blue movie.

К: Добро пожаловать домой, мальчики. Такой прием не сравнить с Америкой, да? Хенджин: О, точно! Здесь намного… лучше. Ли Ноу: Да, лучше. Хан: Намного лучше. Крис: Лучше. Хенджин: (смеется) К: Должен сказать, вы выглядели очень удивленными, когда спускались по трапу самолета. Ли Ноу: Да. Хенджин: Ну, а вы бы не были? Хан: Было просто очень рано. Хенджин: Ага, мы только встали. Крис: Мы еще даже не встали. В Корее только четыре утра. К: Расскажите об Америке. Насколько сильно она отличается от ваших представлений? Ли Ноу: Она больше. К: Вы там не заблудились, Хенджин? Хан: А он был в отеле все время. Ли Ноу: Да, как только мы заселились, Хенджина привязали к кровати. (Все смеются) К: Хенджин, это правда, что вы довольно близки с вашим новым менеджером — Ян Чонином? (Все смеются) Хан: (падает со стула) Хенджин: А-а-а, ну Чонин сразу в меня влюбился. У нас почти роман, знаете. Чонин цокает и откладывает телефон на тумбочку. Хенджин под боком лишь тихо смеется. — Хенджин, что думаешь над тем, чтобы перестать разбрасываться своими желаниями налево и направо? — Желаниями? — вторит Хенджин и отнимает голову от плеча. Он приподнимается на кровати и садится напротив. Растягивает губы в хитрую ухмылку. И Чонин понимает, что снова начал игру, в которой обречен на поражение. — Чонин, тебе ли не знать, что я всегда получаю то, что хочу. И это чистая правда. Хенджин хотел свою рок группу, — и она у него есть. Хенджин хотел провести весь свой тур в Америке в отеле вместе с Чонином, выбираясь только на вечерние прогулки, — так и случилось. Можно подумать, Хенджин родился под счастливой звездой. Но только Чан и совсем немного Чонин знают о том каких усилий все это ему стоило; чем он пожертвовал, что оставил, чем рисковал и какой груз всего, что осталось в его прошлом он тащит за собой. Поэтому Чонину даже нравилось давать Хенджину то, что он хочет. — Все мои «желания» уже реальность. Хенджин наклоняется очень близко, оставляя между их лицами считанные сантиметры. И дразнит. Касается его кончиком носа своим и переводит взгляд с губ на глаза и обратно. Невозможный и слишком притягательный. Чонин заключает его лицо в ладони и целует. Потому что он даже любит, когда Хенджин получает то, что хочет. Дерзость, наглость, грубость, воплощенные в каждом движении. В том как бас гитарист подает вперед бедра и скользит по грифу гитары, в том как барабанщик с вызовом поднимает взгляд и задирает подбородок, в том как фронтмен, до непозволительной степени красивый, задрав микрофон, облокачивается на гитариста, заигрывает с толпой, ходя по краю сцены. Впервые Чонин увидел этих четырех оборванцев в кожаных куртках и мартинзах, нарочито игнорирующих пекло за окном, в то время когда они еще поднимались с колен и играли каверы на сцене в дешевом пабе. И не смотря на их образ, его окончательно и бесповоротно загипнотизировала их энергия. Музыка, которую они играли, все песни до единой были каверами, — Боуи, Led Zeppelin, Марк Болан, но они были пропитаны энергией и подачей In Star. Знакомые песни звучали иначе. У них уже тогда был свой цвет. Чонин наблюдал за фронтменом и в один момент увидел как в его глазах промелькнул азарт и тот обернулся к барабанщику. Оба гитариста, тяжело дыша и мокрые от пота, смотрели на них в ожидании того подкинется ли барабанщик на их очередное безумие. Фронтмен кивнул с обескураживающей улыбкой, все трое переглянулись с друг другом. И зал погрузился в совсем другую атмосферу. Пальцы гитариста вальяжно касаются струн отрывными, быстрыми движениями вверх-вниз. Тремоло. И ни одного постороннего звука. Тишина, перебиваемая лишь гитарой. Зал не мог оторвать глаз от сцены. Ритм ускорился и разогнался до такой степени, что Чонин не сдержался и покачал головой. Да кто эти In Star такие? Напряжение и ожидание того, что будет дальше осело на кончике языка, оно сосет под ложечкой и не дает и шанса отвести взгляд. Наконец-то вступили барабаны. А потом высокий вокал. Чонина окатила волна мурашек. Это был настоящий гимн бунтарства. Вокал резонировал с шумом инструментов. Гармония то уходила от In Star, то возвращалась. Губы Чонина невольно растянулись в улыбку. Вокалист перед его