blue movie.

Чонин не верил в судьбу. Но ровно до одного единственного дня. Они с Джисоном ехали в автобусе после долгого дня в школе. Оба уставились в окно и настолько устали, что даже разговаривать было не о чем. Напротив Чонина сидели Джисон и какой-то парень — по виду чуть их старше. Рядом с Чонином сидел… или сидела — не ясно кто, натянув черный капюшон, и повесив голову. Чонин не был уверен ни в том, кто это, ни в том, уснул ли этот кто-то или так же, как он просто очень устал. Чонин рассматривал кисти рук и пытался определить по ним, но каких-то особых успехов это занятие ему не принесло. Он просто засмотрелся. Красивые длинные пальцы — руки художника или музыканта, тонкие запястья. И тут Чонин чувствует, как «черный капюшон» заваливается в его сторону. Приходится думать быстро. И Чонину ничего на ум не приходит, кроме как наклониться вперед, так как будто он говорит что-то Джисону. А Джисон смеется, не сдерживаясь, наблюдая за всем этим представлением. «Черный капюшон» чуть было не упал Чонину на плечо. Вместо этого он завалился набок, уткнувшись в худи Чонина — в его серый капюшон. Чонину вот совсем не до смеха. Он отправляет Джисону сообщение: «кто сидит рядом со мной?» «спящая принцесса» — приходит моментально, а потом: «разбудишь поцелуем?». Чонин собирает брови к переносице, пока «принцессу» начинает расталкивать непонятно откуда появившийся Чан. «Хенджин, Хенджин» — зовут принца тихо, потряхивая за плечо. Чонин узнает голос и резко разворачивается. — Хен. Чан вскидывает брови и улыбается. — Вы со школы? Оба кивают. Чонин выпрямляется и снова поднимает взгляд на Джисона. Тот ему лишь подмигивает и убирает телефон в карман. Хенджин вроде проснулся, промычал что-то в ответ, а потом как автобус резко развернулся, уткнулся снова в плечо Чонина. Чонин съежился, почувствовав напряжение во всем теле. Он терпеть не мог прикосновения. От незнакомцев тем более. — Ты к Минхо-хену? Чан кивает, но увидев, что Хенджин снова задремал, тяжело вздыхает и вытягивает указательный палец на своего спящего друга. — Опять всю ночь не спал, балда. Хенджин-а, ты не доживешь до выпуска с таким режимом. — А на кого он учится? — спрашивает Джисон. — На графического дизайнера. Губы Джисона вытягиваются в удивленно-восхищенное «о» и он переводит взгляд на Чонина. Подобной реакции он от него не получает, конечно же. Чонин не любил искусство и искренне считал, что этот парень — Хенджин совершенно зря тратит свое время и не спит по ночам. Как приходит время выходить, Чан толкает Хенджина, повторяя: «вставай, вставай». Тот с большим трудом и только с помощью Чонина поднимается и еле передвигает ногами. Чонин не знал, чего он хотел больше: скинуть с себя его и оставить лежать на улице или растормошить и может стукнуть, чтобы тот окончательно проснулся. Чонин останавливается и бросает красноречивый взгляд на Чана. Но тому уже было все равно на своего друга. На крыльях любви он пролетел пять ступенек и постучал в дверь. Заметив Чонина с Хенджином внизу, махнул и сказал поторапливаться. Дверь захлопывается. Чонин тихо чертыхается. — Если ты, хен, сейчас же не проснешься, я оставлю тебя тут. Во дворе. От Хенджин слышится недовольная бурчание. Его даже жаль. Чонин покрепче цепляется за его талию и произносит: «ступеньки». Тот также лениво перешагнул все, еле переставляя свои длиннющие ноги. Минхо увидев их на пороге, окинул вопросительным взглядом и сказал отнести Хенджина в свою комнату. Чонин дотащил его за руки и еле как уложил на кровать. Хенджин и правда был длинным. Чонину даже интересно при обычном состоянии он также неуклюже ходит или еще хуже. Он осматривает его и обессиленно садится на кровать. Да чтоб еще хоть раз на него повесили этого долговязового! Чонин хмурится как Хенджин обхватывает себя за живот и начинает сворачиваться калачиком вокруг него. Коленки уперлись в одно бедро, голова в считанных сантиметрах от другого. Чонин чертыхается и надеется, что больше никогда в своей жизни не увидит этого безответственного хена. Он пытается выбраться из крепкой хватки, опирается на плечо Хенджина, потом переставляет руку на грудь, чтобы отодвинуть его от края и чувствует, а потом и слышит, как сильно бьется его сердце. Так быстро, что будто сейчас вырвется из груди. Лихорадка, подумал Чонин снова нахмурив брови. Скорее всего от переутомления. Он дотрагивается до лба. Горячий. — А с ними что? — слышится голос Минхо через дверь. — Как слиплись, так и не разлиплись. — Да уж… не так я хотел, чтобы они познакомились. Чонин резко поднимается с кровати и влетает на кухню. Но прежде чем он успевает хоть что-то сказать, Минхо самодовольно объявляет: — Хенджин- твой репетитор по композиции и рисунку. — Он? — с ноткой обиды проговаривает Чонин, указывая на комнату Минхо. В которой его «репетитор» спал без задних ног. Чонин не мог не относится к нему предвзято после этого. Чонин вообще человек очень осторожный и не привык подпускать к себе кого-то близко. Он держит всех на расстоянии и изучает. Поэтому у всех первое впечатление о Чонине складывается как о человеке с довольно холодным характером и скупым на эмоции. И Чонин чувствует над этим определенный контроль — и ему нравится это чувство — держать под контролем, даже мысли других людей о нем. Но с Хенджином Чонин поймал себя на том, что с ним ему хочется не просто отстраненно себя вести и делать вид, что ему неимоверно скучно, но и — отталкивать от себя. Всеми возможными способами. Раскрывая перед ним далеко не самые лучшие черты своего характера. Первое их «занятие» случилось утром в субботу. Хотя к тому времени, как пришел Хенджин было уже далеко не утро. Заметив в дверях знакомую темную макушку и долговязые ноги, путающиеся между собой, каждый раз как тот собирался делать шаг, Чонин отвернулся к окну и нахмурился. И заговорил прежде, чем Хенджин успел отдышаться: — Это часы. — показал Чонин на стену за собой. — Их изобрел Бейн в 1847 году. — А, да, я опоздал. Пр- — Прошел час. — Слушай, Чонин, мне правда- — Есть отнять это время от занятия получается у тебя осталось, — говорит Чонин и резко отворачивается к стене за спиной, — у тебя осталось ровно полчаса. Чонин разворачивается и снова возвращает взгляд в пол. Он ожидал, что Хенджин просто развернется и уйдет или скажет что-то колкое в ответ и тогда Чонин просто возьмет и уйдет тоже. Но вместо этого Хенджин сел напротив. Чонин впервые за это время поднял на него взгляд и заметил, что тот смотрит прямо на него, улыбаясь. — А ты и правда весь в старшего братика. — Усмехнулся Хенджин и помотал головой. — Я передам это хену. Хенджин подавил усмешку и сложил руки на столик, чуть поддав корпус вперед. — Я Хенджин. Можешь обращаться ко мне, э… хен? Или сосэнним? — Преподаватель Хван? — приподнял одну бровь Чонин и снова отвернулся к окну. — Ну или так… — Вздохнул Хенджин и поерзав на диванчике, наконец заговорил снова: — Что вы сейчас проходите? Чонин не знал зачем ему репетитор. Тем более по искусству. У него не то, чтобы настолько ущербный табель успеваемость. Он учился и правда старался, но у него не было того, что называют талантом к учебе. Ему приходилось прикладывать чуть больше усилий, чем другим, чтобы оказаться хотя бы в первой десятке. Но Чонин не привык спорить с Минхо. Это было как негласное правило. Чонин мог быть саркастичным, холодным, отстраненным, — но с братом он старался быть искренним. Это имело значение хотя бы потому что, Минхо — его семья, его дом. У него никого не было ближе, чем Минхо. И это обязывало Чонина прикладывать чуть больше усилий: в учебе, в выражении собственных чувств, в сдерживании своего темперамента. А еще, он прекрасно понимал почему Минхо иногда даже слишком опекает его. Чонин до сих пор не встретил своего соулмейта. И по совершенно очевидным причинам Минхо это волновало.

