Секретная история из архива Предприятия 3826

Чёрная «Турбина» подъехала к высоким воротам, за которыми скрывалась строительная площадка будущего выставочного комплекса ВДНХ. На ясном небе не было ни облачка. Лёгкий ветерок шелестел листьями деревьев, а утренние лучи солнца — солнечные зайчики — создавали свою игру света и тени. Вокруг царила обманчивая, натянутая тишина, которая не успокаивала, а лишь усиливала гул тревоги в ушах Василисы. Каждая секунда звенела, как натянутая струна перед разрывом. Трое человек вышли из машины. Василиса автоматически захлопнула за собой тяжёлую дверь, её пальцы впились в жёсткую папку с документами по проверке Комплекса. Всё её внимание было направлено на окружение. «Слишком тихо. Нельзя упустить ни единой детали!» — науськивала себя старший лейтенант. Её бдительность была доведена до предела после утренней вспышки отчаяния и того внезапного, сбивающего дыхание, объятия Сеченова. Оно всё ещё отдавалось теплом на её плечах сквозь ткань пиджака, смешиваясь с холодным потом страха за мужчину. «Не время об этом думать, Василиса!» — поругала себя девушка. — Ну, чего губы надул, Дима? Да, пришлось заехать за мной в «Павлов», но я, между прочим, денно и нощно науку вперёд двигаю, а не в Москве прохлаждаюсь, — с лёгкой ухмылкой на лице пояснял Захаров. У него сегодня было на удивление хорошее настроение, чем он непременно делился со всем миром, в своей излюбленной ехидно-саркастичной манере. — Мы с тобой договаривались, что встретимся на «Челомее» в 10:00, Харитон. Сегодня важный день, а ты, по неизвестной пока мне причине, нарушил все договоренности. Весь график летит к чертям, — Сеченов широким шагом шёл к воротам, где их уже ждали оставшиеся члены комиссии. Василиса слушала словесную перепалку учёных вполуха. Сегодняшняя раздражающе-бодрая ехидность Захарова казалась Василисе фальшивой, опасным шумом, заглушающим возможные сигналы беды. «Как он может быть таким легкомысленным?.. — Эта мысль мелькнула и тут же была подавлена. — Не сейчас!» Слова учёных тонули в навязчивом гуле её собственной крови, стучавшей в висках в такт скрытому ритму угрозы. Весь её мир сузился до непрерывного сканирования: её глаза, холодные и острые, как скальпель, методично прочесывали пространство. «Охранник на входе, рядом с «Рафиком»? На месте. Но поза у него уж слишком расслабленная. Возможно слабое звено. Что там с линией забора? Видимых повреждений нет. Где там Нечаева носит? Надо послать проверить целостность забора и верхних строительных лесов на наличие возможных огневых позиций», — молниеносно рассуждала Сова, подмечая детали. Троица всё ближе подходила к воротам. Тут из ниоткуда появился Плутоний рядом с Василисой. Услышав распоряжения старшего лейтенанта, парень пошёл исполнять приказ, а девушка всё пристальнее разглядывала людей, стоящих у ворот. «Члены комиссии… Знакомые лица инженеров Симонова и Васильева, представитель Госплана, будущая глава комплекса Елизарова. Обычное оживлённое общение, деловая суета. Ничего явно подозрительного. Но именно это и пугает…» Сеченов шёл чуть впереди, широким шагом, не обращая внимания на колкости Захарова. «Сосредоточься, Светлова. Дима — цель. Всё остальное — помеха. Даже Захаров. Особенно Захаров с его дурацким настроением». Старший лейтенант неотступно следовала за академиком, держа дистанцию в полтора шага — ровно столько, чтобы мгновенно среагировать. Ее тело было собрано в тугую, готовую к взводу пружину, каждая мышца начеку. Готовность развернуться щитом, толкнуть его вниз, закрыть собой — единственное, что волновало её в этот момент. Под его водолазкой лежал жилет. Мысль о нем приносила краткую, слабую волну облегчения, тут же смываемую ледяным приливом страха: «А если выстрел в голову? Если взрыв? Если не успею?» — эхо ночного кошмара, ставшее навязчивым рефреном. Ветерок донёс запахи стройки: едкую пыль, маслянистый металл, горьковатый дымок далёкой сварки. И что-то ещё… Еле уловимое, знакомое? Она напрягла ноздри, пытаясь поймать неуловимую нить. «Снова этот запах… «Прима?» Кто курит на стройке? Не может этого быть! Наваждение или паранойя? Помнится был у меня друг, который не высовывал эту дрянь изо рта… Но он уже давно мёртв… Не сейчас Светлова! Сосредоточься!»  Но паранойя всегда была её союзницей. Поэтому она впустила этот призрачный запах, добавив его в список потенциальных угроз. Её пальцы ещё сильнее сжали папку так, что тонкий картон корпуса прогнулся с тихим хрустом. Они приближались к группе у ворот. Улыбки, приветственные кивки, направленные на Сеченова. Василиса сканировала каждое лицо, каждую микромимику, каждый жест. «Рука инженера скрылась во внутреннем кармане пиджака? — адреналиновый всплеск. — Нет, просто достает ручку. Выдох.» «Взгляд представителя Госплана, задержался на Сеченове на секунду дольше обычного? — мурашки по спине. — Нет, просто ждёт начала доклада», — ещё выдох, короче предыдущего. «Тень двинулась за спиной у одного из охранников?! — тело напряглось рефлекторно. — Просто ветер колышет брезент», — сжатие челюсти. Контроль. — Дмитрий Сергеевич! Харитон Радеонович! Доброе утро! Ждем - не дождемся! — голос старшего инженера Васильева прозвучал слишком громко в напряжённом воздухе. Начался поток слов, рукопожатий, делового гула. Василиса бесшумно отступила на полшага, растворяясь в фоновом шуме, становясь невидимым стражем. Но её взор не отпускал Сеченова ни на миллиметр. Её вселенная сжалась до него, до пульсирующего пространства вокруг мужчины, до воздуха, который в любой момент мог содрогнуться от грома выстрела или рёва взрыва. Документы в её руках были тяжелым, ненужным балластом. Но небходимо было взять себя в руки. «Ты ещё и ассистент. Поэтому слушай, что тебе говорят!» Безуспешно пытаясь настроить себя на правильный лад, Сова вместе с остальной комиссией прошли внутрь объекта. *11:00 — 11:15: Главный Павильон (Каркас и Фундамент)* Гигантский металлический скелет здания, уходящий ввысь. Леса, как паутина, опутывали конструкцию. Гул кранов, лязг металла, крики операторов. Много открытого пространства, мало укрытий. Сеченов и Захаров с инженерами осматривали опоры, обсуждая интеграцию полимерных несущих балок и будущее размещение центрального купола. Елизарова говорила о функциональных зонах в вестибюле. Представитель Госплана кивал, делая пометки. Глаза Василисы постоянно сканировали верхние уровни лесов. Каждый человек на высоте — потенциальная угроза. «Снайпер… Возможно». Стараясь держать Сеченова чуть в стороне от самой группы, ближе к массивному бетонному фундаментному блоку, Сова пыталась не упускать и Захарова из виду. «Укрытие в два шага. Дистанция до Захарова — минимальна, но он слишком подвижен». Ветер снова принес едва уловимый шлейф «Примы». Он обволакивал, закрадывался в глубинные мысли старшего лейтенанта, доставая оттуда воспоминая прошлого, которые так не кстати возникали у неё в голове. «Не галлюцинация. Кто-то курит. Здесь. Сейчас», – её сердце учащает ритм. — «Слишком открыто. Дима — мишень. Захаров… чёрт, почему он так смеётся?» *11:15 — 11:30: Зона Будущего крыла «Вавилов» (Гидропоника/Биолаборатории)* Частично возведённые стены теплиц, лабиринт трубопроводов на земле, ящики с хрупким оборудованием. Относительная тишина после шума павильона. Больше укрытий, но и больше слепых зон. В будущем здесь будет располагаться зелёный сад, который будет наполнен последними разработками комплекса «Вавилов», радуя глаз посетителей. Члены комиссии обсуждали системы полива на основе полимерных капилляров и подключения к «Коллективу» для контроля микроклимата. Захаров оживлённо спорил с Симоновым о параметрах. Сеченов внимательно слушал, задавал точные вопросы. Внимание Василисы сместилось с высоты на уровень земли. Трубы, ящики, углы недостроенных стен — идеальные места для засады. Запах «Примы» пропал, сменившись запахом свежего пластика и земли. Но старшего лейтенанта это не успокоило. «Спрятался? Или окурок выбросил?» Наблюдая за группой девушка заметила, как Захаров отошёл к груде ящиков, интересуясь целостностью нового оборудования. Сова молниеносно сокращает расстояние между ним и Сеченовым, настораживаясь. «Вот же ему не имётся!— мысленно цокает Василиса. — Но здесь тише, чем у павильона. Слишком тихо. Звук шагов… чьих? А это Плутоний». Сергей, как подстраховка следовал за группой на почтительной дистанции, контролируя тыл. *11:30 — 11:45: Строящийся Парк «Дружба Народов» (Центральная Площадь перед будущим главным входом)* Грандиозная, но пока ещё хаотичная строительная площадка. Центр будущего парка — огромный, глубокий котлован в форме амфитеатра. Внутри него — хаос: экскаваторы, груды земли, брошенные тачки, бетонные блоки будущего барьера, сваленные как домино. По краям котлована — начато возведение того самого барельефа с «Богами труда» — пока лишь грубые бетонные секции, торчащая арматура, и леса, обтянутые грязным брезентом, где должны появиться горельефы. Никаких газонов-атомов пока — лишь грязь и наметанные колышками контуры. На входной площадке — постамент для Ленина, пока пустой, лишь с торчащими закладными для крепления статуи. Воздух густой от пыли, пахнет влажной землей, бетоном и дизельным выхлопом. Грохот экскаватора, лязг металла. Группа стояла на краю котлована, на временном смотровом помосте. Василиса стоит плечом к плечу с Сеченовым, частично прикрывая его своим телом от наиболее «слепого» сектора, где гуще леса. Её спина напряжена, будто ожидает удара. «Смотровая площадка — открытая мишень. Глубокий котлован внизу — ловушка в случае паники. Бетонные блоки и леса — идеальные укрытия для стрелка. Грохот техники глушит шаги».  