глазами покорял сцену. Он был центром внимания. Показушник и просто наглец. Весь его образ кричал смотри, смотри на мою группу не отрываясь. Песня закончилась, зал разразился аплодисментами. Но Чонин слышал все словно через толщу воды. «Я буду вашим менеджером» — единственное, что Чонин сказал «In Star», когда те спустились со сцены. — Только если снимешь этот ужасный галстук. — Смерив его кошачьим взглядом, отозвался гитарист. Группа разорилась смехом. Кроме фронтмена. Он подошел чуть ближе, уставившись на него изучающим взглядом. Со смольных волос стекали капельки пота, они скользили по шее и по обнаженной груди, на лбу блестела испарина и на щеках были рассыпаны блестки-звезды. — А потом костюм, — подмигнул ему тогда Хенджин, тот самый невообразимо-красивый фронтмен. «In Star» продолжали выступать в том пабе каждые выходные. Чонин приходил на каждое их выступление. И если раньше это сборище бродяг в узких джинсах и кожаных куртках вызывало отторжение и вместе с этим почти ядовитое влечение, — с течением времени Чонин разглядел в них еще и: страсть, остроумие, чувствительность, сырой, неотшлифованный талант. В их окружении всегда царила особая обстановка. Со стороны они лишь хаос, но чем больше Чонин проводил с ними время, тем больше проникался к каждому из них. И с ними было настолько весело, что Чонин забыл, когда последний раз так смеялся. У In Star не длинная, но достаточно грустная история с их прошлыми менеджерами, которые вытягивали из них деньги, ничего не давая взамен, один даже украл демо запись первого альбома. Разбитые и сбитые с толку, они быстро доверились Чонину и впустили в свою семью. Это даже льстило. Чонин ведь уже тогда видел, что In Star будут покорять мир, что их песни будут играть во всех кафе, а частников боготворить. Потому что звучание In Star — это резонанс, энергия и новое течение. Чонин был со всеми в хороших отношениях, общался так будто они знакомы вечность, но с Хенджином у них сложились более… особенные отношения. Причем сразу же. Чонин непозволительно долго задерживал взгляд на полных губах, на длинных пальцах, что порхали над клавишами пианино или цеплялись за микрофон. Стоило им остаться наедине в репетиционной, Чонин ощутил непреодолимое желание. — Если бы кто-то из семьи увидел меня за пианино, подумали бы что меня подменили или я под чем-то. — Когда последний раз ты играл на пианино? — В шестнадцать. Когда сбежал из дома. — Проговорил Хенджин бесцветно, так будто сбежать из дома — обычное дело. Чонин хоть и знает эту историю, у него каждый раз по спине пробегают мурашки. В шестнадцать Хенджин сбежал к семье Бан и с тех пор ни с кем из своей семьи не разговаривал. Его лишили наследства, о нем забыли и никогда не искали. Чонин не знает точную причину всего что произошло и от чего Хенджин бежит, но это даже не столь важно. Главное, что сейчас Хенджин в безопасности. — В том же возрасте я и поджег его. На очередном семейном сборище. Чонин расширил глаза от удивления и обернулся на Хенджина. У того на губах играла лишь ухмылка. Он начал играть что-то свое, импровизировал, сочинял на ходу. Отдаленно это было похоже на их новую песню «Lovesick Gaze». Чонин смотрел на него как завороженный. Он провожал долгим взглядом каждое движение и представлял Хенджина у горящего пианино. То, как за его спиной все полыхает, то как ползут к потолку языки пламя, которые своей силой и упрямством могут посоревноваться лишь с Хенджином. — Но вот спустя три года ты играешь снова… — произносит Чонин, вернув взгляд на клавиши. — Почему?.. Хенджин медленно растягивает губы в улыбку и поворачивается к Чонину, все еще играя «Lovesick Gaze». — Все как и говорил Чан, — качает он головой, словно говоря это самому себе. — Я нашел для кого мне играть. И стоило Чонину поднять взгляд, он встретился с глазами Хенджина. В них мелькали искорки, как обычно, когда он играет на сцене и пишет песни в потрепанном блокноте. Хенджин склонил голову набок, опустив взгляд и Чонин, ни секунды не раздумывая поддался вперед. Мелодия резко оборвалась. Хенджин запустил руки под свободную рубашку Чонина. Они целовались в репетиционной до поздней ночи, переместившись на диванчик возле