***

Чонин читает одну и ту же строчку в учебнике по истории уже по десятому кругу. Он давно перестал понимать смысл прочитанного, и держит ее просто для вида. Он от скуки отвлекается на разговор Минхо с Чаном и чуть приподнимает взгляд со страниц учебника. В гостиной его брат с Чаном о чем-то тихо переговаривались. Кудрявая макушка лежала на спинке дивана, Минхо, облокотившись о локоть, смотрел на него тепло и иногда улыбался. Чан и Минхо — солумейты. У Минхо на затылке вились пара прядей, прямо как у Чана, а у Чана появлялись складки под глазами, когда он смеялся, также как у Минхо. В один момент Чан протягивает к Минхо руку и пропускает пальцы как раз через те вьющиеся пряди, как будто упиваясь мыслью о том, что они соулмейты. Именно они, из миллиона, миллиарда людей. Чонин и не догадывался, что это за чувство. Что чувствовал Минхо, смотря на то, как смеется Чан? Что чувствовал Чан, касаясь, видя каждый день темные кудряшки на затылке? Чонин не знал. И был уверен, что никогда не узнает. И вот Чан, оставив ладонь на затылке, тянет Минхо на себя. И целует. Чонин чувствует, как его щеки резко вспыхивают, и он снова уставляется в учебник. Не понимая там ничего даже больше, чем до этого. Иногда Чонин ликовал, что еще не встретил своего соулмейта. Он считал близость такого рода — невыносимой. Он терпеть не мог, когда его касались. Но иногда он просто не мог не думать о своем соулмейте (он же должен быть чисто теоретически, — у всех ведь был) и том, как они будут похожи друг на друга. Завьются ли у него волосы, появится ли родинка, станут ли глаза другого цвета… но эти мысли никуда не приводили. Они были пустой тратой времени. — Чонин… тебе не жарко? — спрашивает Минхо, появившись на кухне. А рядом с ним Чан, приобняв за талию и положив подбородок на плечо. Чонин часто-часто мотает головой и, захлопнув учебник, резко поднимается и идет в свою комнату. Вообще было несколько причин почему Чонин относится к Хенджину хуже, чем к кому-либо. Одна из них, — Хенджина очень и очень не просто было вывести из себя. Сделать так, чтобы он буквально выбежал из кофейни, даже не бросив на него взгляд перед уходом. И Чонин считал это ничем иным, как своей миссией. Все «занятия» проходили относительно спокойно. Хенджин немного сбивчиво, но очень живо рассказывал об истории искусства, показывал свои наброски и что-то постоянно неосознанно чертил в тетради — что-то незамысловатое, линии, путающиеся узоры, как будто хотел что-то написать, но сбивался и неосознанно превращал белый лист в нечто. Конечно же Чонин не придавал этому особое значение, он вообще не обращал внимание на Хенжина, конечно же. И они почти не разговаривали. Все это было похоже на монолог. Чонин чувствовал себя от этого неловко, и он не знал, что делать с этими чувствами. Первая мысль, как и всегда ударяет сильнее, чем другие. «Оттолкни его от себя, сделай так чтобы он тебя ненавидел». Когда в одну из суббот прошли привычные час и десять минут, Чонин поднялся с диванчика и направился к выходу. Как только он перешагнул порог, то заметил Хенджина, несущегося через пешеходный переход. Шарф как обычно держится только на одном плече, за спиной скачет тубус, а темные волосы собраны в сделанный на скорую руку пучок. — Чонин! — Машет он и переходит на шаг. Чонин разворачивается в противоположную сторону и идет в сторону остановки, как вдруг его одергивают за плечо. — Чонин! Я сильно опоздал, прости! В качестве извинения обед за мой счет, я знаю здесь поблизости- — Не заставляй себя, хен, — закатив глаза, произнес Чонин. Он сделал шаг назад и поднял одну бровь. — Не трать ни мое, ни свое время. И в тот момент, когда Хенджин не ответил ему ни теплой усмешкой, ни вот этим взглядом мол «ах, весь в своего брата» Чонин осознал, что наступил тот самый момент, когда они больше никогда не увидятся, когда он окончательно выведет Хенджина из себя. Даже у таких людей, как он терпение не бесконечное. — Чонин, вот честно, конец света настанет, если ты хотя бы одну минуту попытаешься не быть таким заносчивым? — Трет лоб Хенджин. Отлично. Хенджин и без того не в духе сегодня. Все что Чонину остается сделать это дожать. — Хен, у меня такой же вопрос к тебе. Ты знал, что можно приходить во-вре-мя? Скорей всего нет, потому что ты просто эгоист. — Со словами Чонина складка между бровей Хенджина стала только глубже, а губы были плотно сжаты в тонкую линию. Чонин пришлось отвести взгляд и продолжить: — Ты постоянно опаздываешь. Готов поспорить, что все это время ты тратишь у зеркала, волнуясь, что можешь кому-то не понравится, или боясь, что на тебя никто не обратит внимание. — Какого черта… — еле слышно произносит Хенджин. Чонин лишь бегло осмотрел его. Во взгляде не было той раздраженности, лишь разочарование и усталость. И Чонин не чувствует того облегчения, которого он ожидал. Он нервно ведет плечами и разворачивается. И за спиной слышит ядовитое: — Боже у тебя вообще есть друзья?