Инженер Симонов жестом обводит масштаб: — Вот сердце нашего фасада! Здесь будет… Захаров перебивает его, выходя вперёд. Его лицо неожиданно серьёзно, без тени утреннего ехидства. Голос звучит низко, с непривычной для него глубиной, почти грустью и гордостью одновременно: — Сердце? Нет, Симонов. Это — лицо. Лицо нашей эпохи, вырубленное в бетоне и высаженное в зелени, — он делает паузу, его взгляд скользит по хаосу котлована, будто видя сквозь него готовый парк. — Видите этот амфитеатр? Это не просто форма. Это — арена будущего. Место, где народ-победитель будет отдыхать, созерцая плоды своего труда, — он указывает на залитые бетоном секции барьера. — А этот барьер… не ограждение. Это — пьедестал. Пьедестал для новых Богов. Не Олимпа, а Завода, Поля, Лаборатории. «Боги Труда». Его голос крепчает, в нём слышится вызов. — Их силуэты уже рождаются в гипсе мастерских. Они будут смотреть на свой народ сверху вниз, но с гордостью собратьев, а не господ! И в центре… — Захаров поворачивается, указывая на пустой постамент, а потом жест описывает огромный круг в грязи котлована. — …не Ленин над народом. Ленин — входной страж. А в центре арены… — его глаза загораются странным, почти фанатичным огнем. — …будет атом. Не бомба. Атом как символ энергии познания! Гигантский газон, живой, дышащий. Круги электронов — дорожки для матерей с колясками. Наука и жизнь, слитые воедино! Вот она — Дружба Народов — не на словах, а в бетоне, стали и траве! Дружба через общее созидание, через общую гордость за это! Мужчина резко обрывает себя, словно спохватившись. Его взгляд снова становится острым, ехидным, он обводит взглядом грязный котлован, экскаватор, копошащихся «Лаборантов». — Вот только пока что, как видите, дружба у нас больше с грязью и хаосом. Дмитрий, твои «Ромашки» лучше бы поторопились с контролем за качеством бетона, а то наши «Боги» треснут при первом же дожде. Страстная речь Захарова ненадолго приковывает внимание Василисы, идея парка неожиданно грандиозна, но профессионализм берёт верх. Она отмечает его необычную эмоциональность и резкий переход обратно в сарказм. «Что на него нашло? Играет роль? Или… это искренне?» Когда он снова начинает язвить, она возвращается к сканированию, о смысле его слов она подумает позже. Ветер сносит пыль и выхлопы, и снова — едкий, цепкий запах. Сильнее, чем утром! Источник — где-то внизу, в котловане, у кучи бетонных блоков слева от экскаватора. Василиса резко фокусируется на этом месте. Видит: Движение. Человек в робе, прислонившийся к блоку, отворачивается, затягиваясь, и быстро отходит в тень лесов барьера. Спина, манера движений… «Саша! Не может быть, но тот самый поворот головы!»  Ледяная волна прокатывается по телу. — «Он здесь? Курит свою проклятую «Приму»?! Невозможно», — слегка растерявшись, думает Василиса, но собравшись, незаметно для членов комиссии даёт знак Нечаеву, чтобы тот проверил необходимый сектор. «Кто бы там ни был, складывается ощущение, что мы идёт прямиком в западню». Она ещё плотнее прижимается к Сеченову, её рука непроизвольно касается его спины под пиджаком, проверяя ощущается ли жилет. Академик, задумавшись над идеей парка кивает: — Амбициозно, Харитон. Надеюсь, реальность будет соответствовать ожиданиям. Группа начала движение к выходу с площадки, направляясь к административному корпусу и Техническому Помещению. Василиса бросила последний, пристальный взгляд в котлован, на место, где скрылся «подозрительный элемент». Пусто. Но запах «Примы» ещё висит в воздухе, как зловещее предзнаменование. На часах 11:45. *11:45 — 12:00: Путь к Техническому Помещению* Комиссия двинулась от опушки строящегося парка к низкому, бетонному административному корпусу, где располагалось техническое помещение. Путь лежал через лабиринт временных проходов между высокими штабелями плит, строительных лесов и ограждений. Это были те самые места, где вчера вечером Василиса проводила разведку, и тогда каждый шорох, каждая тень от фонаря казались враждебными. Сейчас, при ярком дневном свете, картина была иной, но не менее тревожной для девушки. Леса уже казались не зловещими скелетами, а просто конструкциями, но их густая сетка создавала глубокие тени, где можно легко спрятаться. Вчера ей мерещились наблюдатели наверху, в деревьях — сегодня она принуждала себя не смотреть туда слишком часто, чтобы не выдать нервозности. Адреналин после вида «призрака прошлого» и запаха «Примы» не отступал, а кристаллизовался в холодную, сфокусированную ярость и гипербдительность. Комиссия двигалась медленно, обходя лужи застывшего раствора и груды строительного мусора. Сеченов, шедший рядом с Елизаровой — строгой, подтянутой женщиной с острым взглядом за очками в тонкой оправе, — внезапно нарушил тяжелое молчание. Их голоса, поначалу приглушенные, зазвучали чётче, когда они поравнялись с первыми бетонными стенами корпуса. Его голос прозвучал нарочито спокойно, деловито, контрастируя с напряженной атмосферой: — Марина Андреевна, возвращаясь к нашей системе мониторинга посетителей. Вы упоминали о последних корректировках алгоритма распознавания паттернов внимания? Особенно в зоне входа Главного павильона. Как продвигается калибровка «Ромашек» под новый сценарий? Елизарова оживилась, её лицо осветилось профессиональным интересом: — Да, Дмитрий Сергеевич, весьма обнадеживающе! Мы доработали параметры чувствительности. Теперь камеры фиксируют не только первичный фокус, но и микро-паузы, микродвижения глаз при переключении между объектами. Это даёт гораздо более тонкую градацию. Например, мы чётче отделяем простое любопытство к яркому баннеру от сознательного поиска информационных стендов или… технических узлов. Она бросила осторожный взгляд на представителя Госплана, слегка понизив голос: — Ключевое, как Вы и говорили, — последовательность. Увидел яркий цвет? Потом декоративную лепнину? Потом уже робота-экскурсовода? Это один уровень. А вот если взгляд сразу выхватил сервисного «Лаборанта» у входа, потом схему энергоснабжения на стене, и лишь затем обратился к инсталляции… Совсем другой когнитивный профиль. Мы уже накопили статистику для первых тестовых групп. Сеченов кивнул, его взгляд скользнул к Василисе, которая шла чуть сзади, её глаза неотрывно следили за верхними ярусами лесов справа. Он намеренно втягивал её в разговор, заметив её нервозность. — Интересно. Василиса Андреевна, как Вы думаете, насколько релевантна сама скорость переключения внимания? Можно ли её считать маркером не только интеллектуальной гибкости, но и… скажем так, для выявления определённых профпригодностей? Вопрос прозвучал, как обращение к ассистентке. Она вздрогнула, резко переведя взгляд с теней на Сеченова. Сначала растерялась, мозг лихорадочно переключался с поиска угроз на интеллектуальную задачу. Она вспомнила, как пару недель назад академик рассказывал ей про «тест ВДНХ». Голос прозвучал чуть напряженно, но уверенно с лёгкой ноткой задумчивости, подобающей «ассистентке»: — Дмитрий Сергеевич, Марина Андреевна… Если позволите… Скорость переключения, безусловно, важна. Но, возможно, более показателен сам выбор второго и третьего объекта после первичного яркого стимула. Игнорирует ли человек очевидное украшение, сразу ища функциональные элементы? Или, зафиксировавшись на роботе, начинает сканировать его окружение — точки крепления, кабели, камеры наблюдения? Это могло бы указывать не просто на аналитический склад, но и на… специфическую настороженность или профессиональную деформацию, — её глаза невольно скользнули по креплению ближайшей камеры «Ромашка», ещё не подключенной. — Это не значит, что человек шпион, но это явный признак тревожности или гипербдительности. Как у солдата на чужой территории. Или. — старший лейтенант запнулась, осознав, что описала, в сущности, себя. — …у человека с травмой, ожидающего угрозу. Алгоритм должен учитывать контекст. Но сам факт такого приоритета внимания к системам безопасности — красный флаг для более глубокого анализа. Не предсказание, но веский повод для «Ромашки» держать такого гостя в фокусе. Елизарова повернулась к Василисе с явным интересом, её взгляд за стеклами очков стал пристальнее: — Нетривиальное замечание, Василиса Андреевна! Вы совершенно правы. Мы как раз начали закладывать параметры для выявления именно такого паттерна — настойчивого сканирования инфраструктуры, особенно систем безопасности, после первичного контакта с ключевым объектом. Это может быть маркером инженерного мышления… или иного рода осведомленности, — в её голосе прозвучало одобрение. — Ваша мысль о «профессиональной деформации» весьма глубока. Неожиданно проницательно. Мы учтём это при доработке алгоритма. Сеченов едва заметно улыбнулся уголком губ — Василиса блеснула именно так, как он надеялся, подтвердив перед Елизаровой свои ум и профессионализм. Но Василисе было не до скрытой гордости. Пока она говорила, её периферийное зрение и слух работали на пределе, продолжая мониторить окружение. Они вышли из узкого коридора на более открытое пространство перед низким, бетонным зданием административного корпуса. Солнце ударило в глаза. Техническое помещение было совсем близко — укреплённая дверь виднелась в конце короткого пандуса. Чувство опасности у Василисы не исчезло; оно лишь сменило форму, сжавшись в холодный комок в желудке. Открытое пространство перед зданием тоже было зоной риска. Но главное — они почти достигли пункта, где, по её ощущениям, риск реализации покушения был максимален: закрытый, потенциально уязвимый. — Благодарю за ценный вклад, Василиса Андреевна, — сказал Сеченов, его голос вернул старшего лейтенанта к реальности диалога. Он кивнул Елизаровой. — Марина Андреевна, давайте продолжим обсуждение параметров уже внутри. Там и данные свежие посмотрим, — академик сделал шаг к пандусу. Василиса мгновенно синхронизировала свой шаг с его, её тело автоматически заняло позицию чуть наискосок, прикрывая его и обеспечивая себе обзор. Взгляд старшего лейтенанта скользнул по окнам административного корпуса, по углам пандуса, по «Лаборантам» у входа. Гипербдительность никуда не делась. Разговор о тесте интеллекта отгремел как кратковременное затишье перед бурей. Сейчас ее мир снова сузился до одного: защитить его. Доступ в техпомещение был следующим рубежом. Часы неумолимо показывали 11:59. *Пульт управления. 