стойки с барабанами. Они едва разговаривали после этого. Конечно, они обсуждали рабочие вопросы, касающиеся деятельности группы, их будущего, планы, расписание. Но они совсем не говорили о… чувствах? Чонин очень надеялся, что им там было место. В то время он все бы отдал лишь бы научиться читать чужие мысли. В особенности, — мысли Хенджина. Потому что иногда понять, что там творится очень и очень сложно, а порой невозможно. Хенджин пробирался к нему в комнату каждый вечер, как будто бы зная, что Чонин будет там в своей комнате, на кровати, лениво листая статьи, книжки. Но, конечно, как только приходил Хенджин все это уходило на второй план. Переступая порог, Хенджин осыпал лицо поцелуями, которые становились все настойчивее и настойчивее с каждым днем. Чонину лишь оставалось повторять себе: это ничего не значит, ничего не значит, не значит. Потому что после, Хенджин всегда поднимался с кровати, натягивал джинсы, лонгслив и говорил на прощание либо «доброй ночи», либо просто подмигивал, либо напевал под нос какую-то мелодию. Чонин провожал его взглядом и старался не думать о том куда все это его, их приведет. Это, несомненно, становилось с каждым днем все сложнее. Он успокаивал себя: раз Хенджин относится к этому так просто, то и у него получится. Тем более, за пределами репетиционных и общежития они вели себя как обычно, как друзья, как хорошие знакомые, как менеджер и фронтмен. Чонин остановился возле стеллажа с винилом, задумался о чем-то и совсем не заметил, как со спины подошел Хенджин. — Мир определенно очистится, когда исчезнет диско. — Только после синтетики. — Качнул головой Чонин и сделал шаг в сторону. Хенджин мгновенно обернулся на него с хитрой ухмылкой. — Считаешь, что диско хуже синтетики? — Конечно. Синтетика — это музыка полностью из электронных инструментов. В ней нет ни души, ни романтики. Нет ощущения чего-то мимолетного прекрасного, когда слушаешь такую музыку. — Ты такой сноб. — Улыбнулся Хенджин и посмеялся. — Мне нравится. Нравится. Чонин не мог остановить жар, что подступил к его лицу. У кассы разговаривали двое мужчины, услышав в их диалоге «In Star» и Чонин, и Хенджин мгновенно обернулись. — Сейчас все говорят о каких-то «ин стар», у вас нет их пластинки? Консультант покачал головой. — Вы про ту кавер группу, да? Можете заказать, но я не слышал, что они собираются выпускать что-то свое. Мужчина убрал руки в карманы и наклонился чуть ближе к кассе. — Сходите на их концерт в выходные. Эти ребята правда нечто. Чонин обернулся на Хенджина. Но тот лишь смотрел отсутствующим взглядом на стопку пластинок. Потом проговорил в один момент, шепотом, не поднимая взгляд: — Мы должны выпустить альбом до конца года. Чонин кивнул. Подавил желание коснуться руки Хенджина и сказал для большей уверенности: — Выпустим. У вас достаточно песен для полноформатника. Губ Хенджина коснулась мягкая улыбка. Он взъерошил его темные волосы и отвернулся к стеллажу. Вопрос того мужчины в магазине с пластинками очень взбодрил Хенджина. Вдохновил и зарядил энергией на выступление в пабе. Остальные, не зная даже о том, что случилось, подхватили его энтузиазм, и сыграли на высоте. Чонин иногда удивлялся тому какую силу оказывает настроение Хенджина на остальных трех участников. Чонин стоял в стороне, разглядывая толпу. В один момент те кричали во все горло песню Мика Джаггера, в другой подпрыгивали и пели в унисон с Хенджином «Lovesick Gaze». Хенджин был на пределе. Его накрывало и прежде что-то сродни безумию после очень удачных выступлений: его глаза сияли, улыбка играла на губах, флиртуя со всеми, кто пришел в паб. Он излучает энергию и заражает ею, стоит только посмотреть на него. После выступления Чонин успел сказать группе всего пару слов, перед тем как Хенджин схватил его за руку и притянул к себе для поцелуя, скрывшись за углом паба. Они проносились через этажи, целовались по пути в комнату Чонина, останавливаясь у каждой стены. Хенджин был напористее, чем обычно. Они оба улыбались в поцелуи, путались в одеяле, переплетались всеми конечностями, цеплялись друг за друга так будто завтра нет. И как только Хенджин поднялся за джинсами, Чонин неосознанно протянул руку к нему