blue movie.

Чонин всегда знал, что все баскетболисты — тупицы. К сожалению, Хенджину потребовалось 7 месяцев, чтобы тоже это понять. Пять месяцев они с Джису встречались тайно. Настолько тайно, что Чонин узнал об их «отношениях» случайно, перепутав дверь в ванную с чьей-то спальней. Примерно с этого момента в Чонине начала копиться обида, злость и… все же — ревность. Хенджин с Джису виделся исключительно на вечеринках, они смотрели друг на друга только, когда никто другой их не видит. Целовались только когда Джису напивался до беспамятства, а на следующее утро говорил Хенджину, что ничего не помнит. — А тебе не обидно? — спрашивал у него Чонин. Потому что… ему было обидно за Хенджина. — Нет, — помотал тогда он головой и улыбнулся. Мягко и светло. Так Хенджин улыбался только тогда, когда случалось что-то очень хорошее. — Теперь Джису хотя бы не напивается, когда мы вместе. А еще он сказал, что любит меня. Чонин вскинул брови и обернулся, но Хенджин, к счастью, этого не заметил. Смотрел отстраненным взглядом вдаль, думал о чем-то своем. — Как… это было? Чонин до последнего не верил, что этот идиот вообще знает, что означают эти слова и что он однажды додумается сказать их Хенджину. Но теперь все оказалось намного хуже, чем он думал. — Он много плакал, — пожал плечами Хенджин и поставил руки за спину. Они сидели на балкончике в доме Чана. Вечерний ветер окутывал прохладой, ворошил темные волосы, забирался под школьную рубашку, но холодно не было. Чонин сидел, обхватив руками колени и положив на них подбородок. — Ты был когда-нибудь влюблен, Чонин? — Да… — Ну и как это было? — усмехнулся Хенджин, передразнив его. Очень больно, сказал бы Чонин, потому что единственный человек, которого он любит, которого хочет видеть каждую секунду, держать за руку, целовать, обнимать, спрашивать как прошел его день, а в ответ слышать, что он скучал по нему на том часовом перерыве, когда Чонин дописывал эссе и не заглянул к нему в класс. Конечно, он был влюблен в Хенджина. Каждая избитая метафора в романе, каждая трогательная строчка в песне, запоминающийся проигрыш, мимолетный, случайно снятый кадр, который всегда самый ценный, — все это напоминает ему о Хенджине. А еще о любви. Потому что Хенджин и есть любовь. — Очень больно. — Все же признался Чонин. Хенджин наконец обернулся и их взгляды встретились. Чонин грустно улыбнулся. Не слишком ли он очевиден? — Ты признался ему? Хенджин потупил взгляд в деревянные половицы. Вероятно, совсем не это он ожидал услышать. Повисла тишина, в которой на ветру шелестели кроны деревьев и в один момент Хенджин лишь сжал губы в тонкую полоску и помотал головой. Нет. Ветер поддевал непослушную темную прядку. Чонину хотелось заправить ее за ухо. И может потом оставить руку на его щеке… наклониться поближе только чтобы произнести ядовитое: расстанься с ним, расстанься, почему ты с ним раз даже не можешь признаться в ответ Два месяца, — да, Чонин считал, — Джису с Хенджином «встречались». Джису просто тупица. И это объективное положение вещей, а не банальная мучительная ревность, потому что, во-первых, у Джису была «девушка» из команды чирлидерш с которой он ходил на все школьные тусовки и вечеринки, и прикрывался ею. Чонин считал это, мягко говоря, неправильным. Противным. И он не мог представить, что чувствует в эти моменты сам Хенджин. О чем они разговаривают, закрываясь на втором этаже? Но что-то Чонину подсказывало, что они были слишком заняты и не разговаривали из принципа. К тому же, у них всегда было мало времени. Джису даже не смотрел на Хенджина в школе. Они проходили мимо друг друга как незнакомцы. Чонин знал, что Хенджин заслуживает большего. А еще он знал, что Хенджин до невообразимой степени красивый, прекрасный и причем с каждым днем его хочется забрать себе и просто к себе все больше и больше. Черные прядки аккуратно обрамляли лицо, лиловая рубашка делала что-то невероятное с тоном его кожи, почему Хенджин всегда казался теплым? и свободные брюки удлиняли и без того бесконечно-длинные ноги. — Чонин, моргни два раза если тебя держат в эссе-рабстве. — Профессор Ким