***

В дни, когда Джисона не было, (а это случалось довольно часто, потому что он капитан волейбольной команды) Феликс был под ответственностью Чонина. Так уж вышло, что он был буквально окружен соулмейтами, которые либо его излишне опекали и пытались стать частью его семьи и те кто — Джисон — умоляли присматривать за Феликсом и метались между дружбой и личной жизнью. Чонин ни в коем случае его не осуждал, особенно, когда стало более чем очевидным почему нужно было приглядывать за Феликсом. У него был особой талант попадать в неприятности. — Эй, говорят ты устроил целое шоу на физре? Чонин оборачивается на группу старшеклассников и хмурится. Одного из них он видит уже не в первый раз. Джисон вместе с ним сидел в медпункте на прошлой неделе. И из-за него Джисона чуть не выкинули из команды за «драку». Чонин всегда знал, что любовь толкает людей на исключительные глупости. — Уже настолько отчаялся, что практикуешь эксгибиционизм? Вся компания разорилась хохотом. — Что случилось в зале? — опустившись на корточки к Феликсу спросил Чонин. — Не хочу говорить об этом. Феликс мотнул головой и опустил взгляд. Чонин хотел было сказать еще что-то, но от компании старшеклассников снова послышался гогот. Чонин встает перед деревом, у которого сидел Феликс и сжимает в ладони камушек. — Эй, — надрываясь от смеха кричит тот, что у велика, — а зад-то у тебя тоже веснушчатый! Чонин замахивается и кидает камушек в переднее крыло колеса. С громким звоном он отскакивает и падает на землю. Все замерли, уставившись на Чонина. Будто до этого момента его и вовсе не видели. Чонин подбирает другой камешек и кидает раму. — Проваливайте! Или не дошло еще? Чонин слышит, как они шепотом проговаривают «ненормальный», бросая взгляды из-за плеча и уже через секунду как Чонин подбирает камень побольше, они делают ноги, забравшись на велики. Феликс вскакивает и берет Чонина за запястье. — Ты что? — шипит он и оборачивается по сторонам. — Тебя отстранят. Чонин только пожимает плечами. Он оставляет камень и садится рядом, облокотившись о дерево. — Какая уже разница. Феликс качает головой и садится рядом. — Это было круто, — говорит он, запрокинув голову к солнцу, — спасибо. На солнце веснушки Феликса становились ярче. Разбросанные по щекам, по всему носу, и даже на кончиках ушах, они будто радовались теплу вместе с Феликсом. У Джисона такие же на правой щеке и несколько на другой. Внезапно перед ними появилась староста и сказала Чонину подойти после уроков к завучу. Чонина отстранили на три дня, что было крайне несправедливо, потому что он целился исключительно в велосипед и потому что тот старшеклассник заслуживал отстранение чуть больше и извинение перед Феликсом. Но, честно говоря, Чонин не был против на время абстрагироваться от всего — школы, Джисона, общества в конце концов, потому что слова Хенджина задели его больше, чем должны были. Чонин даже не знал, что больше его расстраивает, — то, что он смог заставить ненавидеть себя даже такого человека, как Хенджин или то, что на самом деле он не думает обо всем что сказал Хенджину. Было что-то в Хенджине такое, что притягивает и греет подобно выглянувшим из-за облаков солнечным лучам. Чонин лежал в своей комнате в абсолютной тишине, нарушаемой лишь возней Минхо на кухне. Чонин думал о том, что подтолкнуло его сказать все это. Боже у тебя вообще есть друзья? Наверное, он ничем не отличается от тех парней, которые доставали Феликса. конец света настанет, если ты хотя бы одну минуту попытаешься не быть таким заносчивым? — Чонин! — врывается в его комнату Минхо и нависает сверху. Чонину хочется свернуться в калачик и почувствовать себя очень очень маленьким. Ему хочется исчезнуть. — Тебя отстранили от занятий? — Нет, я прогуливаю, — говорит Чонин и потом резко жалеет, что заговорил. В голосе не было ни капли колкости и язвительности, которой он научился у старшего. Голос был слабым и дрожал. — Чонин, — чуть тише говорит Минхо и садится на край кровати. Чонин по одной интонации может понять, что он хмурится. Но Минхо не недоволен им, он просто не любит, когда от него что-то скрывают. Как жаль, что Чонин сейчас только этим и будет заниматься. Он ни за что не расскажет о том, что произошло. По какой-то причине все это кажется очень глупым и неискренним. Чонин что защищал Феликса? Сразу после того, как наговорил обидные вещи Хенджину? — Со мной что-то не так, — слова случайно вырываются вслух и Чонин закрывает лицо руками. Потом чувствует руку Минхо на плече. Ненадолго повисает тишина. — Чонин, с тобой все так, — произносит на выдохе. — Какой смысл делать только то, что правильно? Минхо ерошит темные волосы и поднимается с кровати. И как бы странно это ни было, Чонин почувствовал себя чуть лучше. Но на второй день Минхо выбрал быть менее понимающим. Чонин сидел в гостиной на диване как вдруг Минхо резко подошел со спины и поставил обе руки на спинку дивана. — Если ты мне не расскажешь, я попрошу Джисона. — Хен, — устало протягивает Чонин и запрокидывает голову к потолку. Такого ни в коем случае допустить нельзя было. Минхо может быть очень пугающим, когда хочет. И Чонину уже было страшно за своего друга. — Оставь всех в покое. Или подоставай Чана, если тебе настолько скучно. Минхо отпустил смешок, в котором Чонину не понравилось все — тон, ухмылка, которая последовала после и молнии из глаз. Ни к чему хорошему такое не приводит. — Чонин-аа? Начинается. Чонин отнимает голову от дивана и оборачивается к старшему. Тот уже протягивает к нему руки и как Чонин собирается с силами и пытается встать с дивана замечает руку Минхо на его запястье. Нет нет нет — Чонина-аа? Чонин пытается вырваться из его хватки, но Минхо перелезает через диван и начинает щекотать. Очень опасный и подлый прием, который Минхо без зазрения совести применяет на нем, когда вздумается. Но все заканчивается, как только Чонин случайно падает на пол. Он быстро вскакивает и сворачивает в комнату слыша, как Минхо кричит ему вслед: «не расскажешь?» — Нет! В последний, третий день послышался стук в дверь и Чонин надеялся, что это Чан пришел спасти его от надоедливого старшего. Поэтому Чонин на всех парах бежит к двери, но на пороге оказывается тот, кого он меньше всего ожидал увидеть. — О, Чонин? Хенджин. Темные пряди вились к затылку, светло-зеленая рубашка подчеркивала теплый тон кожи. В нем было прекрасно — все. Он излучал тепло, которое Чонин первый оттолкнул от себя. Чонин вяло ему помахал с прикованным взглядом к полу. Он думал закрыться ему в комнате или убежать на час или два из дома. — Его отстранили от занятий. — Появляется в гостиной Минхо и облокачивается о дверную раму. Чонин все же выбирает закрыться в комнате. — За что? — Кидался камнями в одноклассника. Планы Чонина неожиданно меняются. Он на носках разворачивается к старшему и уставляется на них обоих. На удивление, он не чувствовал злости или обиды. В голове был лишь один вопрос. Как. Он. Узнал. Минхо, видимо прочитав его мысли произносит одними губами: «джи-сон». Предатель. Хенджин же с трудом подавляет смешок и проходит в гостиную. — Думаю этому просто обязана быть причина. — Не знаю. Он не говорит. Чонин захлопывает дверь и выходит из комнаты только под вечер. Он достает кружку и ставит чайник как из-за угла снова появляется Минхо, как в каком-то хорроре. — Вы завтра идете с Хенджином в галерею. Чонин замирает с кружкой в руках и медленно оборачивается на Минхо. — Вы неплохо ладите, да? Хенджин- — О, так он больше не считает меня социопатом без друзей? — грустно усмехается Чонин, потому что ну, — он не может. Не может завтра встретиться с Хенджином так будто ничего не произошло. Не может смотреть ему в глаза. Не может стоять рядом с ним. — Так и думал. — Говорит Минхо и его лицо мрачнеет с каждым произнесенным словом, — что произошло между вами двумя? — Ничего. — Бросает Чонин и уже собирается идти в сторону своей комнаты, как за предплечье его останавливает Минхо. А потом появляется Чан и обводит их обоих обеспокоенным взглядом. Его интуиции и способности подобрать правильные слова, — можно только позавидовать. Чонин правда так считает. И он искренне рад, что в жизни его брата и в его теперь есть такой человек как Чан. Чан зовет Минхо, так по-особенному и одновременно с укором, что тот мгновенно отвлекается и Чонин вырывается из хватки и идет в комнату. Но что-то в тоне Чана заставило его вспомнить о Хенджине. Произносил ли он вообще его имя так? И произнесет ли когда-нибудь еще?