и взял за запястье. Не уходи, останься. Хенджин лишь улыбнулся ему одним уголком губ и наклонился, оставив поцелуй на щеке. И что-то подтолкнуло Чонина сказать: — Хенджин… ты можешь остаться. Если хочешь. — Помотал головой и приподнявшись на локте, произнес более увереннее и смотря в глаза: — Я хочу, чтобы ты остался. Хенджин смотрел на него нечитаемым взглядом и в один момент его улыбка погасла. — Что? Почему? Хватка Чонина ослабла и выпустила запястье. Почему? этот вопрос чувствовался как удар по лицу. Вау, так это правда совсем ничего для тебя не значило? — хотел он сказать, горько усмехнувшись. Но слова застряли комом в горле. Вместо этого он снова опустился на подушку и произнес тихо, не надеясь, что Хенджин услышит. — Хм, даже не знаю… может, потому что я… чувствуя себя использованным, когда ты вот так уходишь После этого они не виделись два дня. Чонин был уверен, что его избегают. Хенджин всегда отводил взгляд, не разговаривал и тем более не оставался с ним наедине. В комнате всегда был хотя бы один из участников. И Чонин не знал, что ему делать. Хенджин из тех людей, которые идут на что-то только когда уверены, что готовы. Так было всегда. Поэтому Чонин просто решил дать ему время. Сколько потребуется. Хенджин обязательно придет к какому-то решению, успокаивал себя Чонин. Или же вот как все закончится, думал Чонин в очень одинокие и плохие дни. С того дня прошла неделя, у In Star началась запись альбома. И Чонин сразу заметил, что с Хенджином что-то не так. Сначала по тому, в чем он пришел: серое худи и спортивные штаны. Обычно Хенджин так одевался только когда болел. Он ни разу не вытащил руки из карманов (Хенджин делал так только тогда, когда сильно нервничал, чтобы скрыть тремор). — Ты сегодня тихий, — наклонившись к Хенджину произнес Чан, приобняв того за плечи. Хенджин лишь пропустил руку сквозь волосы и сказал, что сходит за водой. Это я во всем виноват, — думал Чонин, когда не мог думать ни о чем другом. Чонин считал Хенджина из тех людей, кто уходит первыми, когда отношения (любого рода) становятся серьезнее. Думал, что он ему только чтобы стресс снять, отвлечься, поэкспериментировать, попробовать что-то новое, отвести душу. Ничего серьезного. Знал, что это ничего не значит для Хенджина и все равно усложнил. Он —единственный, кто все испортил. Он единственный, кто во всем виноват. Хенджин стоял в звукозаписывающей кабинке. Руки на микрофоне еле заметно дрожали. Заиграла мелодия. Хенджин раскрывает рот и тут же закрывает. — Ты чего, звезда моя, разучился петь? — усмехнулся Минхо, облокотившись о двери. — Запишем завтра. — Но у нас бронь студии до 12. Мы не можем просто- — Все в порядке. Запишете тогда «Blessed»? Джисон там заскучал на диванчиках, пусть запишет риф. — Вмешался Чонин и поднял взгляд на Хенджина. Руки уже спрятаны в карманах и стеклянный, отстраненный взгляд, уставившийся в пол. — А я пока принесу вам что-нибудь перекусить. Договорились? Все кивнули, натянув улыбку. Кроме Хенджина. Чан же смотрел на них обоих, переводя беспокоящийся взгляд то на Хенджина, то на Чонина. И почему-то в этот момент показалось, что Чан знает все. Каждую деталь их особенных взаимоотношений, все, что происходило за закрытыми дверьми. Это горькое чувство не покидало, пока Чонин пытался выдержать на себе взгляд Чана. Но как только Джисон взял в руки гитару, все разбрелись по комнате, а Чан снова приобнял Хенджина за плечи и спросил настолько тихо, что Чонин смог прочитать лишь по губам: Хенджин, у тебя точно все хорошо? Чонин зашел в супермаркет и взял бутылку воды. Настроение Хенджина — подавленное и беспомощное нависло над всеми как облако. Чонин чувствовал напряжение в воздухе, наблюдая за тем как все участники неосознанно начали вести себя тише, настороженнее, наверное, даже не до конца понимая почему. Чонин взял пару бенто и вернулся обратно в студию. Джисон только закончил запись и, увидев Чонина с пакетами, с ослепляющей улыбкой стянул с себя гитару. — Чони-ин, ты герой среди людей, — пропел он и выудил из пакета чизкейк, а из картонной подставки кофе. Чонин обернулся по сторонам и нахмурился. — А где Хенджин? — Сказал, что устал. — Мрачно ответил Минхо. Но