наверняка уже выкладывает их на каком-нибудь сайте и наживается на твоем милом гении. — Эксплуатация детского труда! Чонин закатывает глаза и одними губами говорит Хенджину с Чаном проваливать. Те лишь заливаются смехом и продолжают дальше глумиться над… как это назвать? Так уж вышло, что Чонин любит читать и выбрал курс продвинутой литературы, а у профессора Кима своя библиотека, из которой он добродушно дает Чонину новую книгу каждые три месяца или больше, в зависимости от толщины книги и после прочтения просит написать эссе. Хенджин с Чаном же не затыкаются и шутят над тем, что в будущем Чонин составит сборник из всех своих эссе и назовет его «критика современной литературы и почему я могу написать лучше». На самом деле, Чонин никогда не критиковал книги, которые читал. Они все ему очень нравились. Чонин протягивает профессору «Источник» Рэнд и эссе. Профессор, как и всегда кивает, отдает прошлое (с оценкой в этот раз «хорошо») и пока пробегается взглядом по тексту эссе, спрашивает понравилась ли Чонину книга. Чонину нравились все книги, которые давал ему профессор Ким. Не вдаваясь в детали, он рассказывает о своих впечатлениях, а потом резко замолкает. Профессор наконец-то поднимает взгляд. — Хотел что-то спросить? — Сонсенним, почему мы влюбляемся всегда не в тех людей? Профессор грустно улыбается, поправляет очки и те отсвечивают от окна. — Мы выбираем ту любовь, которую, как нам кажется мы заслуживаем. Чонин ничего на это не говорит. Он поклонился и закрыл за собой дверь. Дома Чонин рассказал обо всем Хэвон. Они хорошие друзья с его братом и часто делали вместе проекты и готовились к тестам, но в этот вечер хена дома не было, а Чонину очень нужно было с кем-то поговорить. — У Хенджина низкая самооценка. — Пожав плечами, просто сказала она. — Но… — Просто покажи ему, что он заслуживает Великую Любовь. И главное — говори все прямо. Таким людям как этот твой Хенджин просто нужно знать, что их любят вне зависимости от того, как они выглядят сегодня или завтра, что говорят, о чем думают. Проще сказать, чем сделать, подумал Чонин и сел рядом. Они вместе смотрели какое-то шоу по телевизору и больше не разговаривали. Чонин хотел было спросить о том, как Хенджину показать, что он заслуживает совсем обратного, но передумал. Ответы Хэвон создавали еще больше вопросов. И Чонин засомневался. Сможет ли он вообще дать Хенджину больше? Ответил он себе сам же на следующий же день, когда после игры на шее Джису повисла та чирлидершла и поцеловала его при всех. Чонин был очень зол. Это был не первый раз, когда он хотел ударить Джису, но впервые Чан положил ему руку на плечо и помотал головой. — Оставь это, Чонин. — Но- — Нет, послушай. — Проговаривает Чан и хватка на плече Чонина усиливается. — Если ты влезешь в эти отношения, то навсегда останешься в них. Понятно? Чонин только хмурится. Это не было похоже на отношения. Взгляд Джису не останавливался на Хенджине, Джису не улыбался Хенджину, специально выискивая только одного его в толпе, он не убирал за его ухо непослушные прядки, не успокаивал, глядя по спине и повторяя обещая, что все наладится, что все пройдет. Проблема Джису была в том, что он делал и не делал. Чонин правда и искренне не понимает ни Хенджина, ни Джису. Настолько, что иногда ему хочется встряхнуть Хенджина за плечи и спросить «почему?». Но он этого не делал. Его останавливал укоризненный взгляд Чана и слова Чана, «просто будь рядом». Стадион постепенно пустел, Хенджин встал между Чаном и Чонином и забросил им обоим руки на плечи. — Я так проголодался, давайте в ту раменную! — любой, кто услышал бы Хенджина подумал, что он в полном порядке и такой как обычно. Но что-то Чонину не нравилось в этой интонации. Он вспомнил разговор с Хэвон, ее слова о том, что у Хенджина низкая самооценка и почему-то от этого ему стало очень грустно. Конечно, он не может знать наверняка, потому что, как бы больно это не звучало, — они не настолько близки. Чонин познакомился с ними на том же стадионе два года назад, как только перешел в старшую школу. И Хенджин с того самого дня запомнился ему ярким, громким, он