12:00* Нечаев по просьбе Василисы, остался у входа в помещение, на случай угрозы извне. Пространство было заставлено стойками с пока ещё молчащим оборудованием «Ромашек», пультами управления, жгутами разноцветных проводов, свисавших со стен и потолка, как лианы. Воздух пах озоном, новой пластмассой и пылью. Гудели вентиляторы серверных стоек и трансформаторов, создавая монотонный, угрожающе-зудящий фон. «Ловушка», — пронеслось в голове Светловой, как только они вошли. — «Небольшое помещение. Один вход, один выход. Тесно. Много укрытий для кого-то внутри. Или для… чего-то». — Вот сердце будущей системы наблюдения, Дмитрий Сергеевич, — с гордостью начал инженер Симонов, подводя группу к центральному пульту. — Подключение к «Коллективу 1.0» запланировано на 12:05. После тестового запуска «Ромашки» начнут передавать первые данные. Василиса заняла позицию спиной к стене, в двух шагах от Сеченова, с хорошим обзором входа и большей части помещения. Папку с документами она прижала к груди — бесполезный щит, но хоть что-то. Рука была свободна под пиджаком. Её взгляд метался: от пучков проводов, которые ещё не были аккуратно спрятаны в кабель-каналы, до вентиляционных решёток, которые казались девушке, слишком большими. «Там спокойно может пролезть человек, при должной сноровке». — …и здесь мы подключаем основной канал нейроинтерфейса, — голос Симонова звучал где-то вдалеке. Сова видела, как Сеченов кивает, его пальцы пробегают по схеме. Захаров что-то чертит в воздухе, поясняя свою мысль. 12:04 Монотонный гул оборудования казался девушке набатом, отсчитывающим последние секунды перед неизвестным. Каждый мерцающий индикатор на стойках «Ромашек» был для неё подозрительным глазом. Воздух, пропитанный пылью, щекотал горло, смешиваясь с привкусом адреналина на её языке. 12:05 — Время синхронизации, — объявил Васильев, его голос прозвучал громко, торжественно. Он взял в руки крупный, похожий на старомодный телефонный аппарат, микрофон центрального пульта. — Запускаю протокол подключения к «Коллективу 1.0». Три… два… один… Контакт! Он нажал большую красную кнопку на пульте. Экран загрузки засветился, как новогодняя ёлка. Яркие люминесцентные лампы под потолком на долю секунды погасли, затем вспыхнули с удвоенной силой, заливая помещение резким, почти хирургическим светом. Василиса рефлекторно прищурилась. Монотонный гул трансформаторов резко взвизгнул, поднявшись на октаву, и слился с нарастающим механическим жужжанием, исходящим от всех стоек сразу. Будто гигантский рой металлических пчёл проснулся внутри стен. Большой монитор над пультом Васильева ожил. На нём замигали строки кода, пошли столбцы цифр. Затем изображение стабилизировалось — это была схематичная карта самого техпомещения с движущимися цветными точками, обозначающими людей внутри. И на секунду девушка заметила, что точек стало больше, чем членов комиссии. И… да! Снова! Четкий, едкий, дешёвый табак! Он витал где-то справа, за стойкой с маркировкой «Серверный сектор Б». Источник был внутри помещения! *** — Твою мать, Саша. Твой модуль не сработал! Интеграция проходит успешно, и скоро мы будем как на ладони, если быстро не свалим в укрытие! — голос очкарика шипел праведным гневом в ухе беспалого. — А ну быстро приступай к плану Б и вали оттуда! — Нет, Вань. Там Вася. Не хочу, к чёрту! Тем более, он сопряжен с большим риском, могут быть жертвы. Учёные такие же наши товарищи, мы же не в тылу врага, брат! — медлил старший. Ему изначально не нравилась идея проверки систем безопасности Предприятия подобным образом, но приказы сверху не обсуждаются… Поэтому мужчина, хоть и нехотя, но пробирался по вентиляции к одной из решёток. — Сейчас враги! — холодно резанул младший. — Выполняй, капитан! Ради безопасности многих, можно и кем-то пожертвовать! — Ты что несёшь, сосунок! Да я тебя!.. — еле сдержавшись, чтобы не крикнуть, прорычал беспалый. — Дашь, мне в морду, когда выполнишь приказ! — не сбавляя тон продолжал очкарик. — Не слышу, капитан! — Так точно, майор! — процедил мужчина. — Отлично. Как закончишь, быстро к точке сбора! Теперь прорваться в лес, в ещё непокрытую «Коллективом» зону будет в разы сложнее, — голос Вани исчез, сменившись напряжёнными помехами. «Иногда я не понимаю тебя, брат. Неужели стольких потеряв, ты перестал ценить то, что осталось…» *** Старший лейтенант действовала на чистом инстинкте. Её тело напряглось как пружина. Папка упала на пол. Правая рука молниеносно исчезла под пиджаком, обретая холодный вес пистолета Макарова. Она не выхватывала его открыто, но готова была сделать это в долю секунды. Левой рукой она резко толкнула Сеченова от себя, в сторону более открытого пространства ближе к выходу, подальше от подозрительной стойки и вентиляционной решётки. — Не двигайтесь! — голос девушки, низкий, резкий, как удар хлыста, разрезал гул оборудования. Он звучал не как просьба, а как приказ, брошенный в пространство. Все головы повернулись к ней. На лицах инженеров — недоумение и испуг. Елизарова вскрикнула. Представитель Госплана отшатнулся. Захаров замер, его глаза сузились, взгляд мгновенно стал острым, сканирующим. Сеченов, отброшенный её толчком, удержал равновесие, его лицо стало каменным — он понял: «Она что-то обнаружила. Сейчас!» Сова не смотрела на них. Её взгляд, прищуренный и смертоносный был прикован к стойке «Серверный сектор Б». К темной щели между ней и стеной. К вентиляционной решётке над ней. Её ноздри раздувались, ловя предательский запах. «Этого не может быть! Не может быть правдой!» — мысли девушки смешались. Так не вовремя вспомнились слова Муравьёвой: «Прошлое возвращается и люди не могут с этим ничего сделать». Старший лейтенант резко мотнула головой, чтобы выбросить неуместные слова офицера из головы. — Агент Плутоний! — она крикнула в сторону двери, не отрывая взгляда от цели. — В помещении посторонний! За дверью мелькнула тень Нечаева, он резко развернулся, его силуэт принял боевую стойку, рука потянулась к оружию. Но он замер в нерешительности, не зная куда смотреть. Тишина натянулась, словно взведённый курок. Гул «Ромашек» казался вдруг оглушительным. Зелёные «глаза» камер бездушно фиксировали происходящее. На центральном экране цветные точки замерли. Из-за серверной стойки донёсся странный звук. Он был похож на скрежет, словно кто-то двигает металл по бетону или решётку вентиляции… Сова уже приготовилась к рывку, ожидая, как из темноты на них кинется диверсант. Если нужно, заслонит собой остальных. Василиса собственной кожей чувствовала, что там кто-то есть, как он дышит. Для неё время застыло, хоть на самом деле прошло всего несколько секунд. В этот момент Захаров, стоявший ближе всего к девушке, между ней и центральным монитором, заметил то, что заставило её перейти к контрмерам. «Дима говорил, что посторонних тут быть не должно, только светопредставление. Чёрт!»  Мужчина попытался сделать шаг назад, ближе к остальным, к выходу. Но странное оцепенение сковало его. Он никогда не был трусом, более того, в экстремальных ситуациях мужчина всегда привык действовать, чем стоять и смотреть, но сейчас не мог сделать и шага. Но никто не появляется. Вместо человека из-за стойки раздается резкий хлопок, дым, искры. Едкий запах горелой изоляции. Яркие люминесцентные лампы под потолком захлопали, потухая одна за другой, погружая тех.