увидев в пакете пудинг, улыбнулся и поднял взгляд на Чонина. — Чан отпустил его домой. Чонин лишь молча кивнул. Может оно и к лучшему. Может у Хенджина что-то случилось и ему нужно было побыть одному. Джисон и Минхо записали бэк вокал. Чан руководил записью и вел себя как обычно. Чонин даже не знал хотелось бы ему, чтобы Чан поговорил с ним, а лучше даже накричал, потому что кажется они оба с Хенджином тянут группу вниз. Они в конце концов ведут себя не профессионально и… так как сейчас, так как было не может больше продолжаться. Чонин это твердо решил для себя. Он даст Хенджину время побыть наедине со своими мыслями, но завтра они поговорят. Чонин набирает код, заходит в комнату, проходит до спальни и замечает… Хенджина. Серый капюшон худи натянут на глаза, колени прижаты к груди. Кажется спит. Чонин замер у двери, не зная, что делать. Подойти ближе? Лечь рядом? Притвориться, что не заметил и уйти на кухню? Но Чонин знал, что Хенджин ничего не делает просто так. Когда он хочет, чтобы его заметили, — в комнате не останется ни одного человека, не обратившего на него внимание. Хенджин получает то, о чем просит. Всегда. Чонин облокачивается на дверной косяк и все же подходит к кровати. Садится на край и закрывает руками лицо. Стоило ему увидеть Хенджина на своей половине кровати, в своей комнате он совсем забыл, что хотел сделать и тем более сказать. Сейчас он не хотел ничего кроме как зарыться носом в смольные волосы, ловить поцелуи пухлых губ своими и ни о чем не думать. Тишину нарушил внезапный шорох, Чонин отнял руки от лица и увидел перед собой Хенджина. Челка упала на глаза, капюшон завалился в сторону, глаза заспанные и красные. Но на этот раз Хенджин смотрел прямо на него. — Я ждал тебя и уснул, — произнес он осипшим голосом. Чонин только кивнул, сдерживая всеми силами улыбку. Он не мог злиться на Хенджина. Не сейчас, когда он такой слишком красивый, мягкий и ласковый. Вместо этого он пододвинулся чуть ближе и забрался с ногами на кровать. — Ждал меня? Хенджин кивнул — Я идиот. И эгоист. — Я — Чонин. Думал мы знакомы. Хенджин слабо улыбается и поднимает взгляд со скомканного пледа. Атмосфера заметно стала легче. Чонин ставит руки за спину и улыбается в ответ. — Это уже не в первый раз, знаешь… — Что? Роман с менеджером? — Нет, конечно. Это пройденная практика. — Подмигивает Хенджин и Чонин толкает его в плечо. Все его игры с Хенджином изначально обречены на провал. Пора бы запомнить. Хенджин накрывает руку Чонина, покоящуюся на пледе своей. Переплетает с ней пальцы и вздыхает перед тем, как начать снова: — Я поступил ужасно, Чонин. И самое ужасное в моих словах было то, что я знал, что они тебя ранят, я хотел… — Хенджин внезапно замолкает. Начинает выпутывать пальцы из хватки, но Чонин видит его насквозь: он нервничает, и опять хочет закрыться, скрыть тремор рук от его взгляда, притвориться, что все идет так как должно. Поэтому Чонин кладет свою поверх и обхватывает ладонь Хенджина со всех сторон. — Я могу остаться, Чонин? Чонин чувствует, как его сердце начинает биться чаще. Не может быть, не может Хенджин потянул руки вперед. Слабо и неуверенно, но этого было достаточно. Чонин обвил руки вокруг его талии чуть сильнее, чем обычно и зарылся с носом в темные локоны. Хенджин водил ладонями по спине. Долгое время в комнате стояла тишина. — Я правда хочу… только с тобой. — Хенджин… — единственное, что смог произнести Чонин. Он отстранился и увидел напротив стеклянные глаза, в которых застыли слезы. Он осторожно приподнялся на кровати и протянул ладонь, к которой Хенджин без раздумий прильнул и оставил поцелуй на запястье. — Ты сейчас… — Прости-прости, — звучал в ответ шепот. Хенджин целовал фаланги и между поцелуями повторял извинения. Чонин не мог поверить, что это и правда происходит, что они правда говорят о чувствах, о том, что происходило между ними последние три месяца. — Я не знал, что делать. Думал вот сейчас ты точно скажешь мне проваливать, что все закончится… потому что я — это я. Я всегда все порчу, Чонин. Иногда я вообще не уверен, что я делаю и тем более правильно ли это. Но я постараюсь. Я правда… Чонин покачал головой и снова прижал Хенджина к себе. Не