выкрикивал с трибун имена игроков, хотя не знал правил баскетбола и красивым настолько, что в первое время Чонин просто подвисал, пока Хенджин что-то говорил и приходил в себя только когда слышал хихиканье от своих друзей. Чонин не помнил с какого момента влюбился в него. Эта любовь просто сосуществовала вместе с ним. Всегда. Чонин знал, что однажды наступит коллапс, что так не может продолжаться вечно, что эти отношения закончит либо Хенджин (наконец одумавшись и посмотрев на жалкое существование Пак Джису) или Джусу (что будет намного больнее и страшнее). Так и случилось. Чонин с Чаном сидели в кафетерии и ждали Хенджина. Чонин дочитывал новую книжку от профессора Кима, как от противоположного стола послышался гогот. Чонин поднял взгляд и увидел Хенджина рядом со столиком баскетболистов. Стиснул челюсти от нехорошего предчувствия, отложил книгу и переглянулся с Чаном. Хенджин стоял к команде спиной и как смех прекратился, обернулся прямо к Джису. Тот с паникой в глазах переглянулся со своей командой, а потом, так и не подняв взгляд на Хенджина, спросил: — Чего тебе? — Даже не посмотришь на меня, Джису? Давай тогда хотя бы расскажем твоим друзьям откуда у тебя этот синяк на всю щеку. Здорово тебя от- Джису тут же встал из-за стола. Стул со скрежетом, а потом с грохотом упал на кафель. Он возвысился над Хенджином и сжал руки в кулаки. Но несмотря на то, что Хенджин был ниже, Чонину все равно казалось, что он нисколько не уступает баскетболисту в росте. Он стоял с гордо поднятой головой и кивнул в сторону ярко-фиолетового синяка на щеке. — Я упал со скейта. — Что? — злорадно усмехнулся Хенджин и приложил руку уху. — Просто иди уже, Хван. — Мм, — Хенджин склонил голову набок и сложил руки на груди, — мне послышалось? Каждый вечер в своей комнате ты говорил совсем другое. А потом по кафетерию раздался громкий, звонкий хлопок. Хенджин пошатнулся от удара и медленно-медленно протянул руку к щеке. Чонин в этот же момент вскочил из-за стола, как сделала и вся баскетбольная команда. Один из игроков толкнул Хенджина в плечо, и он упал прямо Чонину в руки. Ты дрожишь, — первое, о чем подумал Чонин и единственное, потому что Хенджин тут же вскочил на ноги и как только к ним подошел учитель, ушел из кафетерия. Чонину казалось, что у него у самого уже задрожали коленки. Учитель Пак отстранил всю команду от занятий, потом обернулся к Чонину и Чану и сказал, что их другу стоит зайти в медпункт. Они нашли Хенджина на заднем дворе школы и в медпункт он, очевидно, идти не хотел. Он сидел на скамейке, обхватив руками колени и понурив голову. Увидев Чана с Чонином, он поднялся и кивнул в сторону припаркованного пикапа. — У меня важный тест, — тихо произнес Чан, положив ладонь на плечо Чонина. — Присмотри за ним. Чонин кивнул и догнал Хенджина. Тот выглядел мрачнее тучи и Чонин не знал, что сказать. У него при взгляде на Хенджина подступали слезы каждый раз и до сих пор дрожали коленки. В пикапе Чана, он вставил кассету, подписанную почерком Чонина «Merry Christmas, lover boy». Плейлист начинался и заканчивался Perfect — Smashing Pumpkins. Там были песни Liily, The Smiths, Blur, U2, все что слушал сам Хенджин и те песни, которые Чонину напоминали о Хенджине. Наверное, эта кассета самое сентиментальное что Чонин делал за свою жизнь. Он записывал его довольно долго, но оно того определенно стоило. Кассета всегда хранилась в машине Чана, путешествовала в рюкзаке Хенджина и это было ценнее любой благодарности, того объятия и поцелуя в лоб (хотя Чонин еще подумает над последним), которые подарил ему Хенджин, как только раскрыл подарок. — Это та кассета, — только и сказал Чонин. На что Хенджин лишь улыбнулся и произнес чуть осипшим голосом: — Я всегда ее слушаю. И Чонин подумал: разве этого недостаточно? Кажется, у нас всегда был шанс. — Куда мы едем? На школьном стадионе было холодно. И Чонину казалось, что дело даже не в погоде и не в том, что уже наступила ночь. Есть что-то необычное в том, когда видишь обыденные для себя места и вещи в других условиях. Травяное покрытие в несколько раз темнее, чем обычно. Фонарные