помещение в хаотичную, пульсирующую тьму, разрываемую лишь зловещим мерцанием искр и холодным, бездушным зелёным светом индикаторов «Ромашек». Их «глаза» теперь казались единственными источниками света, бесстрастно фиксирующими хаос. Началась паника. Васильев вскрикнул, уронив микрофон. Звон стекла разнёсся по помещению. Елизарова с Симоновым резко присели, закрыв голову руками. Представитель Госплана рванул к двери, но споткнулся о кабель и рухнул на пол с воплем. Нечаев пытался не отходить далеко от членов комиссии, собрав их вокруг себя, чтобы в случае чего быстро прикрыть и вывести. Захаров продолжал стоять как вкопанный. Его лицо в зеленоватом свете камер было бледным, глаза широко распахнуты от шока. Он видел вспышку, чувствовал запах гари, слышал крики — но его тело отказывалось повиноваться. Академик, отброшенный Василисой к выходу, инстинктивно прижался спиной к стене. Его рука рванулась к груди — туда, где под водолазкой лежал жилет. «Василиса… Берия, мы так не договаривались!» Старший лейтенант же существовала в иной реальности. Темнота для нее была не врагом, а лишь временным неудобством, тренировочным полигоном, где рефлексы брали вверх над зрением. Ее мир сузился до звука шагов. Не беспорядочных, а точных, быстрых, наступающих, они звучали словно обратный отсчёт перед неизбежным. И стремились к Сеченову. Пистолет был уже в её руке. Девушка прицелилась, готовая в любой момент выстрелить. «И хоть я понимаю примерно, где он. Я должна его увидеть, чтобы не попасть по своим!» Заметил шевеление у серверной стойки, она незамедлительно сделала свой ход, чтобы остановить атаку, дать себе секунду. Грохот выстрела оглушительно рванул в замкнутом пространстве, смешавшись с криками ужаса. В темноте никто не увидел, кем он был совершён. После она рванулась к Сеченову, закрывая его своим телом от направления угрозы. Её левая рука нащупала его плечо, резко пригнув его ниже. — Вниз! — её крик был хриплым, но резким. Искры из серверной стойки попали на свисающие пучки незащищенных проводов. С шипением и треском вспыхнул огонь. Пламя, голодное и быстрое, лизало пластиковую изоляцию, перекидываясь на пульт управление, где стоял Захаров. Секунда — и в помещении был не просто дым, а настоящий пожар. Жар ударил в лицо. Освещение от огня стало зловеще прыгать по стенам, смешиваясь с зелёным светом камер. В отсветах пламени Василиса увидела его. Фигура в замасленной рабочей робе, с капюшоном, надвинутым на лоб, чтобы скрыть лицо. В руке — не пистолет, а монтировка, занесённая для удара! Он рванулся вперёд, используя хаос и огонь как прикрытие, целясь не в голову Сеченова, а корпус — туда, где по его расчётам не должно было быть защиты. Монтировка со свистом рассекла воздух. Василиса, толкая Сеченова в сторону выхода, приняла удар на себя. Тяжелый металл с глухим стуком пришёлся ей по ребрам, чуть ниже подмышки. Боль пронзила, вырвав стон, она упала на одно колено, но сохранила зрительный контакт с нападавшим. В этот миг, когда диверсант, потеряв равновесие от удара, наклонился вперёд, в прыгающем свете пламени Сова увидела очертание лица, руки. На правой, отсутствовал мизинец. Старые, знакомые шрамы. И запах — едкий дым перебивал всё, но сквозь него пробивался все тот же проклятый табак «Прима», въевшийся в кожу и одежду. — Саша… Это ты! — узнавание прошибло Светлову, как обухом. Это был не призрак, а её старший товарищ, друг, который теперь был против неё. Шок длился микросекунду. Александр, увидев, что удар не сработал, и бросил монтировку в сторону академика, всё же попав по мужчине. Сильный удар пришёлся Сеченову в грудь, и если бы не жилет, учёный бы отделался не просто лёгким испугом. Поняв, что его опознали, беспалый рванул назад, в нарастающий огонь за стойкой. Его рука потянулась за пазуху, чтобы достать пистолет. — Прости, Ведьмочка! — еле слышно прошептал мужчина. Но Сова, превозмогая боль в боку, выстрелила на опережение. Целилась в ногу. Чтобы остановить, взять живым. Выстрел грохнул. Тяжёлый вскрик. Она попала ему в бедро, но беспалый всё же смог скрыться, в уже полностью охватившем всё пожаре, в вентиляцию. Огонь, подпитываемый пластиком, взревел, перекинувшись на потолочные кабели. Помещение начало быстро заполняться едким, удушающим дымом. Стало нечем дышать. Сирена пожарной сигнализации наконец взвыла, смешавшись с криками. Василиса, отбросив шок от узнавания и видя, как пламя пожирает помещение, быстро толкнула Сеченова к двери. — Наружу! Быстрее! Сеченов, кашляя, ухватил за руку ближайшего инженера и потащил к выходу, где Нечаев наконец распахнул дверь, впуская спасительную полосу дневного света. В охапке у него уже были представитель Госплана и Васильев, на плече уже покоилась, дрожащая Елизарова. Все они ринулись к выходу. — Где Захаров?! — крикнула старший лейтенант, глазами ища пропажу. На грани слышимость, на фоне всей какафонии звуков, она услышала слабый стон. Он лежал на полу. Рядом с очагом возгорания. Огонь уже охватил, лежавшие рядом ящики, жар опалял лицо. Профессор пытался отползти, но шок и пронизывающая боль в руке сковывали его движения. Рукав его пиджака уже горел и профессор никак не мог его потушить. — Харитон! — закричал Сеченов с порога, пытаясь пробиться обратно сквозь дым, но Нечаев удерживал его. Василиса, увидев Захарова, не раздумывала. Сквозь стену дыма и жара, обжигающий лицо, она бросилась к нему. Пламя уже перекидывалось на его пиджак. Она схватила его под руки, с нечеловеческой силой, рождённой адреналином, рванула на себя и вверх. — Пошли! — прохрипела она, толкая его в сторону выхода. Её собственная одежда задымилась. Сова буквально вытолкнула Захарова в объятия Нечаева у выхода. Сама выскочила следом, кашляя, с тлеющим рукавом. Сеченов сразу был рядом, сбивая с её пиджака искры своим. Сразу в помещение вбежали «Лаборанты» с огнетушителями и пожарными стволами для тушения пожара. На площадке перед корпусом был хаос. Члены комиссии, бледные, перемазанные сажей, отползали подальше от горящего здания. Крики, беготня, только что подоспевшая медицинская бригада для оказания помощи. Они сразу ринулись к пострадавшим. Старший лейтенант стояла, тяжело дыша, прижимая руку к боку, где монтировка оставила адскую боль и возможно трещину в ребре. Но её глаза были прикованы к верхним лесам, где она заметила знакомые силуэты двух людей, которых ещё несколько минут назад, считала погибшими. К ней подошёл Нечаев. В его глазах она видела ничем не скрываемый гнев. Сова знала, что если сейчас сказать ему: «Фас!», то он костьми ляжет, но найдёт их. — Достать их, младший лейтенант, — тихо, чтобы слышал её только Нечаев, сказала Светлова. Её взгляд был холоден, боль на мгновение отошла на второй план. — Так точно! — без лишних разговоров, мужчина ринулся вслед за нападавшими, смешавшись с толпой. Захаров сидел на земле, прислонившись спиной к одной из стен здания, подальше от суматохи. Ему уже оказали первую медицинскую помощь, но от дальнейшей перевязки профессор наотрез отказался. Лицо в саже, глаза дикие от боли и шока. Он смотрел на свой обгоревший рукав, который медики отрезали, чтобы осмотреть ожог, потом на Василису, которая только что вытащила его из ада. В его взгляде не было обычно присущего ему ехидства. Только боль, удивление от её поступка и невероятная злость на академика, который сейчас подходил к Сове. Рука Сеченова обеспокоенно легла на плечо старшего лейтенанта. — Василиса…? — его голос сорвался. Он видел её боль, как она держалась за бок. Хоть снаружи он и пытался казаться спокойным, но внутри его раздирали эмоции. Чувство вины перед ней и Харитоном, что пострадали, благодарность за то что, несмотря ни на что его Совушка спасла Захарова из пожара. И абсолютно иррациональный гнев на Берию. Что через своих людей, нарушая все договорённости подвергает неоправданному риску его людей. — Вам нужно оказать помощь. Немедленно. Светлова оторвала взгляд от лесов и посмотрела на академика. В её глазах — не боль, а ледяная ярость, смешанная с глубокой, начавшей уже кровоточить, раной от предательства. — Они… живы, — выдохнула старший лейтенант, голос низкий, сдавленный, она с трудом говорила сквозь боль и неверие. — Саша… Ваня… Сеченов сжал её плечо чуть сильнее — не от злости, а от понимания её состояния. Его собственный гнев на Берию клокотал внутри, но сейчас важнее была она. — Знаю, — коротко бросил он. Его взгляд сканировал её лицо, ища признаки шока, сильнее физической травмы. — Ты отправила Сергея в погоню? — фраза звучала не как вопрос, а утверждение. В ответ академик увидел лишь уверенный кивок. «Этот спектакль вышел за все рамки. Гораздо дальше, чем я мог предполагать», — ударение на «кто-либо» было ясным намеком на Берию, в голове Сеченова. — Ты ранена. Василиса мотнула головой, игнорируя слова мужчины о ране. Её мысли метались между огнём в помещении и огнём в душе. — Не смогла взять его. Не смогла остановить. — Ты приняла удар, — перебил Сову Сеченов, его голос внезапно потерял металл, став тихим и… виноватым. Взгляд мужчины упал на её сжатые пальцы на ребрах. — И вытащила Харитона. Одна. Сквозь огонь. — в этих словах была горечь признания её подвига и его собственного бессилия предотвратить это. Девушка не ответила. Боль и ярость сменялись пугающей пустотой после адреналина, после шока от встречи с «мертвецами». *Комплекс «Челомей». Кабинет Сеченова. 13:30* В кабинете царило гробовое молчание, нарушаемое лишь мерным тиканьем настенных часов, да редкими щелчками клавиатуры под пальцами Василисы. Девушка сидела за компьютером Сеченова. Просматривала записи с камер. Нечаев стоял у стены, в тени, статуей — его доклад о проваленной погоне висел в воздухе тяжёлым, невысказанным упрёком к себе. У «предателей» были продуманы варианты отхода и на случай провала операции. Подсознательно Светлова ожидала этого. «У Вани всегда голова хорошо работала… — мысль Василисы, ощущалась как осколок битого стекла, впившегося между пальцами. — Благодаря его командованию… наш диверсионный отряд… возвращался… А теперь?»  