***

Чонин мог просто не прийти. Мог просидеть это время в парке, в книжном, в кофейне, — где угодно. А Минхо только лишний раз позлить и сказать, что они с Хенджином просто… настолько разные: как материя и антиматерия, которые при взаимодействии взаимоуничтожаются. Они как одинаково заряженные частицы. И эта отговорка могла бы сработать, потому что Чонин ‘его младший и любимый братик’, к которому он прислушивается и старается дать все только самое лучшее. Это могло бы сработать, если бы Чонин не прошел мимо галереи… он ведь хотел просто посмотреть, проверить и убедиться. До их встречи оставалось ровно пять минут. Хенджин уже стоял у входа, опершись о поручень длинной лестницы. Чонин застыл на месте, гадая не начались ли у него галлюцинации. Но потом их взгляды встретились. Хенджин отошел от лестницы и просто смотрел в ответ, видимо давил на чувство вины, потому что ноги Чонина сами повели его ко входу в галерею. Они только кивнули друг другу и зашли внутрь. У Чонина никогда особых чувств картины не вызывали. Уж точно не таких, как у Хенджина. Тот говорил без остановки. Даже когда Чонин не показывал никаких признаков жизни. Не мотал головой, не мычал в ответ, — вообще ничего не говорил. Не то чтобы ему не было интересно, он просто не может так. Он наговорил Хенджину столько всего ужасного, а сейчас он стоит перед ним, рядом с ним и как ни в чем не бывало что-то рассказывает, рассказывает. Чонин чувствовал вину перед ним и еще множество всего другого начиная от восхищения и заканчивая белой завистью. Он просто не может находиться здесь, зная, что ранил не только Хенджина, но и себя, как ни странно. — Как тебе? — спрашивает Хенджин, потупив взгляд в пол. Чонин впервые за эти часы оборачивается на него. И еле сдерживает восхищенный вздох. Он только сейчас заметил какой на Хенджине был красивый кардиган: на каждом из квадратов был свой узор и история, но каким-то чудом все это вместе смотрелось гармонично и так подходило Хенджину. — Не знаю. — резко отводит взгляд и пожимает плечами. — Готов поспорить, что у меня просто нет вкуса. Хенджин улыбается, будто ожидал это услышать, и кивает: — Вкус — это знание, того какие чувства у тебя вызывает искусство. Они остановились у картины «Волны». Вихрь всевозможных темно-синих оттенков смешивается в бурные волны, которые еще чуть-чуть и поглотят и корабль. — Завораживает, да? — Скорее пугает. — Айвазовский всегда рисовал море по памяти. Чонин думал так все и закончится. Это последний раз, когда они видятся, последний раз, когда они вообще говорят с друг другом. Но потом Хенджин говорит, что у него абонемент, а это значит, что они придут в галерею еще пять раз как минимум. Дома Чан спросил, как все прошло. Чонин, бросив конверсы в прихожей, закрылся в комнате и скатился вниз по двери. Положив голову на колени и, обхватил их руками. Он чувствовал себя одновременно очень безнадежно, уныло и одновременно с этим… очень хорошо. И очень долго пытался понять как это вообще возможно. На следующий день Хенджин опоздал. Он, задыхаясь, извинялся и жаловался на пробки. Чонин и не знал, что когда-нибудь ему будет так спокойно на душе от того, что кто-то опоздал. Зал заканчивался репродукцией картины Роя Лихтенштейна «Пейзаж с философом». Картина занимала большую часть стены, поэтому на нее нельзя было не обратить внимание. Чонин и не заметил, как долго ее рассматривал, пока Хенджин снова не заговорил: — Поп арт. А ты довольно прогрессивный, да, Чонин? — Это поп арт? — Конечно. Рой Лихтенштейн, Энди Уорхол, Том Вессельман, если тебе нравится поп арт посмотри обязательно их картины. Чонин кивнул ради приличия. (Ага, будет он дома с ноутбука картины рассматривать). — Есть одна история про Энди Уорхола. — Начинает Хенджин и Чонину страшно оттого как он уже привык к его голосу, этим словам и приятному ожиданию длинной-длинной истории. — В 1962 Энди Уорхол будучи самым популярным художником Нью-Йорка, увлекся фотографической шелкографией. Это как трафаретная печать, только вместо трафаретов использовали специальные плотные сетки с нитями. Впоследствии это стало его фирменной техникой. Так вот внезапная смерть Мэрилин Монро произвела на художника настолько сильное впечатление, что спустя два года Уорхол запланировал выпустить новую серию работ с ее портретами в этой технике. Это были одинаковые изображения девушки с разным цветовым фоном: красным, оранжевым, голубым, синим и бирюзовым. Художник хранил их в своей студии на 47-й Ист-стрит в Манхэттене. — Похоже на одержимость. Хенджин лишь отпустил смешок и продолжил: — И однажды в студию к Уорхолу заглянула его знакомая американская художница по имени Дороти Подбер. Она увидела только завершенные картины, сложенные друг против друга, и спросила может ли она их «снять». Уорхол подумал, что Подбер хочет их сфотографировать. Однако Дороти вытащила револьвер и прострелила четыре портрета Монро. «Бирюзовой Мэрилин» в стопке не было. — Наверное после он просто вышел из себя. — Никто не знает, но из студии Дороти он точно выгнал. Выстрел пробил дыры прямо в центре лба на изображении Мерилин. Но Уорхол не впал в депрессию, что удивительно. Он закрасил пулевые отверстия, сохранив на полотнах след от выстрела. А позже не просто сделал эту историю достоянием общественности, переименовав серию в «Застреленных Мерилин», но и продал картины вдвое дороже. — В итоге за ним еще и должок остался перед Дороти. — Это точно. — усмехнулся Хенджин. — «Бирюзовая Мэрилин» — единственную уцелевшую работу от выстрела Подбер, продали за 80 миллионов долларов. — Хен, я надеюсь ты взял на заметку этот маркетинговый ход. Хенджин тепло улыбнулся, и они вышли из галереи. — Я… мне нужно зайти к Минхо. Чонин ничего не сказал и просто кивнул в сторону остановки. Они шли в тишине. Чонин думал, что Хенджин просто устал говорить и не стал перебивать поток его мыслей или тишину, в которой хотя бы одному из них было комфортно. — То, что ты сказал тогда, — внезапно заговорил Хенджин и Чонин невольно вскинул брови. Он все же очень и очень недооценивал Хенджина. — Мне было очень обидно, и ты ранил мои чувства, хотя всегда мне нравился. И я хотел тоже тебе понравиться. В общем я очень разозлился, потому что все что ты мне наговорил не правда и… правда. Хенджин выдохнул, а Чонин наоборот задержал дыхание. Что это еще за «всегда нравился»? — Мне правда не все равно, что обо мне думают. И когда я опаздываю… я знаю, что опоздаю, но не могу… — Хенджин резко замолкает, думая о чем-то, — не знаю, как объяснить. Но, Чонин, ты не можешь просто тыкать мне в мои недостатки, это было грубо… Хенджин наконец-то поднимает взгляд и Чонин кивает. — Да. Я… прости хен, я не должен был говорить тебе все это. И я тоже не могу объяснить зачем это сделал. На самом деле Чонин мог. Он мог попытаться и даже возможно Хенджин бы его понял. — Прости меня. Хенджин смотрит на него мягко и одновременно с этим грустно улыбается. Потом отводит взгляд и делает вид, что стирает слезинку с щеки. — На тебя невозможно злиться. — Минхо-хен тоже так говорит. Хенджин отпускает смешок и протягивает руки, к ужасному осознанию Чонина, — для объятий. Поэтому он лишь