столбы, которые до этого момента никогда и никто не замечал, — ярко светят и их белые основания выделяются на фоне ночного неба. Чонин лег рядом с Хенджином. Они смотрели на звезды, пока из машины еле доносилась песня из кассеты «Merry Christmas, lover boy». — Я даже рад, что все кончено, — произнес Хенджин и горько усмехнулся, — у Джису такой бардак в голове, ты бы знал. Я часто думал о том, что не хочу заходить с ним дальше, ждал лето, чтобы начать его избегать. Поэтому и не признавался. Я думал о том, что не хочу ковыряться в его голове, как копался когда-то в своей в четырнадцать. Проходить через все по новой не хочу, стесняться себя, чувствовать стыд, вину и так по кругу. А потом в конце приходить к самому себе и ненавидеть собственное отражение. — Хенджин резко замолкает. Чонин дает ему немного времени, ничего не говорит, не спрашивает. Честно говоря, он думал притвориться, что не слушает. Думал, что ему просто нужно выговориться, нужно пространство, и чтобы его выслушали, не прерывая. Но потом он оборачивается и видит, что по обоим щекам Хенджина не переставая текут слезы. — Знаешь откуда у Джису синяк на щеке и под глазом? — Чонин ничего не ответил, Хенджин продолжил: — Неделю назад нас застукал его отец. Ничего не спросив, не сказав, он просто начал избивать Джису. Я очень испугался. Меня будто парализовало, я не мог сдвинуться с места и остановить старика тем более. А потом Джису крикнул мне: «уходи». И я ушел, Чонин. Ветер холодит кожу и пробирает до мурашек. Чонин не знал, что сказать. Ты ни в чем не виноват? Джису просто идиот? Ты правильно сделал, что ушел? Ты не обязан копаться в чужой голове? А знаешь что? Джису сам виноват, что упустил тебя — Любой бы ушел на твоем месте. Чонин взял ладонь Хенджина в свою. И только спустя время Хенджин сжал ее в своей и кивнул. — Все меняется. Хенджин не появлялся в школе пятый день. Чонина успокаивало только то, что он звонил ему каждый день в одно и то же время и спрашивал: «поедешь со мной?». Они могли ехать на пикапе Чана в тишине, слушая радио. Иногда же только Чонин молчал и слушал поток мыслей Хенджина. В прошлый раз Хенджин тихо подпевал песням из кассеты, Чонин пытался подавить слишком уж влюбленную улыбку. — Как Хенджин? — спрашивал каждый день Чан и на пятый Чонин вместо «получше» спросил в ответ: — Вы не видитесь? — Я не видел его с того момента как он угнал мой пикап. Чонин усмехнулся и закрыл очередную книжку профессора Кима. — Просто скажи, по шкале от одного до десяти какой бардак он уже там развел. — Сам знаешь. Пустые стаканчики из-под американо, ведерко из-под мороженого, — загибал пальцы Чонин, пока по лицу Чана ползла паника вместе с удивлением. — Фантики из-под батончиков. — Я потребую моральную компенсацию. Чонин покачал головой, все также улыбаясь, потом достал тетрадь на полях которой было записано расписание Хенджина. Чонин взял для него конспекты практически со всех занятий, которые тот пропустил. Единственная проблема была с всеобщей историей искусства. У Чонина в это время был курс продвинутой литературы, после которой он всегда задерживался у профессора Кима. Поэтому попасть в то крыло он просто-напросто не успевал. — Я попрошу конспекты у Сынмина. — А? — Чонин отрывается от тетради поднимает на Чана взгляд. — Сынмин ходит на историю искусства вместе с Хенджином. Я возьму у него конспекты. — Как ты понял? — Хмурит брови Чонин на что Чан лишь крутит головой и цокает. — Ты очевиднее, чем тебе кажется, Чонин. Но я все же настаиваю: скажи Хенджину напрямую. Он никогда не сделает первый шаг. Чонин показательно раскрывает книгу и усаживается поглубже. — Ты тоже. — «Тоже» что? — теперь очередь Чана хмуриться. — Тривиален в проявлении привязанности. — Говорит Чонин и улыбается одним уголком губ. — Используешь друга в качестве оправдания, чтобы только поговорить, увидеться с объектом своих воздыханий. Чан изучает его взглядом некоторое время, бормочет что-то вроде: «иногда я забываю, что тебе шестнадцать» и поднимается из-за стола. А Чонин опускает книгу и одними губами произносит: Ким Сын-мин. Чан сужает глаза и хитро