Теперь он командовал диверсией против неё. Сова знала это, факты не оставляли сомнений, но пальцы всё равно замерли над клавишей паузы — подсознание цеплялось за призрачную надежду ошибки. Ей нужно было увидеть их лица. Убедиться окончательно. Чтобы убить последние сомнения. Академик, сделав несколько звонков оперативным службам, которые сейчас занимались устранением последствия происшествия; неотрывно смотрел в окно. Напряжение читалось в каждой линии тела учёного: сжатые челюсти выдавали ярость, глубокие складки у переносицы — предельную концентрацию, а неестественная прямая спина — попытку удержать контроль над бурлящими эмоциями. Захаров сидел на диване в глубине кабинета. Медики оказали ему первую помощь, но боль, тупая и жгучая, пульсировала в такт сердцебиению, заставляя побледневшие губы поджиматься в узкую белую полоску. Он сидел, откинувшись на спинку, но не расслабленно — его поза была неестественно скованной, будто каждое движение причиняло страдание. Здоровой рукой профессор сжимал подлокотник дивана так, что костяшки пальцев побелели. Глаза, обычно острые и насмешливые, сейчас были темными, раскаленными углями ярости и боли. В них кипела не просто злость на Сеченова за допущенный хаос, но и глубокое унижение от собственной беспомощности в огне, от того, что его, Харитона Радеоновича Захарова, пришлось вытаскивать, как ребёнка. Каждая секунда молчания лишь раскаляла его гнев до точки кипения. Атмосфера была не просто тяжёлой — она была густой, удушающей, как дым после пожара, витающий в памяти. Её можно было не только резать ножом, но и зажигать от малейшей искры. И эта искра вспыхнула… Захаров резко вскинул голову, его сжатые губы разомкнулись. Голос, хриплый от сдавленной ярости, разорвал тишину: — Довольно, Дима! Довольно этих спектаклей! Ты видел? Ты видел, что там творилось?! — он не кричал, не вскакивал — боль не позволяла. Но каждое слово било как молот, насыщенное такой концентрированной яростью и болью, что Василиса невольно оторвалась от экрана, а Нечаев напрягся, готовый вмешаться. Сеченов медленно обернулся от окна. Его лицо было непроницаемой маской, но в глазах бушевали те же эмоции. — Харитон, ты в шоке. Тебе нужен врач. Нечаев… — Врач?! Мне нужно, чтобы ты перестал! Ты обещал контроль! Обещал, что риски просчитаны! А там… ад кромешный! Люди могли погибнуть! Я мог получить нечто большее, чем сувенир! — мужчина махнул травмированной рукой, и гримаса боли исказила его лицо, но не остановила. Академик сделал шаг вперёд, его голос стал ниже, жёстче, как сталь: — Никто не планировал пожара, Харитон. Всех контролировать невозможно. Ты знаешь это лучше многих. — «Всех контролировать невозможно»? Очень удобно! А может, твои расчёты дали сбой? Может, ты недооценил фанатизм или глупость некоторых… — Захаров усмехнулся. Именно тут Василиса, оторвав взгляд от экрана, где на мгновение мелькнуло знакомое, ненавистное лицо Вани, резко встала. Боль в боку пронзила её, но девушка проигнорировала это. Голос старшего лейтенанта прозвучал чётко, перекрывая нарастающий накал: — Профессор Захаров! Дмитрий Сергеевич прав — вам срочно нужен врач! Эта рана… — она указала взглядом на его руку. — Вы оба взвинчены. Выяснять, кто виноват в непредвиденном инциденте сейчас — глупо и опасно. На Вашем месте мог быть любой из нас! Включая меня. Или товарища Сеченова. И если бы не… бдительность, последствия были бы страшнее. Пожалуйста, дайте Нечаеву сопроводить Вас к врачу. Потом… потом разберётесь. Захаров замер. Его пылающий взгляд переключился с Сеченова на Василису. Он видел её бледность, тень боли в глазах и чувства вины за происходящее. Как девушка сама едва стоит после удара, но при этом защищает Сеченова. Видел… ту самую бдительность, которая спасла его из огня. Ярость в глазах мужчины не погасла, но и желание разнести тут всё немного поутихло. Профессор медленно, с трудом, поднялся с дивана, опираясь здоровой рукой на спинку. Голос его, когда он заговорил, потерял прежнюю ярость, став низким, усталым, но все ещё полным горькой иронии: — Разберёмся… О, мы обязательно разберёмся, Сеченов. Детально. — он сделал паузу, глядя прямо на Василису, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на благодарность, сквозь боль и злость. — Спасибо за заботу, старший лейтенант. Хоть кто-то думает о реальных последствиях. Сверкнув последний раз яростным взглядом в сторону академика, Захаров в сопровождении Нечаева вышел из кабинета, хлопнув дверью. Снова воцарилась тишина. Глухая и тяжёлая от невысказанного. Сова стояла у компьютера. Спина девушки была неестественно прямой, плечи — скованными под грузом вины и усталости. Боль в боку, заглушенная адреналином, теперь пульсировала тупым, навязчивым напоминанием о провале. Она понимала, что нужно ехать. Сейчас. На место пожара. Искать следы, зацепки, хоть что-то, но ноги словно вросли в пол. Поднять голову и встретиться взглядом с Сеченовым казалось невыносимым. Прошлое, настоящее, боль, предательство, собственная несостоятельность — всё это сдавило горло, требуя выхода. Её глаза, обычно такие острые и уверенные, были затуманены, в них читалась глубокая усталость и бессилие. — Все мои действия… были ошибкой. С самого начала. Я упустила их следы в Павлове. Пропустила запах дыма сегодня — буквально! Не смогла предугадать масштаб… Я так зациклилась на Вашей безопасности, Дмитрий Сергеевич, что ослепла! Забыла, что угроза может прийти с любой стороны. И из прошлого тоже. Муравьёва права… прошлое возвращается. И я… я не готова. Я не справилась. Сегодня пострадал Харитон Радеонович. Завтра… Завтра это можете быть Вы. Из-за меня. Из-за моей некомпетентности. — голос её звучал тихо, сдавленно, обращённый больше к себе, чем к академику. Сова не смотрела на него, её взгляд рассеянно блуждал где-то по стенам кабинета. Сеченов наблюдал за ней. Его лицо было напряжено, но не гневом, а глубокой тревогой и болью от её слов. «Это не твоя вина, а моя… Заигрался…» Мужчина сделал шаг к ней, потом ещё один, сокращая расстояние, но не решаясь прикоснуться. Его руки были сжаты в кулаки у бёдер. — Василиса, это не Ваша вина. Вы действовали по данным, которые были. Предотвратили худшее — я цел. Все живы. — Его голос был ниже обычного, сдержанным, но в нём пробивалась нехарактерная мягкость. Слова Сеченова словно скальпель прошлись по и без того натянутым нервам Светловой. Она резко подняла голову, глаза вспыхнули — не яростью, а горькой, саморазрушительной иронией и отчаянием. Сова сделала шаг навстречу мужчине, её движение было резким, болезненным, она чуть не пошатнулась, но удержалась. — Целы? Благодаря жилету, который я буквально силой на Вас натянула! — голос девушки сорвался на полукрик, дрожащий от нахлынувших эмоций. Она ткнула пальцем в направлении его груди, туда, где был жилет. — А Захаров? Его рука… Это была моя зона ответсвенности! Моя! И я… — Василиса замолчала на мгновение, сглотнув ком в горле, её взгляд стал мутным, направленным внутрь себя. — Я позволила эмоциям затмить разум. Заботиться о Вас… это стало сильнее меня. Сильнее долга. Это непрофессионально. Опасно. Для Вас. Она отвернулась, словно не в силах больше выдерживать его взгляд, голос стал тише, но твёрже, окончательным: — Майор Кузнецов должен назначить кого-то другого. Холодного. Расчётливого. Это стало последней каплей. Лицо академика окаменело. В глазах исчезла вся мягкость, осталась только стальная решимость и что-то дикое, иррациональное, несвойственное мужчине. — Нет. Я не приму твою отставку. Никакую. Девушка резко повернулась к нему, её глаза широко распахнулись от непонимания и возмущения. Боль, вина, усталость — всё смешалось в горячем протесте. Она раскинула руки, жест охватывал и её помятый, пропахший дымом пиджак, и бледное, искажённое болью и эмоциями лицо. Так не кстати лезли в голову отрывки из диалога с Ксеноном, которые добивали и без того шаткое эмоциональное состояние старшего лейтенанта. — Почему?! Потому что я Ваш «эффективный инструмент»? Потому что удобно? Посмотрите на меня! — голос Василисы взвизгнул от накала. — Я не могу гарантировать Вашу безопасность в таком состоянии! Я… Сеченов не дал ей договорить. Стремительный шаг вперед — и расстояние между ними исчезло. Его руки впились ей в плечи — не грубо, но с железной хваткой, не позволяющей вырваться. В глазах Совы мелькнул шок, испуг, она инстинктивно напряглась для рывка. Но прежде чем девушка успела что-либо сделать, он резко, почти грубо притянул её к себе, и его губы обрушились на её. Этот поцелуй не был нежным. Он был отчаянным, властным, яростным. Как немой крик, в котором смешалась злость на её самообвинения, страх потерять её, безумное желание заставить её замолчать. Это был последний довод, который академик мог предъявить Василисе в данный момент. Сова замерла, тело напряжено, как струна. Через секунду её руки инстинктивно уперлись в его грудь, пальцы впились в ткань пиджака, пытаясь оттолкнуть. Но сила натиска ослабевает. На мгновение Василиса отвечает — импульсивно, вопреки разуму. Она чувствует вкус кофе, запах кожи, жар его тела, обжигающий сквозь одежду. Её губы чуть приоткрываются, отвечая не на поцелуй, а на шок и запретное влечение. И в этот самый миг… Резкий, пронзительный, телефонный звонок врезался в тишину кабинета, как лезвие. Он обрубал момент, разрывал связь, обливал ледяной водой. Сеченов оторвался так же резко и внезапно, как и начал. Его дыхание было сбитым, прерывистым. Глаза, тёмные, почти чёрные, горели невысказанной бурей — яростью на звонок, остатками злости на её слова, и чем-то ещё, глубоким и пугающим в своей интенсивности. Его руки всё ещё сжимали плечи Совы, но теперь это была не хватка власти, а скорее попытка удержать реальность. — Ты нужна мне. Здесь. Не уходи, — голос был глубоким и хриплым. Василиса стояла ошеломленная, прижав кончики пальцев к своим всё ещё горящим, чуть опухшим губам. Её