делает шаг назад и этого для Хенджина достаточно. Он неловко ставит руки в боки и склоняет голову. — За свои слова извиняться не буду. — Заслужил. — пожимает плечами. Но внезапно Хенджин подбегает к нему за спины и щекочет. Чонин подскакивает на месте и пытается вырваться. Как это не прискорбно, смех Хенджина оказывает еще больший терапевтический эффект, чем просто слышать, как он разговаривает. Чонин стоял у галереи. По ветру шелестели кроны деревьев, вдалеке слышались разговоры. Вскоре он замечает Хенджина, несущегося со всех ног к переходу. Они машут друг другу и Чонин чувствует себя очень и очень тепло. — Тебе хоть понравилось? А то мне кажется, что мы делаем только то, что нравится мне. — Поморщился Хенджин как они спустя час обошли этаж и добавил: — Я бы оказался очень безответственным партнером, если бы мы были соулмейтами. — Мне понравилась «Искусство беседы». — А, Рене Магритт. Сюрреалист. Должен был догадаться. Молодежи нравится все необычное. — Ты старше меня всего лишь на год? — Поднимемся снова на второй этаж? — улыбается. Чонин молча кивает. Они проходят лестничный пролет, а в груди саднит и ноет. К чему все эти «если бы», «соулмейты». Они остановились напротив картины. И по молчанию Чонин понял, что Хенджину в общем-то больше нечего рассказать об импрессионизме (или какого там направления картина) поэтому он решил сам задать вопрос. — Почему ты так любишь искусство? Хенджин бросил на Чонина взгляд, а потом обвел взгляд весь этаж. Подбирал слова. — Я с детства люблю смотреть на картины. Родители часто возили меня заграницу на каникулы в образовательных целях, конечно же. Это они были поглощены искусством, а я просто вырос в этой среде, прислушиваясь к ним. Стены моей комнаты были завешены репродукциями Ван Гога, Анри Матисса, а на тумбочке неизменно стоял проигрыватель. Папа разбирался в музыке, мама в живописи. Поэтому они никогда не спорили на эти темы. Просто доверяли мнению друг друга. На папины любимые симфонии мама всегда говорила: «Чонсон по-настоящему понимает музыку. По сравнению с ним я просто профан». Слушала вместе с ним в гостиной, иногда засыпала. Но папа никогда не злился на нее. Укрывал ее сверху пледом и убавлял громкость на проигрывателе. — Они, должно быть, очень рады что ты и сейчас в творческой среде. — Напротив, — покачал головой Хенджин и грустно улыбнулся. — Мои родители любили живопись, но для своего единственного сын приготовили место в крупной компании у своего друга. Когда я сказал, что хочу быть художником, они расстроились. Даже, наверное, почувствовали вину. Как-то раз отец спустился со мной в комнату дедушки посмотреть на его картины. — Он был художником? — Да, в свое время. Но очень бедным. Работал садовником с бабушкой. В общем отец предложил мне уговор: сначала я получу экономическое образование в Кембридже, а потом поеду изучать искусство во Францию. Я согласился, но потом подумал: когда, если не сейчас. Я смогу получить образование в любой другой момент своей жизни, если посчитаю нужным. На картине Рене Магритта двое мужчин идут по узкой тропе. Под ними скалистая местность и луг. Они же парят в воздухе. Они оба настолько увлечены, что время для них ничего не значит. Они поглощены друг другом настолько, что не замечают ничего вокруг, продолжая идти, слушая и обращая внимание лишь друг друга. Чонин чувствовал нечто схожее с Хенджином. Когда он разговаривал Чонин чувствовал будто растворяется в его словах, будто над ними купол, не пропускающий лишний шум. — Но ты и не художник. — Нет. Поступить с первого раза не получилось бы. А мне хотелось все и сразу, понимаешь? — Ты не жалеешь? — Конечно, нет. Сначала я думал, что окончательно запутался и делаю это только им назло. Но нет, мне правда нравится то, чем я занимаюсь. — Как они отреагировали?.. — Сказали «поступай как знаешь». — Развел Хенджин руки в стороны и усмехнулся. — Они все списывают на свой возраст, извиняются и винят себя в моем решении. Каждые три месяца стабильно предлагают мне стажировку в компании. — У тебя обязательно все получится, хен. Когда закончишь академию, позвони им и скажи: «я же говорил, что смогу». Хенджин оборачивается и долго-долго смотрит. Чонин хотел было отпустить что-то язвительное или как-то еще нарушить молчание, которое раньше он посчитал бы неловким. Но правда была в том, что он совершенно не против. Он поворачивается к нему и их взгляды ненадолго встречаются. — Спасибо, Чонин. В этот раз Хенджин не придумывал причину чтобы дойти до дома Минхо вместе с ним. Чонин потерял счет времени. Кажется, они видятся так уже две недели или чуть больше. Как обычно они выходят из галереи спустя чуть больше часа, но что отличается от всех тех дней, — они сворачивают в парк. Чонин просто идет рядом, признаваясь себе в том, что ему не хочется расставаться с ним. А еще Чонин осознал для себя, что ему с Хенджином комфортно до такой степени, что хочется прикоснуться. Просто невзначай взять за руку или коснуться плеча. На самом деле Чонин не против всего этого. Проблема была лишь в его чувствительности и избирательности. Внезапно Хенджин останавливается, прямо перед Чонином и загораживает путь впереди. Как он хотел было спросить, что вообще происходит, Хенджин поставил обе руки на его плечи и наклонился. — Чонин, там идет мой одногруппник. Мы договаривались вместе подготовиться к тесту, но я забыл об этом. — И? — Он не должен меня видеть! — А я то тут причем- — Прошу тебя, давай постоим так немного. Он не должен меня узнать. — часто-часто мотает головой. И Чонину кажется, что с каждой репликой Хенджин подходит все ближе и ближе. — Иди готовься к тесту, — отталкивает его от себя Чонин, но все тщетно. Хенджин обнимает его за плечи и, уткнувшись в копну темных волос, говорит что-то неразборчиво. Чонин застывает на месте. Хенджин теплый. От него приятно пахнет. И он не просто обнимает: легкое недокасание, что-то мимолетное, а он обнимает: прижимает к себе и Чонин чувствует будто его держат и это приятно. Может дело в парке или что-то особенное сегодня витает в воздухе, но Чонину нравится. Он боится привыкнуть к его объятиям. А еще у него подкашивает коленки, и он так неудобно упирается подбородком в плечо Хенджина, что ему ничего не стоит просто положить голову ему на плечо, что, конечно же, уже слишком. Он не рассчитывал на такие интимные посреди парка. Ладони до сих пор на груди Хенджина, и он принимает еще одну попытку, чтобы его оттолкнуть от себя. — Отойди. Ты горячий. — Мм, на сколько? — отпустил смешок и склонил голову набок. Чонин закатывает глаза. — Ну температура солнца 5500 градусов, ты- все 7000. Хенджин смеется и наконец выпускает его из объятий. — Ты, кстати, проиграл мне желание. — А? Когда? — Когда сказал, что у тебя нет вкуса. — Но мы не- — хочет возразить Чонин, но лишь мотает головой, неважно и невольно улыбается. Он мог только догадываться о том какие игры вел Хенджин. Но он не против быть проигравшим ровно до тех пор, пока Хенджин копит свои маленькие победы и улыбается так ярко, что невозможно оторвать взгляд. Он готов смириться с поражением, потому что в том их «споре» в галереи он, судя по всему, и правда проиграл.