улыбается. — Хеен-джиин! Чонин чуть не падает со стула. Он хотел было закричать «Сынмин» так же громко, чтобы русая макушка обернулась и нахмурилась как обычно и делает, когда его достает Чан. Но смутился от того, как соседние столики на него обернулись и не стал. Чан уже успел сделать ноги или, судя по всему, улететь на крыльях любви. Чонин тоже иногда забывал, что Чану восемнадцать. Но смысл в его словах определенно был. Напрямую. Чонин так и хотел. С Хенджином по-другому нельзя не было. Вот только ничего кроме люблю тебя, люблю смотреть как ты… люблю видеть то, как… в голову не приходит. Ему нужно было придумать что-то более действенное. В этот раз Хенджин был бодрее, чем обычно. — Знаешь, Чонин, я счастлив. Я чувствую себя намного лучше. Я будто освободился от чего-то. Будто мне больше не надо никем притворяться. — Хенджин вытягивает руку из окна и пропускает сквозь пальцы вечерний воздух. А Чонин не может отвести взгляд. Он разваливается на всевозможные люблю и снова собирает себя по частям. — Ты понимаешь меня? — Да. — Правда? Чонин часто кивает и Хенджин смеется, где-то между повторяя его имя. Они остановились у реки Хан, потом Хенджин поехал в сторону дома Чана (за десять метров от дома выкинув весь мусор, конечно же). В доме горел свет, они постучались, но войти им разрешили только после тщательной проверки пикапа на наличие мусора, царапин не дай бог. — Что даже не скучал по мне? — Хенджин развел руки в стороны и для большего эффекта надул губы. Чан же улыбнулся и заключил его в крепкие объятия. — Конечно скучал. Никто не ныл, как ему лень вставать, не просил прогулять занятия, не доставал. — Ну все, все. — закатывает глаза. — Я тоже не скучал по тебе, Чан. Но объятия никто из них не разорвал. Чонину сложно было представить, что эти двое делали бы без друг друга. Спустя время они наконец-то отстранились и Чан бросил укоризненный взгляд в сторону гаража. — А вы не могли еще позже приехать? Мама только легла. — Не скрипи, у нас неотложные дела. — Сказал Хенджин приложив палец к губам, а потом, переведя взгляд на Чонина, кивнул в сторону своей комнаты. От Чана слышится только удивленное «о», а потом одними губами: «ты ему рассказал?» Чонин мотает головой и поднимается вслед за Хенджином. Он не знал, что Хенджин имел в виду и старался не придавать этим словам особое значение. Хенджин ведь часто такой, когда у него хорошее настроение. — Тут… классно. Ты прям все уже обустроил. Хенджин довольно улыбается и кивает. Еще год назад эта комната стояла пустая с картиной в углу, детским великом и ненужным матрасом посередине. Теперь здесь постеры, проигрывать, пара пластинок, гитара и довольно большая кровать, как раз для Хенджина, потому что Чонин знает, как тот любит ворочаться во сне. Удивительно, что он еще ни разу не падал с кровати. Как ему рассказывали, в детстве Хенджин грезил о том, как сбежит из дома и останется у семьи Бан. Так и случилось. Он настолько часто оставался у Чана, что госпожа Бан обустроила здесь для него комнату и заботилась как о собственном сыне. Чонин правда не знал никого добрее госпожи Бан. Хенджин вставляет кассету в магнитофон и по комнате раздается знакомая песня. Чонин улыбается, думая о том, что у каждой ведь пары есть своя песня, которая играет где-нибудь в кафе или на школьном выпускном и два человека смотрят друг на друга влюбленными глазами и говорят, что это песня много для них значит. Так вот Perfect — их песня. Чонин не знает почему вообще думает об этом, может так влияет на него тусклое освещение в комнате Хенджина, или просто тот факт, что он один на один с Хенджином в его комнате. — Ты как-то сказал, что все изменится и я никак не могу выкинуть эту мысль из головы, — произносит Хенджин и садится на кровать рядом с Чонином. — Все ведь правда меняется. Наверное, я просто трус раз меня это так успокаивает. Чонин оборачивается на Хенджина и их взгляды встречаются. — Ты - самый смелый из всех, кого я знаю. Хенджин улыбается и мотает головой. — Не говори так, а то я поверю и стану еще невыносимее, чем обычно. Хенджин еле слышно подпевает, склонив голову.