глаза были огромными, полными смятения, стыда, остатками шока, и… пробудившегося, пугающего чувства, которое она не могла контролировать. Слова застряли у неё в горле. Светлова лишь кивает, не в силах что - либо ответить и почти бегом выходит из кабинета, когда его рука потянулась к звенящему телефону. Сеченов замер у стола, рука, протянутая телефону, застыла в воздухе. Его пальцы дрожали. Его губы всё ещё горели. Горели от её прикосновения, от того краткого, шокирующего мига, когда её сопротивление дрогнуло, и он почувствовал мимолётный, невольный отклик. Наконец он сорвал трубку. — Сеченов у аппарата, — его голос прозвучал хрипло, неестественно низко, но с привычной, железной собранностью, которая скрывает всю бурю внутри мужчины. — Докладываю, Волшебник. Пожар в административном корпусе полностью локализован и потушен. Очаг — техническое помещение. Ущерб значительный: оборудование «Ромашек» частично уничтожено огнём, частично повреждено водой и дымом. Серверы «Коллектива 1.0» в соседнем зале уцелели, но интеграция сорвана. Все члены комиссии осмотрены, помощь оказана. Профессор Захаров и старший лейтенант Светлова направлены в Ваше распоряжение. Пострадавших нет, кроме указанных. Расследование причин возгорания начато. Ждём дальнейших указаний, — голос Ксенона в трубке был ровным, не выражавшим никаких эмоций. Заместитель главы отряда направился на место происшествия сразу после того, как Сеченов покинул стройплощадку. Академик слушал, глядя в окно на дымчатое небо над районом ВДНХ. Слова оперативника — сухие факты, пункты отчёта — падали в огромную пустоту, зиявшую внутри него. «Пострадавших нет… Нет?! А обожжённая рука Харитона? А сдавленный стон Василисы, когда монтировка врезалась в ее рёбра?» — Принято, — его ответ был коротким, обрубленным. — Обеспечьте сохранность всех возможных следов. Особенно в зоне серверной стойки «Б». Малейшую зацепку — немедленно мне. После осмотра жду вас с Аргоном у меня для полного отчёта. Мужчина бросил трубку на рычаг, не дожидаясь подтверждения. Звонок был лишь досадным фоном к главному — к тому, что разорвалось между ним и Василисой. «Что я наделал?» — мысль ударила с новой силой. Учёный сжал кулаки, чувствуя, как напряжение копится в мышцах плеч, спины. «Она была на грани. Шок, боль, предательство товарищей… И вместо поддержки, вместо разума… я набросился как первобытный идиот!» В памяти всплыло её лицо — огромные, потрясённые глаза, пальцы, прижатые к губам, будто пытаясь стереть его прикосновение, стыд, который явно испугал её больше пожара. Он хотел доказать, что она ему нужна — не как инструмент, а как… опора. Но его метод… Его метод был грубым, диким, неприемлемым. Он прошёлся по кабинету, беспокойным шагом хищника в клетке. Его взгляд упал на папку с предварительным докладом о ЧП, лежавшую на столе. Отчёт. Сухие строчки: «пожар», «диверсия», «пострадавшие: Захаров Х.Р. (ожог 2 ст.), Светлова В.А. (ушиб ребер)». Ни слова о том, что «диверсия» — часть проверки Берии. Ни слова о том, что Берия, получив этот доклад, лишь усмехнётся. «Отлично, — подумает он. – Живы? Значит, «Аргентум» крепок. Пострадали? Значит, есть куда расти. Интересно, что покажет дальнейшее развитие…»  Берии было всё равно на Харитона или Василису. Ему нужны были данные. И Сеченов, скрипя зубами, давал ему их, учавствуя в его игре. Ярость — горячая, бесполезная — закипела в груди. Не на Лаврентия, а на себя. За то, что допустил этот кошмар. За то, что Василиса попала под удар — и физический, и эмоциональный — из-за его согласия на эту проверку. За то, что потерял контроль над собой в самый неподходящий момент. За этот проклятый поцелуй, который мог оттолкнуть её навсегда. «Ты нужна мне. Здесь. Не уходи». Он сказал это. Приказал. Как всегда. Но в этот раз за приказом стоял не холодный расчёт, а голая, иррациональная потребность. Страх потери. Осознание того, что «Совушка», с её упрямством, яростью и жертвенной преданностью, стала для него необходимостью. «Эффективный инструмент? Да кто ей такое сказал?» Он остановился у стола, крепко сжав край столешницы. Суставы пальцев побелели. «Выдохни, Дима. Ты ещё сможешь с ней поговорить. Это не конец света», — потеряв счёт времени, Сеченов старался вернуть себе самообладание. Прошло около часа, прежде чем оцепенение мужчины прервал резкий щелчок дверной ручки. Дверь распахнулась не просто широко, а с грохотом, ударившись об ограничитель. В проёме, затмевая собой свет из коридора, стоял Захаров. Его лицо, освобожденное от сажи, но смертельно бледное, было искажено гримасой ярости и боли. Перевязанная рука, громоздкая в белых бинтах, была прижата к груди. «Не кабинет главы Предприятия, а проходной двор», — устало, мысленно возмутился учёный, но не успев ничего сказать был прерван жёсткой тирадой. — Ну что, «гений»? — голос Захарова рвал тишину кабинета. Он ввалился внутрь, походка была неустойчивой, но яростной, как у раненого быка. — Доволен декорациями? — он ткнул забинтованной рукой в направлении Сеченова, гримаса боли скользнула по его лицу, но не остановила. — Ожог второй степени — отличный показатель эффективности системы безопасности, не так ли?! Сеченов оторвал руку от стола, обернулся к другу. Его лицо было напряженным, но мужчина пытался сохранить тот шаткий контроль, который он успел вернуть, пока был наедине с собой. — Харитон. Замолчи. Это… вышло за рамки. Я не ожидал… Мне… Захаров не дал договорить. Он сделал шаг вперёд, здоровой рукой опёрся о спинку кресла для посетителей, его тело дрожало от гнева. — Не ожидал?! — завопил он, слюна брызнула из уголка рта. — Берия тебя не предупредил, что его щенки могут устроить настоящую Геенну огненную вместо бутафорского костра?! Или ты так увлекся спектаклем со своей Совой, как она тебя прикрывает грудью, что забыл, что в огне могут гореть другие?! — профессор взвыл от внезапного приступа боли в руке, согнувшись пополам, но тут же выпрямился, тыча здоровой рукой в лицо Сеченову. — Чёрт! Жжёт… И за что? За твои шашни с палачом в надежде на его милость?! Сеченов сжал кулаки так, что костяшки побелели и хрустнули. Лицо его потеряло остатки спокойствия, скулы резко выступили, глаза сузились, в них вспыхнул опасный, холодный огонь. Он глубоко вдохнул, пытаясь сдержать ответный удар — словесный или физический. Потому что знал, что виноват, но разрешать кому-то подобным образом говорить с собой… Наверное, подобное обращение к себе он готов стерпеть только от Харитона. — Сожалею… о твоей руке, Харитон. Искренне. — Он сделал паузу, глядя прямо в пылающие глаза Захарова. Голос, когда он заговорил, был низким, вибрирующим от сдерживаемой ярости и… признания. — Но ты… ты прав. Мы заигрались. Перешагнули черту. Берия… Он получил свой «успех». Теперь «Аргентум» займётся ими вплотную. В этот момент раздался резкий, пронзительный, неумолимый сигнал. Не обычный телефон, а спецлиния правительственной связи — красный аппарат на столе Сеченова завибрировал, залился трелью, требующей немедленного ответа. Звук разрезал накалённую атмосферу как нож. Оба мужчины замерли. Захаров резко обернулся к столу, его ярость сменилась мгновенной настороженностью. Глава Предприятия взглянул на аппарат и все эмоции — гнев, вина, ярость — мгновенно сползли с его лица. Оно стало абсолютно гладким, каменным, лишённым всякой теплоты или волнения. Ровным, почти механическим движением, академик поднял трубку. — Сеченов у аппарата. — голос его был кристально чистым, ровным, абсолютно спокойным. Профессиональный щит опустился мгновенно. Захаров, забыв о боли, пристально наблюдал. Он видел, как лицо Сеченова не дрогнуло, но как медленно, почти незаметно, сжалась его рука, держащая трубку. Здоровая рука Харитона легла на стол для опоры, понимая по этой микрореакции друга: что-то пошло не просто не так, а катастрофически не так. Это был не доклад о пожаре. Сеченов слушал. Пауза затягивалась. Воздух в кабинете сгустился до предела. Потом его ровный, выверенный голос снова нарушил тишину: — Егор Тимофеевич… Да, инцидент имел место. Технический сбой при запуске серверов привёл, к сожалению, к локальному возгоранию. Последствия минимальны, ситуация стабилизирована… — Пауза. Казалось, он слушает долго. Слишком долго. — Внеплановая проверка? Первого апреля? Но… — Еще одна пауза, короче, но не менее тяжёлая. — Если партия считает это необходимым, товарищ Молотов, то… распоряжение будет выполнено. Академик положил трубку на рычаг, не сказав ни слова. Захаров не дышал. Его ярость испарилась, заменяясь ледяным ужасом и острейшим пониманием. — Молотов? — его голос был шёпотом, хриплым от неверия. — Уже в курсе? И приедет? Через пять дней?! Сеченов медленно кивнул. Движение было тяжёлым, как будто голова была отлита из свинца. На его каменном лице не было ни тени удивления, только глубокое, леденящее понимание разгрома. Без слов, абсолютно машинально, его рука снова потянулась к аппарату спецсвязи. — Лаврентий Павлович? Сеченов. — голос учёного был всё так же ровен и холоден, но Захаров, знавший друга, как себя, услышал в нём сталь и еле сдерживаемую ярость по отношению к собеседнику. — У нас проблема. Только что звонил Молотов… Академик изложил сухо, без эмоций, как доклад о неудачном эксперименте: факт звонка, ложь о «техническом сбое», приказ о внеплановой проверке Молотова 1 апреля. Захаров слушал, не отрываясь от друга. Он видел, как мелкие мышцы у челюсти академика напряглись во время пауз, как его свободная