***

На утро Чонин заметил что-то странное. Он долго-долго рассматривал возле зеркала правый глаз. А точнее, что было под ним. Там начала появляется родинка? Но она была слишком светлой для родинки и Чонин решил не предавать этому большое значение. — Тебе взять что-нибудь? Чонин чуть не роняет телефон из рук. Он резко оборачивается к Чану и блокирует телефон. — Зачем так пугать? — шипит он и пододвигается ближе к краю. А Чан лишь усмехнулся и помотал головой. Чонин почему-то был уверен, что Чан видел его насквозь, что увидел запрос Чонина в поисковой строке, и то как он все это время тряс коленом то в одну сторону, то другую и возможно даже улыбался в экран и заметил, как он покраснел. Боже, когда в последний раз он так позорился спрашивается. Чонин до боли очевиден. И это на самом деле не так сильно его волновало пока один единственный человек, причина всех его страданий и душевных метаний не знал. Пока он не знает, — все в порядке. А Чан посмеется и забудет. — Я иду в магазин. Приготовлю что-нибудь на ужин. — Объясняет Чан так будто перед ним пятилетний ребенок. — Тебе взять что-нибудь? Чонин молча мотает головой. Но Чан почему-то не уходит. Он продолжает стоять за его спиной и смотреть, как Чонину кажется, своим изучающим взглядом и прямо на него. Тишина давит и приходится обернуться. — Он пишет в университетскую колонку под псевдонимом «Джинни». Иногда дает советы, отвечает на вопросы. — Проговаривает Чан, прежде чем Чонин вообще успевает понять о ком он говорит. Чан уходит на кухню, а Чонин все продолжает пялится в пустоту на то место, где только что был Чан. А потом его наконец-то осеняет. Чонин заходит на сайт академии и натыкается на их журнал. Фотографии студентов, не очень привлекательные колонки про историю искусства, — Чонин листает ровно до того момента пока не замечает аккуратное «Джинни» в углу под небольшой выдержки из текста. »… как художник, я считаю, что поиск любви похож на процесс написания картины: все цвета должны сочетаться между собой, каждый мазок должен быть правильным и идеальным. Но весь смысл в том, что на полотне все нами задуманное не всегда выглядят так, как мы себе это представляли. Сколько бы я ни старался, сколько бы раз я не перекрашивал полотно, сколько цветов я бы не смешал между собой в надежде на то, что найду тот самый идеальный, полотно все равно будет выглядеть иначе. Возможно даже, — неполным. Это схоже с тем, как люди часто теряются в собственных чувствах, боятся открыться чему-то новому и рискнуть. Но в глубине души я все еще таю надежду узнать, какие цвета впишутся в мою картину. Как говорил Боб Росс, «мы не совершаем ошибок. Случаются лишь счастливые мелкие случайности!». Может быть, все что идет не по плану, все трудности у нас пути — это просто часть процесса, которая ведет нас к выбору правильного цвета, который будет даже лучше, чем мы себе представляли» Конечно, Чонин прочитал все, что смог найти под псевдонимом «Джинни». Он читал весь вечер и казалось, что еще лучше узнать и понять Хенджина, — невозможно. Вполне возможно, где-то там на двадцатом выпуске и на очередном походе в галерею был достигнут лимит, установленный самими Хенджином, но Чонину хотелось больше. Ему хотелось смотреть на Хенджина и знать о нем все, каждую незначительную мелочь. О чем он думает, о чем мечтает, о чем сожалеет, какое настроение у него сегодня и что его может улучшить. Это бесконечный процесс и именно поэтому он не может перестать думать о нем. Ему нравилось день за днем узнавать о Хенджине что-то новое, открывать его новые стороны. Но проблема была в том, что день за днем Чонин продолжал падать все глубже и глубже. Ему нравился Хенджин. И это осознание одновременно все сделало проще и намного-намного сложнее. Чонин запрокидывает голову к потолку и зажмуривает глаза. Чан уже давно вернулся из супермаркета, из кухни чем-то приятно пахло. Дверь в прихожей захлопнулась. Видимо Минхо вернулся. Чонин решает открыть глаза очень вовремя, потому что буквально из ниоткуда перед ним появляется Минхо. Осматривает его, не задерживая взгляд, и бормочет: «развлекаешься?» Чонин хотел было съязвить в ответ, но Минхо в то же мгновение сворачивает на кухню и прилипает к Чану со спины. Обвивает руки вокруг него, говорит что-то на ухо и Чан тихо смеется и целует его в щеку. Под его глазами появляются складочки под глазами прямо как у его соулмейта. И Чонин захотел увидеть Хенджина. Прямо сейчас. Он скучал по тому, как его глаза превращались в полумесяцы, когда он смеялся, по тому как он рассказывал про картины и размахивал руками. По тому как блестели его глаза, стоило ему увидеть очередную картину импрессиониста. Чонин очень сильно по нему скучал. Внезапно на диван рядом падает Минхо и, даже не подняв взгляд с телефона, говорит: — Завтра к нам придет Хенджин. Чонин резко поднимает взгляд с пола и оборачивается на Минхо. Нет нет нет — Нет! Минхо собирает брови к переносице и Чонин понимает, что вероятно, сказал то, о чем думал вслух. Что еще понимает Чонин: ему ни в коем случае нельзя появляться в этом доме как минимум до следующего вечера. Минхо кладет руку ему на плечо и пододвигается ближе. — Он что опять тебя обидел? Чонин часто-часто мотает головой. О, если бы… — Это хорошо. — Кивает Минхо и сужает и без того хитрые глаза, — но я все равно с ним поговорю. — Хен- — Ну ладно, пойдем поедим. Чонин поднимается с дивана следом за братом и замечает у дверной рамы Чана. Неужели он рассказал Минхо о… о том, что увидел, подсмотрел в его телефоне? Даже если так, — Чонин будет все отрицать. — Так ты не против? — спросил Чан, потянувшись за тарелками. Не против чего? хотел ответить Чонин, но кажется все было и так очевидно. Поэтому он лишь покачал головой: — Нет. А потом поднял со стола взгляд: все вели себя как обычно. Вероятно только он один видел во всем этом разговоре то, чего не было. Чонин очень не любил эту чувство и в то же время ему стало намного легче. Получается, его не настолько легко прочесть.