Angel, you know it’s not the end

У Чонина что-то неистово ноет в груди и просит, млеет, цепляется. — Почему эта песня? — Она моя любимая. — Она из рождественской кассеты. — Лучший подарок, что у меня когда-либо был. — Не говори так.

You’ll see, I promise we’ll be

Хенджин выпрямляется на кровати и садится прям напротив, так что их коленки соприкасаются и Чонин ощущает резкую нехватку воздуха.

Perfect

— Как? — губ Хенджина трогает улыбка и он наклоняется еще ближе. — А то я поверю. — Улыбается Чонин. — И?.. — И буду… любить, любить, пока наши фотографии не станут старыми фотографиями, а песня, которая стала нашей, станет просто классикой Хенджин сокращает последние сантиметры между ними и накрывает его губы своими. Чонину нужно еще немного времени чтобы это понять, почувствовать. О, это все-таки их песня. А еще: Хенджин. Прямо перед ним и в легких нет ничего, кроме его одеколона. Полные губы очень мягкие, но они слишком быстро отстраняются и Чонину ничего не остается, кроме как потянуться вперед за следующим поцелуем, потому что иначе он скажет что-то вроде: я люблю тебя… что довольно жалко. Особенно здесь, сейчас, пока им шестнадцать и семнадцать. Но правда в том, что Чонин любит. И сейчас он настолько уязвим и чувствителен, что не переживет, если Хенджин не скажет, что любит тоже. Невыносимо. Хенджин слишком красивый под тусклым светом на фоне своих плакатов. Он одной ладонью ищет руку Чонина, а другую кладет на щеку так ласково и правильно, что ему прощается все. Он наклоняется снова и целует. Чонину хочется хотя бы на мгновение раствориться в этом моменте. Он хочет на время побыть не просто странствующей одинокой материей, он хочет стать чем-то и с кем-то вместе. Чем-то эфемерным, что такое же неуловимое, как касания Хенджина, или чем-то что излучает тепло, потому что руки Хенджина как всегда холодные, его хочется греть греть. Вся эта любовь копилась, копилась и уходила в никуда. Чонин не знал, что ему делать с ней и кому отдать. Он думал определенно однажды случится коллапс, но кажется он уже случился. Хенджин отстранился и потерся носом о его покрасневшую щеку. Чонин уверен, что навсегда запомнит его мягкую ухмылку и взгляд, скользящий по чертам его лица будто видит перед собой впервые. Чонин уверен, что и сам сейчас смотрит на Хенджина так будто наконец нашел то, что так долго искал. — Почему молчал? — произнес Хенджин шепотом и с усмешкой в конце будто для него все это большая ирония. — Я говорил. Хенджин лишь снова отпустил смешок и обвел руки во круг шеи. Чонин обхватывает его за талию и обещает себе никогда никогда не причинять ему боль, не быть причиной его слез, тем из-за кого он будет стесняться себя, сомневаться в себе, колесить по Сеулу в надежде однажды перестать чувствовать.