разобрав и половины из всего, что Хенджин пытался сказать, Чонин понял главное, — он очень сильно ошибался, когда думал, что это ничего не значит для Хенджина. Потому что для него это стало откровением. Возможно, он думал все отношения выглядят так. Отношения, в которых люди с друг другом не разговаривают, которые то овеяны холодом, то удушающим теплом. — Ты замечательный, Хенджин. — Чонин поцеловал его в лоб и обнял за плечи, приподнявшись на кровати. — Я не должен был давить на тебя. Хенджин мотает головой, но прижимается ближе. Они очень долго лежали друг напротив друга в тусклом свете от торшера в углу. — Ты правда так думаешь… обо мне? В любой другой ситуации Чонин бы закатил глаза и подумал, что тот просто опять тешит своего эго, но в тот момент он лишь кивнул и легко, невесомо поцеловал. Потому что Хенджину это нужно было услышать. Потому что он никогда не был перед ним таким уязвимым, беззащитным. Он не знал через что пришлось пройти Хенджину и поэтому повторил свои слова. Также искренне и от всего сердца. — Ты замечательный. Ты волшебный, Хенджин. Люди вокруг тебя чувствуют себя особенными, потому что ты искренний с ними, ты их слушаешь, видишь и замечаешь. Хенджин обхватывает его лицо в ладони, но не как в те вечера так будто он куда-то торопится, неаккуратно и немного грубо. Сейчас это всегда — нежно, так будто Чонин фарфоровый и разобьется стоит чуть надавить. Он поцеловал в обе щеки и тепло улыбнулся. — Ты мне очень нравишься, Чонин. И я должен был сказать это раньше. Намного раньше. Чонин переплетает пальцы вокруг его запястий и улыбается в ответ. — Насколько раньше? — С нашей первой встречи. — Что? — усмехнулся Чонин и мотнул головой, всем видом показывая, что ни за что в это не поверит. Хенджин мягко, даже слишком приторно произнес его имя и клюнул в щеку. И сердце невольно сжалось. — В том пабе ты был единственным кто стоял в стороне от всех. Еще и в черном смокинге. Недовольный, хмурый. Но чертовски красивый, — подмигнул Хенджин и продолжил, — сначала я подумал: «что с ним не так, у него какие-то проблемы? он точно не заблудился?». Чонин стукнул его в плечо, но улыбку так и не смог подавить. — Закончил? — закатил глаза для вида, но Хенджин лишь тихо посмеялся и продолжил: — Но потом, когда мы сыграли «Holy you», нашу песню… — Хенджин внезапно замолчал и улыбнулся словно вспомнив тот день в деталях: — Знаешь, мы ведь не планировали ее играть. Я еле уговорил Чана, потому что мы ее даже не репетировали. Но я знал, что мы должны ее сыграть перед тобой. И как только Джисон вступил, ты покачал головой и посмеялся, и весь твой серьезный, настороженный образ дал трещину. Я почувствовал словно меня выбрали. В глазах Хенджина искрились те же огоньки, что и когда он пел на сцене. Чонин мягко улыбнулся и снова мотнул головой. Но на этот раз от смущения. Он наклонился к Хенджину и уткнулся носом к нему в плечо. Оставил там же поцелуй. Чонин уверен, что ни к кому и никогда еще не испытывал ничего подобного. Все и сразу. Безумный круговорот из чувств, что причиняет боль и одновременно с этим исцеляет. Хенджин пригладил смольные волосы и продолжил чуть тише: — Благодаря тебе у In Star появилось свое звучание, которого мы долгое время не могли добиться. Я звучу по-другому благодаря тебе. Чонин отнимает голову от плеча и склоняет набок. Обводит Хенджина изучающим взглядом. Казалось воздух заискрился между ними. — Хенджин, — произносит он и запускает руку в темные пряди, — как и в тот день ты звучишь как настоящий наглец. Самоуверенный, самонадеянный. Ты буквально кричишь со сцены «смотри только на меня и ни на кого больше». Губы Хенджина растягиваются в улыбку. Он протягивает руку и кладет ее на затылок Чонина. — Не правда. Я стал чуть мягче. — Оставляет поцелуй на лбу и заключает в лицо в ладони. — С того момента, как мы… начали видеться. Чонин закатывает глаза. — В блокноте баллады и правда прибавились. Не считая «Don’t you dеar». Хенджин сразу же вспыхнул и вскинул брови. — Ты ранил мои чувства… Это не то чтобы песня о любви, это любовь, Чонин. Она моя самая любимая в альбоме. Чонин еле сдерживался от того, чтобы закатить глаза. В «Don’t you dеar» лирический герой буквально хочет залезть под кожу своего любовного интереса. Он все время думает о нем, спрашивает чувствует ли он то же самое, повторяя в припеве don’t you dеar don’t you dеar don’t you dеar так часто и быстро что в последнем припеве эта фраза начинает звучать иначе don’t you darе. Будто герой и сам не понимает о чем просит, как будто эти чувства для него самого слишком и в то же время ему нужно быть уверенным, что не он один это чувствует.