***

Чонин обречен. Стоило ему увидеть Хенджина в белом, легком, сетчатом лонгсливе, одетым поверх майки и посмотреть в его глаза, вокруг которых блестели маленькие звездочки и светло-розовые веки. Хенджин был невероятно красивым. Слишком красивым. Он был прекрасен и Чонин не мог насмотреться на него. И Хенджин это, к большому сожалению, заметил. — Что? Глупо выгляжу? — спросил он, мягко улыбнувшись. — Да. Только хотел сказать. Чонин улыбается в ответ и отводит взгляд. Он был обречен. Он чувствовал так много и сердце с каждым ударом шептало все тише и тише Хенджин Хенджин Хенджин. Чонин не понимал, когда он успел так далеко зайти. В какой момент он начал смотреть на Хенджина и фантазировать все подсмотренное за Чаном с Минхо. Эти мысли уносили его куда-то очень далеко, так что он почти ни с кем разговаривал весь вечер. Минхо, Чан и Хенджин говорили о чем-то своем, смотрели дораму и долго спорили с кем должна была остаться главная героиня. Чонин наблюдал за ними со стороны, задумавшись о чем-то своем настолько сильно, что не сразу осознал, что в гостиной остались только они вдвоем. — А где хен? — Они вышли за кимчи. Чонин молча кивнул. Зачем им кимчи? И который вообще сейчас час? — Я придумал свое желание. — Произносит Хенджин и пододвигается ближе. О…Чонин с радостью сходил бы сейчас в супермаркет зачем бы его ни попросили. Все, — лишь бы не сидеть здесь в полметра от Хенджина. — Ты должен смотреть мне прямо в глаза в течение одной минуты. Не отрываясь. — И все? — подавив дрожь в голосе и собравшись с последними силами, спросил Чонин. — Да. Всего-то, подумал Чонин и нервно сглотнул. Хенджин пододвинулся еще ближе. И ничего не оставалось, кроме как поднять взгляд. И чем дольше Чонин смотрел, тем больше незнакомым казалось лицо напротив. Чонин не замечал эту родинку под правым глазом, не замечал то, как красиво переливаются на свету звездочки. — Почему ты все время отводишь взгляд? — Потому что чувствую себя… неловко. — Сейчас тоже? — Нет. — Честно ответил Чонин, потому что, по правде говоря, ему никогда настолько комфортно не было в чужом присутствии. Он никогда не скучал по кому-то настолько сильно. А по Хенджину он скучает, даже когда тот рядом. — Я хочу, чтобы тебе было со мной комфортно, Чонин-а. Снова повисла тишина. Где-то на кухне тихо играла музыка, а свет от торшера становился только ярче. — О чем думаешь? — Мы договаривались просто смотреть, — а не разговаривать. — Да, точно. — вздохнул Хенджин, не сводя с него взгляд. И Чонину показалось, что взгляд напротив смягчился. В нем растекалась нежность, что-то ленивое и что-то от чего сердце Чонина стало биться чаще. Хенджин протянул к нему руку и провел по колену. — Прости меня. — За что? — За то, что я сказал тогда. — гладит нежно по колену и Чонин тает. — Я так не думаю. Правда. Чонин долго смотрит в ответ, думая, что сказать и нужно ли, но потом неожиданно для себя выпаливает: — Хен, я не считаю, что ты выглядишь глупо. Ты выглядишь потрясающе. И мне очень нравятся эти блестки и то, как ты меняешься каждый раз, когда я тебя вижу и… и я даже не знал об этой родинке… Хенджин первый отводит взгляд. В темных зрачках успело мелькнуть что-то чего Чонин не видел раньше. Он смотрел за тем, как по его щекам Хенджина тянется румянец, за тем, как он проводит одной рукой по волосам, пытаясь незаметно набрать в легкие воздух, словно не дышал все это время. Чонин же оборачивается на часы и возвращает взгляд на Хенжина, невольно улыбнувшись. — Ты не засекал время, да? — Конечно, нет, — мотает головой и улыбается в ответ. И Чонин поймал себя на мысли, что не может больше отвести от него взгляд. Только не тогда, когда Хенджин смотрит в ответ. Он скользит рукой чуть выше колена и Чонин не хочет, чтобы он отнимал руку и вообще отходил от него больше, чем на метр. Он чувствовал тепло, исходящее от Хенджина и его хотелось больше, намного больше. Не важно чего, — тепла, нежности, самого Хенджина. Это все слилось во что-то единое. Он кладет свою руку поверх и Хенджин ее переворачивает, переплетает вместе их пальцы и подносит к губам. Оставляет поцелуй на ладони Чонина и успевает только произнести его имя, как дверь распахивается и раздается слишком громкий голос Минхо: — Ночной перекус! Ты Чонин так и не сказал, что тебе взять, поэтому будешь то же, что и я. Все равно готовит Чан, так что тебе должно понравится. Как вы тут без нас? Чонин слышал все как через толщу воды. Его лицо до сих пор горело, а на ладони чувствовался невесомый поцелуй. Хенджин давно поднялся с дивана и Чонин боится, что это так и повиснет между ними в воздухе, а потом на следующий день они притворятся, что ничего не было, только если они не… Чонин останавливается со стаканом воды в руках и ставит его обратно на стол. Нет нет… или все же — да да точно. Конечно, Чонин представлял Хенджина своим соулмейтом, но другое дело, если это все правда, а не его фантазии… — Хенджин, уже слишком поздно, оставайся. — доносится из гостиной голос Чана. Чонин выходит из кухни и, опершись на дверную раму, часто кивает. — Поспишь в комнате Чонина. — Да, — оживляется Минхо и оборачивается в сторону гостиной, — поменяй белье и иди спать на диван. Чонин молча кивает. Хотя стоит признать мысль о Хенджине в его комнате немного волновала. — Чистая простынь в шкафу на верхней полке! За дверью слышится тихий смех Хенджина и: «иногда мне кажется, что вы его родители». «Так и есть» — слышит Чонин и как он уверен произнес это Чан очень гордо. Он заканчивает застеливать кровать и как оборачивается натыкается на Хенджина. Жар непроизвольно ползет по щекам. — Мне неловко занимать твою комнату, — произносит тихо и оглядывается по сторонам. — Может останешься со мной? Ну, если хочешь, — нервно проводит по шее, — если что на диван я могу пойти. Чонин чувствует, как бешено бьется его сердце. Почему нельзя просто обвить руки вокруг Хенджина, уткнувшись ему в грудь и ничего не говоря просто в этом же положении лечь. И ни о чем не говорить. — Я… — начинает Чонин и Хенджин в это же мгновение поднимает на него взгляд, — боже, Хенджин, — вздыхает и садится на кровать, — мы оба поместимся, не иди никуда. И это для Хенджина более, чем достаточно. Он кладет лонгслив на стул и в майке и шортах, одолженных у Минхо, забирается на свою половину. Чонин лежит на спине, стараясь смотреть только на потолок и никуда больше. — А поцелуй на ночь? — шепчет Хенджин с усмешкой. Чонин лишь натягивает улыбку и не может придумать ни одного колкого ответа. Но зато он приходит к выходу, что сейчас он точно превзошел самого себя. Он разрывается между тем чтобы обвить руки, ноги вокруг Хенджина, уткнуться в ключицы, и быть ближе ближе и — уйти спать на пол и никогда больше с Хенджина не разговаривать. — Чонин… — М? — Все хорошо? — Я…да, просто, — Чонин не знает, как лучше начать и, если честно он вообще не знает, как это связать в предложение и стоит ли пытаться, — это прозвучит глупо. — Чонин, посмотри на меня. Чонин послушно оборачивается и поднимает взгляд. — Ты можешь сказать мне любую глупость. Все о чем думаешь, если хочешь. — Я очень хочу обнять тебя, — Чонин слышит дрожь в собственном голосе, — но что если… все это неправильно или что если мы не соулмейты или- Хенджин пододвигается и наваливается сверху. Обвивает руки вокруг талии и сжимает. Чонин чувствует, что умирает. Настолько это до дрожи приятно и безмятежно просто быть рядом с Хенджином, чувствовать на себе его вес и дыхание, и то, как прядки щекочут кожу. — Чонин, — слетает с губ нежно, — у меня ямочка на левой щеке и мне все сегодня только об этом и говорят. И Чан с Минхо заметили. Знаешь, что это значит? Ну, конечно. Вот, что это за чувство. Чонин трется носом о его щеку и оставляет там же поцелуй. Хенджин целует в уголок глаза и родинку под правым глазом. Такую же как у него самого.