рука сжалась в кулак на столе. Игра Берии, рискованный расчёт Димы на укрепление позиций «Аргентума» через проверку, обернулся катастрофой. Хоть они и не провалились перед «Палачом», но подставились под нож Молотова, своему главному политическому врагу, дав ему идеальный повод для разгрома под видом «проверки партии». Ирония была убийственной. Берия получил свои «данные», но цена… цена могла быть крахом всего. Сеченов положил трубку. Он не смотрел на Захарова. Его взгляд был устремлен в пустоту перед собой, но видел глава Предприятия явно не стены кабинета, а бездну, в которую их только что столкнули. Ярость Харитона казалась теперь детским лепетом на фоне холодной, смертельной угрозы, нависшей над ними всеми. *** Василиса была уже на пол пути к «ВДНХ». Она вдавила педаль газа, словно пытаясь убежать от всего, что случилось за последние несколько часов. Руки на руле дрожали, но не от слабости, а от адреналина и глубокого внутреннего землетрясения. Тупая пульсирующая боль в боку, куда пришёлся удар монтировки напоминал о провале. О Саше и Ване. О том, как Сова пропустила их следы, как не смогла предвидеть масштаб, как не сумела захватить старого друга живым. Предательство товарищей резало глубже любой физической раны. «Ещё и он… Да что Сеченов творит вообще! Он перешёл все границы! Я… я ответила? Боже, я ответила!» Смятение путало мысли. Она чуть не потеряла управление, резко выруливая на пустынную дорогу к строящемуся комплексу. «Нужно уйти и забыть. Сосредоточиться на поиске. Понять почему братья предали страну. Предали меня. Они знают, как мы работаем, поэтому становятся ещё опаснее», — голос разума пытался успокоить девушку. Перенаправить её уже в конец расшатанное сознание в более привычное русло, но… «Он сказал… 'Ты нужна мне. Здесь. Не уходи'… В этом голосе не было приказа. Была… потребность. Отчаяние? Нет, Сеченов не отчаивается. Но что-то было… надломлено», — шептал другой голос, тихий, предательски знакомый, отзываясь эхом его хриплого, сорванного голоса в кабинете. Мысли продолжали метаться. «Саша ранен в бедро. Куда они могли податься? Лес за ВДНХ? Или заброшенные деревни на границе Предприятия, куда ещё не дошли строительные бригады и система безопасности наиболее уязвима? У Вани всегда были запасные планы. Всегда был хитрым лисом, словно сам и родился в норе. Я найду вас. Я заставлю ответить. Передо мной лично!» — смятение Совы начинало переходить в неконтролируемую ярость, что становилось куда опаснее. Внезапно — резкий, настойчивый звонок встроенного телефона в машине. Внутренняя связь. Не многие могли звонить по этому каналу так настойчиво. Сердце ударило в ребра, отозвавшись болью в ушибленной стороне. Она схватила трубку, голос её прозвучал хрипло, неузнаваемо даже для неё самой: — Светлова у аппарата. — Василиса, — голос Сеченова в трубке был низким, сжатым, как стальная пружина. Абсолютно ровным. Но она услышала. Услышала то, что никто другой не уловил бы. Микро-паузу перед её именем. Едва заметное напряжение в согласных. Ту самую тщательно скрываемую нотку — не страха, нет. Глухого, холодного отчаяния. — Вернись, — одно слово, произнесённое с тяжестью, с немым ударением на последнем слоге. — Срочно. Это очень важно. Трубка глухо щёлкнула в её руке. Сеченов положил её, не дожидаясь ответа. Уверенный, что она подчинится. Или… надеющийся? Светлова замерла. Рука всё ещё сжимала трубку. Взгляд упёрся в дорогу, ведущую к месту, где она надеялась найти ответы, равновесие и контроль. Туда, где она могла быть офицером, тем, кем уже давно привыкла быть, а не сбитой с толку женщиной. А потом… Её пальцы бессознательно коснулись губ. Там, где горел след его поцелуя. Там, где она предала свои же принципы мимолётным ответом. Сова тяжело выдохнула. «К черту всё это! Я же сейчас не одна. Майор Кузнецов уже наверняка продумывает план действий. А моё задание по охране пока никто не отменял». Она резко дёрнула руль влево. Резина взвизгнула на развороте. «Турбина» развернулась на 180 градусов на пустынном шоссе, подняв облако пыли. Педаль газа ушла в пол. Василиса помчалась обратно. *Кабинет Сеченова. 16:00* Старший лейтенант вернулась. Спина прямая, подбородок чуть приподнят — военная выправка сработала на автомате. Но лицо мертвенно-бледное, будто выбеленное изнутри. Глаза чуть опухшие, однако взгляд, устремлённый куда-то в пространство перед Сеченовым, холодный, точный. В нём — буря, запертая за ледяной броней. Ксенон стоит навытяжку, словно вкопанный, взгляд намеренно зафиксирован в точке над головой академика. Челюсти сжаты так, что выступили желваки. Внутри него клокочет ярость — и на диверсантов, и на Василису, и на Сеченова, но дисциплина железная. Кузнецов, как всегда в кризисные моменты, собран до предела. Каждая мышца подтянута, взгляд сфокусирован на учёном, но периферией он видит всё: бледность Василисы, напряжение Ксенона. Он — скала, готовящаяся к штурму. Тем временем, Сеченов сидит за столом, пальцы сплетены, суставы побелели от силы сжатия. Он пытается дышать ровно, сохранить фасад абсолютного контроля, но тень в глазах и лёгкая дрожь в уголке губ выдают адское напряжение. — Волшебник, прибыли по Вашему вызову. Докладываю: Нечаев с группой прочесывают периметр ВДНХ и прилегающие коммуникации. Следы ведут в сторону лесополосы, но теряются. Усилена охрана всех критических точек. Капитан Ксенон подтверждает предварительную идентификацию. Старший лейтенант Светлова? — Кузнецов обернулся к девушке. Его голос был низкий, отчётливый, без единой ноты сомнения. Но во взгляде мужчины читалась скрытая поддержка, ведь он понимал, что доклад будет тяжёлым для неё. Василиса делает шаг вперёд. — Товарищ майор. Подозреваемые — бывшие военнослужащие контрразведки, сослуживцы, — сначала голос прозвучал механически, как заученный рапорт, но на последних словах начал срываться в хрипоту, выдавая пережитое потрясение. — Настоящие имена: Александр Соболев, позывной «Беспалый», и Иван Соболев, позывной «Очкарик». Родные братья, специалисты по диверсиям. Считались пропавшими без вести после начала эпидемии в 41-м. Опознание визуальное, подтверждённое… — Светлова прервалась на мгновение, подавив ком в горле. — …личным знакомством. Мотивы неизвестны. Возможная связь с иностранными агентами или внутренними врагами. На последних словах девушка закусила губу, снова пряча эмоции под маской. «Знаю, как тебе больно, Василиса. Знаю», — думал Кузнецов. — Принято. Бывшие товарищи, от этого ещё хуже, — тяжело кивает майор, поворачиваясь к Сеченову. — Волшебник, учитывая оперативную обстановку и высокие риски повторной атаки или бегства диверсантов за пределы зоны контроля, — голос становится жёстче, оперативнее. — Приказываю: операцией по задержанию братьев Соболевых будут руководить лично я и капитан Ксенон. Старший лейтенант Светлова… — взгляд на долю секунды смягчается, когда он смотрит на неё. — …выводится из активного поиска. Основную задачу она сделала. Нашла диверсантов и опознала их. Дальше в дело вступим мы. «Защищаю тебя от них. От твоей разрушительной ярости, которую ты сейчас прячешь». Василиса резко поворачивается к Кузнецову, ледяная броня трескается. — Товарищ майор! Прошу пересмотреть! Их поимка — мой долг! — её голос звенит от отчаяния и гнева. — Я знаю их тактику, слабые места! Они напали на… — девушка запинается и имя вырывается как крик. — …«Диму!» …объект высшей категории защиты! Я не могу… Светлова не договаривает, сжимая кулаки до побеления костяшек. «Не могу позволить им уйти! Не могу не отомстить!» Ксенон резко разворачивается к старшему лейтенанту, как на пружине. Его голос, бьёт словно плеть, с высоты своего звания и личной обиды. Взгляд, наконец, падает на неё, полный презрения и ревнивой злобы, прикрытой уставом. — Сова! Приказ командира отряда обсуждению не подлежит! Ваша задача — обеспечение безопасности Волшебника! — он делает ударение на последних словах. — Это — зона Вашей прямой и единственной ответственности в данной ситуации! А учитывая ваш текущий психоэмоциональный статус, это — единственно возможное решение! Вопрос исчерпан! — последние фразы звучат особенно ядовито, словно намёк на её слабость. Василиса не вздрагивает. Она замирает. Только её голубые глаза, в которых стоит холодная ярость, на секунду встречаются с глазами капитана. В них не обида. Там — ледяное понимание и презрение. «Это ты мне так мстишь за сегодняшний разговор. Это низко, тем более для тебя!» Потом её глаза, словно ища опору, скользят к Кузнецову. Тот молчит, но его взгляд твёрд, как скала. Он чуть наклоняет голову, словно это не просто приказ, но защита от её слепой ярости. А потом, почти против воли, взгляд Совы находит Сеченова. Он смотрит на неё. Не приказывает. Не просит. Молит. «Останься. Прошу. Мне нужно чтобы ты была рядом». — Поддерживаю приказ майора Кузнецова, — начинает Сеченов. Его голос звучит ровно. Хоть он и опирается на официальные документы, решение учёного продиктовано тем немым взглядом. Старший лейтенант Светлова остается при мне, — взгляд на секунду задерживается на ней, смягчаясь. — Её аналитические способности и безоговорочная преданность делу сейчас критически важны здесь. Особенно в свете новой информации. Академик встаёт, его голос становится жёстче. Он внимательно смотрит на Аргона и Ксенона. — Товарищ майор, капитан — ваша задача: найти и обезвредить. Быстро. Чисто. У нас появился крайний срок. Через пять дней, первого апреля, с внеплановой