***

У них с Хенджином были как хорошие дни, так и не очень. Иногда даже слишком хорошие. Когда по утрам первое что видел Чонин перед собой это сомкнутые глаза-полумесяцы, полные чуть приоткрытые губы, темные локоны в которых играли лучи солнца. Когда Хенджин на его «доброе утро» прижимался вплотную, обвив за талию и жаловался, что не хочет вставать. Когда они обнимались на диванчике в гостиной Чонина вечерами напролет, когда заказывали еду на ужин и спорили какую песню поставить на фон. — Выбери из этих. — Серьезно, Хенджин? В одной Плант стонет полпесни, а в другой неразборчиво орет. Хенджин смеется, схватившись за живот и как успокаивается произносит: — Ох, извините, мне не понять вкусов настоящих снобов, слушающих симфонии, в которых изображают лес. — Первый снег, вообще-то, — поправляет его Чонин и тянется к The soft parade. Хенджин мотнул головой с мягкой, теплой улыбкой на губах и как заиграли первые аккорды, взял его ладони в свои. Чонин таял под этим ласковым взглядом. Они качались под музыку, смотря лишь друг на друга, чувствуя любовь под кожей, то как она летает в воздухе, между ними, прячется во взгляде, в улыбке. — А вот песня, в которой я стону полминуты, тебе бы точно понравилась. Чонин закатил глаза и пробубнил что-то о том какой он невообразимый дурачек. Но иногда с Хенджином было сложно. Иногда все, что они делали это спорили, ранили, обижались друг на друга, не разговаривали. Но Чонин научился справляться с такими днями. Нужно было просто дать Хенджину время, побольше пространства, о котором тот пока не умеет просить, не раня и не разрушая все вокруг. Чонину все время приходилось подавлять ненавистный голос на затворках сознания, который повторял всегда одну и ту же фразу: вот сейчас все точно закончится, на этот раз он точно к тебе не вернется. Но Хенджин всегда возвращался. Он показывает боль, обиду — вытаскивает наружу и просит о помощи, искренне говорит, что не знает, что с этим делать. И Чонину ничего не остается, как быть рядом. С наступлением весны Чонин повторяет себе это намного чаще. Просто быть рядом. — Он не говорит со мной об этом, Чан. — Чонин качает головой и закрывает лицо руками. — Я не знаю, что делать, что сказать… он… с ним точно все будет в порядке? — Чонин, — произносит Чан и легко хлопает по плечу. — Такое с ним каждую весну, сам знаешь. Просто… слушай Хенджина, пока он говорит, а пока он молчит, говори с ним. Весна была свободна от дел, расписание не пестрило днями, обведенными в красный кружочек с напоминаниями сверху. Весной общее настроение группы заметно падало. Никто не мог игнорировать настроение Хенджина, его измотанный вид, серое худи, из которого он не вылезал, отсутствующий взгляд, краткие ответы на вопросы. В этот вечер Хенджин лежал в своей комнате. И как уверен Чонин, провел он этот день в постели безвылазно. Из-за одеяла выглядывал только капюшон серой худи и светлая макушка с темными звездами. — Хенджин? — остановившись в дверном проеме произносит Чонин. В ответ послышалось мычание, (хороший знак). — Уже вечер. — И? — Подумал ты захочешь… проветриться. Хенджин отодвинул одеяло. Он лежал, свернувшись калачиком и на какое-то время повисла тишина. Чонин хотел было повторить, что он сказал, но Хенджин, не сдвинувшись с места, вдруг резко ответил: — Нет. — Ладно, — чуть тише произносит Чонин. — Я могу войти? — Нет. — Быстро отвечает Хенджин. И это больно. Стоять здесь не в силах помочь и не зная даже в чем проблема. Хотя, конечно, Чонин догадывался. Он читал о том, что травмирующие события, произошедшие, например, в определенный месяц или время года, сидят как аллергия и возвращаются из года в год. Чонин мнется у двери и спустя минуту молча кивает. Но как только он делает шаг в