***

Первое, что сделал Чонин, как только проснулся это, конечно же, удивился и очень смутился, когда увидел перед собой лицо Хенджина. Его голова так и осталась на плече Чонина, а рука была перекинута через живот. Это все очень усложнило подъем с кровати, но Хенджин, к его удивлению, очень крепко спал, и даже, кажется, не заметил. Потом Чонин обнаружил, что ни Минхо, ни Чана нет. Так даже лучше, он совершенно не готов объяснять, что происходит и почему он не ходит себя место и трет правый глаз. Это кажется чем-то настолько сокровенным и личным, что Чонин даже жалеет, что родинка на таком видном месте. Он очень долго рассматривал ее в зеркале в ванне и пришел к очень очень сентиментальному выводу, что она была в форме сердца. Да, Чонин смирился с тем, что постепенно сходит с ума. Он перебирается на балкон и набирает в легкие побольше свежего воздуха. Это свершилось. Соулмейт. Очаровательная родинка под глазом. И сидя здесь, Чонин не понимает от чего бежал и чего так боялся. Ведь сейчас — он чувствует себя как никогда спокойно и впервые в ладах с самим собой. С Хенджином скучные картины обретали новые краски, свой голос и историю. Один его смех делал этот мир чуть терпимее, а солнечные лучи не такими обжигающими и палящими. Чонин понимает, что любовь, предназначенный человек тем более не способен его как-то вылечить или починить. С ним всегда будет что-то не так. Это просто с ним есть и никуда от этого не деться. Он все еще вспыльчивый, не умеет говорить о чувствах. Просто есть как хорошие дни, так и не очень. И сегодня один из тех дней, когда Чонин ни о чем не волнуется. Когда он готов показывать любовь этому миру и получать ее взамен. И сегодня у Чонина нет страхов. Сегодня он очень надеется, что спасет себя сам. Хенджин появляется на балконе с кружками чая и в своем вчерашнем лонгсливе. Он заправляет прядку за ухо, Чонин считал эту привычку обоятельной, и ставит обе кружки на пол. Их взгляды встречаются и Хенджин улыбается, ямочка играет на левой щеке и Чонин не уверен, что когда-нибудь к этому привыкнет. Он мурчит «доброе утро» куда-то в шею и оставляет там же поцелуй. Потом взъерошивает темные волосы и Чонин внезапно кое о чем вспоминает. — Когда черепашки флиртуют, они шлепают по голове партнера лапками, чтобы привлечь внимание. Хенджин тихо смеется и склоняет голову набок. — А что делают хитрые лисы? Чонин вскидывает брови, думая сначала, что ему показалось. Он не слышал это прозвище с начальной школы. — Ну такие с вороньим гнездом на голове, красивыми глазами, ямочками на щеках, до безумия милые и чарующе-неловкие. Чонин мотает головой от бессилия и невольно улыбается. Вот что ему с ним делать. Стоило Хенджину убедиться в том, что они соулмейты и все — он напрочь забыл, что такое личное пространство (даже сейчас невзначай водит по колену Чонина), бесстыдно его рассматривает и говорит боже что Чонин красивый. Это же надо такое ляпнуть, когда Чонин только проснулся и все воспоминания с ночи настолько свежие, что пульсируют под кожей и сознание идет кругом, потому что там только Хенджин и соулмейт и ничего больше. Чонин уже предчувствует это постоянное смущение и фразы Хенджина после которых хочется покричать с обрыва или кинуть подушку в стену. Но он подумает над эффективными способами, как остановить этот нескончаемый поток задабривания — позже. Сейчас же Чонин протягивает руку и, обхватив его за подбородок, целует. Он уже знает, что Хенджин подхватит инициативу, просто потому что это Хенджин, и пусть они знакомы совсем недолго, но он уже хочет отдать Чонину все, просто потому что Чонин существует: всю ласку, всю любовь, все тепло. — Они делают вот так, — в полные губы шепчет Чонин, а Хенджин обхватывает его лицо в ладони и рассыпает поцелуи по всему лицу. И Чонин не хочет, чтобы он останавливался, и чтобы это утро на балконе заканчивалось. Он тихо смеется, когда Хенджин целует родинку под глазом и трется носом о его кончик носа. — Ты подписал себе смертный приговор. — Ты про Минхо? — слишком беззаботно спрашивает и льнет к плечу. — Недавно он сказал, что доверяет мне тебя. И, между прочим, он был очень даже рад, что именно я твой соулмейт. — А мне он сказал, что закопает тебя под ближайшей клумбой, если ты накосячишь. Хенджин отнимает голову от плеча и нервно сглатывает. Какой наивный. — Шутка. — всеми силами сдерживает смех и добавляет: — мы еще не говорили. — Сразу видно, что вы братья. — Качает головой Хенджин и вздыхает. Чонину даже немного грустно и одиноко от того, что Хенджин отстранился и не облокачивается на него как обычно и не обвивает руки вокруг. И эта мысль напугала бы его до чертиков еще год назад, но не сейчас. Чонин повторяет себе, что он не боится, что ему нечего бояться — Хенджин будет рядом, он теперь не один. Или это теперь они одни вместе с Хенджином. Чонин еще не до конца разобрался. Он кладет голову Хенджину на плечо и Хенджин целует его в макушку.