даже боязливо прикоснулась губами к его щеке, которую он ей, чуть повернув голову, подставил. Молчал, не двигался, пока она, в беспамятстве поглаживая его по другой щеке, оставляла на его лице чистые и невинные поцелуи, похожие на прикосновение губ к прекрасной статуе. Она не возвышала его, но он поднимал ее к небесам, тянул из ада в рай, к свету и счастью, чего она самовольно себя лишала.       А природа вокруг молчала. Никто не знал, что на этом пустом поле произошло нечто большее, чем просто признание. И природа сохранит этот секрет двух душ, освобождающих друг друга от мрака, и будет рада, если никто больше не узнает об этом; и свет пробуждающегося солнца поприветствует их, как даст начало чему-то хорошему, долгому, надежному, нежному, и падающий тихо снег укутает в ласковых объятьях, и синее небо озарится улыбкой.              Когда Ренато подавал руку Нове, чтобы она поднялась с земли, ощутил, насколько теплые теперь у нее пальцы, и внутри смущенно усмехнулся этому, а ведьма же, почувствовав это, зарделась и отвела взгляд в сторону. Странно было думать о том, что произошло между ними несколько минут назад, но при этом так приятно: чувства расцветали в ее калеченой душе, ей становилось легче, несмотря на то что предстоял долгий путь с Веспер дальше на север. А ему было проще возвращаться, уже хорошо он понимал, что не зря все это было, что ради одной такой встречи с ловчей стоило поехать хоть на другой конец мира, и он будет теплить в своей душе воспоминания об этом раннем утре, об ощущении ее теплой кожи и ее губ на своей щеке, просить прощения у Него за эту дерзость, слабость, но испытывать счастье и лелеять его в своей душе.       Помедлив какое-то время, Нова робко обняла Ренато, сомкнув руки на его широкой спине, мокрой от растаявшего под теплом его тела снега на земле, а он же, слабо улыбнувшись, осторожно, трепетно обхватил ее за плечи, наслаждаясь последними мгновениями, проведенными с ней перед очередной разлукой. Пускай эти объятья не длились долго — Нова все еще была очень смущена, потому быстро, почти тут же отстранилась, — все же оставили то нужное, неощутимое тепло в сердце.       — Меня скоро заберет Веспер, мы с ней договорились, не беспокойтесь, — улыбнулась, тут же укорив себя за последние слова.       Ренато кивнул, от внутренней тоски уже по ней приняв спокойное выражение лица, хоть чувства внутри бушевали, произнес мягко:       — До свидания, Нова. Пусть ваша дорога будет благополучной.       — И ваша, Ренато, — сказала с выдохом.       Она смотрела ему вслед, не могла не молиться за него, как и он не мог оставить молитвы о ней, пока шел к своей машине, борясь с внутренним желанием оглянуться. Просили у Него того, что сейчас стало для них таким важным, самым дорогим, что когда-либо могло быть у живого существа.       И лишь они и природа знали о происходящем в их душе, лишь встающее из-за горизонта розовое солнце, робко освещающее темное небо, лишь оно и это тихое, безмолвное поле знали, что под этим душным, плотным снегом смогла расцвести пахнущая тяжело, но приятно, столь нежная в своем розово-сиреневом цвете лаванда.