сторону прихожей, он слышит шорох одеяла и голос Хенджина: — Прости… я не хочу, чтобы ты уходил… просто не знаю, что сказать, если ты останешься. Чонин мягко улыбается и садится к Хенджину на кровать. — Можешь не говорить, если не хочешь. Чонин обнимает его со спины, обвив руки вокруг талии и утыкается носом в лопатки. — От меня несет, наверное, — тихо проговаривает Хенджин и принимает безуспешные попытки отодвинуться. Но Чонин лишь мотает головой и прижимается ближе; кладет подбородок на плечо и сгибает ноги в коленках, так что теперь те упирались в подколенные ямки. — Не-а, по-прежнему пахнет рок-звездой. Хенджин фыркает и Чонин замечает тень улыбки на его губах. Потом Хенджин кладет свои руки поверх, переплетает вместе пальцы и Чонин выдыхает. Тепло. Чонин был уверен, что у всех рок звезд день расписан на встречи в отелях, что у них целая толпа фанаток, сменяющих друг друга, как дни недели. Но Хенджин другой. Он пишет баллады в потрепанный блокнот, по утрам ноет о том как не хочет вставать, он любит объятия, поцелуи и любит быть любимым. Чонин не мог поверить, что ему и правда когда-то казалось, что их «отношениям» — которые внезапно начались между ними и разгорелись словно пламя, — что им неизбежно придет такой же внезапный конец. Чонин тогда почти смирился и заранее склеивал разбитое сердце, пока однажды Хенджин не запустил руку в его волосы и не посмотрел… своим этим взглядом, в котором наивностью граничила с нежностью. Пока однажды не раскрыл перед ним свое сердце и не пообещал быть рядом. Хенджин разворачивается в его хватке и заключает лицо в ладонях. Долго-долго рассматривает, будто они не виделись месяц, а потом наклоняется и рассыпает по лицу поцелуи, игнорируя губы. Чонин тает. Сжимает узкую талию в ладонях, переплетает вместе их ноги. Глаза закрываются сами собой. — Тейп? — внезапно говорит Хенджин. И Чонину приходится открыть глаза. Недовольный взгляд Хенджина сверлил тканевую бежевую ленту на его плече и шее. — Опять болит шея? — Нет, просто потянул. Хенджин хмурится и проводит по тейпу, будто сомневаясь что Чонин говорит правду. — Ты плохо наклеил, — вздыхает Хенджин и, прежде чем Чонин успевает ответить, что это не столь важно и что он вообще считает все эти тейпы самовнушением, Хенджин резко поднимается с кровати и открывает прикроватный шкафчик. Чонин замирает. В голове одна единственная мысль крутилась по кругу, Хенджин неделю не выходил из комнаты. Боясь спугнуть и вообще сказать что-то, он просто наблюдает за тем как Хенджин перебирает все содержимое шкафчика, хмурит брови…. и Чонин приходит к осознанию: смог Хенджина поднять с кровати только какой-то слабо приклеенный тейп. Чонин правда поражен. — Раздевайся и ложись на грудь. Чонин вскидывает брови, но футболку все же стягивает. — Будь со мной помягче, Хенджин. Хенджин в ответ лишь тихо смеется и с новыми тейпами, уже синего цвета, усаживается на бедра. — Почему меня не попросил? А Чонин не знает, что ответить. Ему неловко просить о помощи. И Хенджин казался немного не в том настроении. Теплые пальцы бегают по коже, гладят вдоль позвоночника, разминают плечи. Чонин почти мурчит, подобно коту. Хенджин оставляет пару поцелуев на щеке, мочке уха и седьмом позвонке. Чонин мог бы пролежать так вечность. — Спасибо… — произносит он, как только замечает синий полоску вдоль предплечья. Хенджин проводит ладонями вдоль талии, так что по всему телу пробегают мурашки, а кончики ушей краснеют. Он ложится рядом и, запустив руку в волосы, целует в лоб. — Я в душ. Чонин молча кивает. Наблюдает за тем, как Хенджин подбирает вещи с пола, берет с полки полотенце, кондиционер. Дверь за ним закрывается, Чонин складывает руки и кладет на них голову, специально прислушивается. И спустя минуту, так и не дождавшись шума воды, натягивает футболку и подходит к двери. Набирает в легкие побольше воздуха, пытается успокоиться, пока к горлу подступало вязкое чувство, — волнение, тревога. Он всегда волновался за Хенджина. Хенджин безбожно подшучивал над ним за это, пока однажды Чонин не сказал, что волнуется так сильно, потому что любит. Чонин стучит в дверь два раза, все хорошо? С полминуты Хенджин стучит в ответ, все хорошо.