проверкой всех комплексов Предприятия прибывает Егор Тимофеевич Молотов. Кузнецов застывает на месте. Его каменное, непроницаемое лицо трескается — в глазах мелькает чистая, солдатская тревога. Ксенон резко отводит взгляд от Василисы, его ярость и обида мгновенно сменяются шоком, а затем — холодным, расчётливым страхом. Вес этой новости оседает в кабинете тяжёлым грузом ответственности. Василиса бледнеет до синевы. Её личная драма, её ярость и боль — всё это мгновенно сжимается до крошечной, незначительной точки перед лицом этой государственной катастрофы. Её руки, сжатые за спиной в бессильном гневе, разжимаются и снова сжимаются — теперь от осознания чудовищных масштабов угрозы. Сова кидает Ксенону короткий, абсолютно пустой, ничего не значащий взгляд. Это — знак капитуляции. Не перед ним. Перед масштабом катастрофы. И перед той немой мольбой, что ещё секунду назад читалась в глазах Сеченова. — Понял, Волшебник. Примем все меры. Поимка диверсантов — абсолютный приоритет, — майор поворачивается к Ксенону и продолжает уже командирским тоном. — Капитан, выдвигаемся. Ксенон резко разворачивается, не глядя ни на кого, и почти маршем идёт к двери. Кузнецов бросает последний тяжёлый взгляд на Сеченова и Василису и следует за капитаном. Дверь закрывается с глухим стуком, словно вбивая последний гвоздь в крышку гроба. В тишине кабинета, внезапно ставшей оглушительной, Василиса стоит неподвижно. Она смотрит в пустоту перед собой, её поза всё ещё прямая, но внутри разливается адская усталость. Сеченов тяжело опускается в кресло, фасад рухнул. Он проводит рукой по уставшим глазам и лицу. *Квартира Сеченова. 22:00* Полумрак. Только настольная лампа на рабочем столе в гостиной отбрасывает тёплый, но неяркий круг света на разбросанные бумаги — карты затопленных посёлков, в одном из которых по последней информации Аргона могут скрываться Соболевы, отчёты по пожару. Из кухни льётся полоса света, открыта дверь. На краю стола — два стакана с остывшим, недопитым чаем. Тиканье старых часов на стене кажется гулким в тишине. Воздух тяжелый от усталости и невысказанного. Василиса стоит у большого окна, спиной к комнате. Её силуэт вырисовывается на фоне тёмного стекла, за которым лишь редкие огни Предприятия и бескрайний, поглощённый ночью лес. Но девушка не смотрит вдаль, её взгляд устремлён внутрь отражения, где виден смутный контур Сеченова за столом. Рука инстинктивно прижимает бок, скрывается ушибленное ребро. Она сменила костюм ещё днём и сейчас сняв пиджак, осталась в блузке. Сеченов не работает. Он сидит, откинувшись в кресле. Пальцы сцеплены на столе перед собой. Его взгляд рассеяно блуждает где-то над лампой. Линии его лица в полумраке кажутся глубже, резче после тяжёлого дня. После новости о проверке Молотова и разговора с Кузнецовым, у академика была череда экстренных совещаний, на которых формировался план по подготовке к проверке. Его галстук валяется рядом на стуле, воротник рубашки расстегнут — неслыханная небрежность для учёного. Тишина тянется. Сова тихо вздыхает, звук почти неслышный, но в напряженной тишине он кажется громким. Она отворачивается от окна, её тень скользит по полу и накрывает край стола. Сеченов поднимает голову. Его глаза медленно фокусируется на девушке, встречая её затуманенный взгляд. — Как… ребро? Сильно болит? Мазь не помогла? — его голос был хриплым и тихим от долгого молчания и усталости. Сова медленно подходит к столу. Делает глоток холодного чая. Морщится от непривычной температуры напитка. Смотрит на свои пальцы, сжимающие край стола. — Больно. Но это… мелочи. Сегодня хватило боли посерьёзнее. Спасибо… за чай. И за… то, что не отправили обратно на базу. После… всего. Академик смотрит на её руки, белые от напряжения на тёмном дереве стола. — На базе ты была бы одна, наедине со своими мыслями. Я не мог… оставить тебя там. Не после того, как видел твоё лицо в кабинете. Не после того… что случилось. Здесь… спокойнее. Надеюсь. Василиса резко поднимает глаза. В них вспыхивает старая ярость, смешанная с новой горечью и стыдом. — Спокойнее? Или просто удобнее контролировать? «Лучшая защита» под рукой? — горькая усмешка кривит её губы. — Та «лучшая защита», которая пропустила диверсантов-сослуживцев? Которая потеряла самообладание и перешла все границы с начальством?! — она делает резкий вдох, боль в боку пронзает её, заставляя чуть согнуться, но Сова выпрямляется. Мужчина встаёт медленно, словно боясь спугнуть. Обходит стол, останавливается в полушаге от старшего лейтенанта. Достаточно близко, чтобы видеть дрожь её ресниц, которые заворожили его утром. — О каких границах ты говоришь, Василиса? О том, что я не дал тебе уйти? Или о том… что произошло потом? Между нами. Тишина сгущается, становится почти осязаемой. Светлова замирает. Щёки пылают. Она смотрит не на него, а куда-то в пространство за его плечом, словно ища спасения. Сеченов не отводит взгляда. Его глаза — тёмные, глубокие, полные неотступного вопроса. — Я не просил прощения тогда. Не объяснил. Звонок… и ты ушла, — мужчина перешёл на шёпот. — Но я не жалею. Ни секунды. Я не планировал этого. Это… вырвалось, — Дима видит, как она сжимает веки, будто пытаясь стереть воспоминание, но всё равно продолжает. — Как крик против твоих самообвинений. Против твоей готовности уйти. Против этой… невыносимой мысли, что ты можешь исчезнуть из моего пространства, считая себя сломанной. Девушка открывает глаза. В них смешался стыд с гневом и растерянностью, и страхом перед тем, что она сама тогда почувствовала. — Это было… непрофессионально, Дмитрий Сергеевич! С вашей стороны! И с моей… Мужчина перебивает мягко, но с присуще ему железной настойчивостью, делая крошечный шаг вперёд, сокращая и без того маленькую дистанцию. — Здесь. Сейчас. В этих стенах я не «академик Сеченов», а Дима. А ты — не «старший лейтенант Светлова», а Василиса. Та, что доверилась мне настолько, что позволила себе быть уязвимой здесь утром. Которая пришла ко мне на рассвете, вся в тревоге, чтобы защитить меня от призраков. Которая, — в этот момент голос учёного теряет уверенность, но становится более искренним. –… которую я не могу вычеркнуть из своих мыслей, даже когда пытаюсь. Поцелуй был попыткой сказать то, что не получалось словами. Сказать: «Останься». «Ты не виновата». «Ты не инструмент». «Ты нужна мне не как щит. Ты нужна мне такая какая есть». Со всей твоей болью, яростью и этой оглушающей преданностью. У Василисы перехватывает дыхание. Она смотрит мужчине в глаза, и в её взгляде — смятение, страх перед неопределенностью, слабая, робкая надежда и полная потерянность. — Какая есть? Что это значит, Дима? Что ты хочешь? Я… я не понимаю этих правил! — её рука делает беспомощный жест в пространстве между ними. Осторожно, с невероятной для Сеченова медлительностью, он поднимает руку. Не к щеке сразу, а останавливая её в воздухе, ладонью к ней, как бы предлагая выбор. Его глаза не отпускают её. — Я тоже не знаю, Василиса. Я гений в науке и полный профан в… чувствах. Я знаю, что твоё присутствие… успокаивает бурю в моей голове. Что твой ум завораживает меня. Знаю, что твоя стойкость вызывает не только восхищение, но и… жгучую потребность оградить тебя от боли самому. Знаю, что мысль о твоём уходе… вызывает панику, которую не вызывали провалы, грозившие закрытием всего Предприятия. Поцелуй, — он делает крошечное движение рукой ближе, его пальцы почти ощущают излучаемое её кожей тепло. — …был первой искренней, дикой реакцией на эту панику. На твоё отчаяние. Мой ответ на твою готовность уйти. Грубый? Да. Неуклюжий? Бесспорно. Непрофессиональный? Абсолютно. Но… искренний. Я не жалею о нём. Но я сожалею, если он причинил тебе боль или сделал этот кошмарный день ещё страшнее. Сова молчит долго. Смотрит на руку Димы, замершую в воздухе в сантиметре от её лица. Видит его пальцы — длинные пальцы учёного, но сейчас напряжённые, чуть дрожащие от сдерживаемой силы и желания коснуться. Видит его глаза — тёмные, усталые, полные не манипуляции, а правды. И в этой правде — её собственная растерянность отражается, как в зеркале. Она чувствует, как что-то внутри сжимается, а потом — тихо отпускает. Ледяная скорлупа трескается. Медленно, почти нерешительно, Василиса наклоняет голову. Не сильно. Её щека едва-едва касается его кончиков пальцев, словно давая разрешение. — Это… запутало. Очень. И напугало, — она почувствовала, как пальцы мужчины едва заметно дрогнули при её прикосновении. — Но больно не было. Я не знаю… что это. И кто мы теперь друг для друга. Но я не хочу уходить. От долга. И от тебя. Пока ты не скажешь мне «уходи», — Сова наконец посмотрела ему прямо в глаза. Пальцы академика, наконец, осторожно касаются её щеки. Легко. Почти невесомо. Смахивая невидимую пылинку или след усталости. Жест невероятной, несвойственной ему нежности. Мужчина чувствует под пальцами тепло её кожи, видит отражение лампы в её глазах. — «Уходи» — это единственное слово, которое я не смогу сказать тебе, Василиса, — он убирает руку, словно эти слова обожгли его самого. — А что касается «этого»… Может быть, нам просто дать друг другу время? Узнать друг друга получше? Хотя бы здесь, в эти редкие минуты затишья? Я… я хочу узнать тебя. Не только как офицера. Слабый, едва уловимый, но искренний намёк на улыбку трогает губы девушки. Это первая настоящая улыбка за весь адский день. — Узнать меня? — лёгкий сарказм возвращается к её голосу. — Готовься к сюрпризам, Дима.