Секретная история из архива Предприятия 3826

Воздух в главном атриуме «Менделеева» был густым и сложным, как химическая формула. Он вбирал в себя напряжение от высоковольтных разрядников, сладковатый дух органических растворителей из биохимического крыла, отголоски паров различных топливных смесей из лаборатории Нефтехимии. Величие этого «храма науки» подчёркивала огромная по своим размерам, позолоченная статуя Дмитрия Ивановича Менделеева в полный рост, которая стояла в центре атриума. Так нынешнее поколение учёных отдавало дань уважения своему ушедшему в иной мир коллеге, не забывая и продолжая его исследования. Это был не просто комплекс, а целый научный город, кишмя кишащей жизнью, куда более странной и разнообразной, чем всё, что можно было найти за его пределами. И сейчас этот «мегаполис» лихорадочно готовился к параду — визиту Молотова. По бесконечным просторным коридорам-лабиринтам и прозрачным галереям, соединяющим корпуса, сновали группы «Лаборантов», полируя до зеркального блеска мраморные полы и стекло. А со статуи, на тонких тросах спускались сверические роботы-мойщики, бесшумно очищающие лик великого химика от малейших частиц пыли. Сеченов шёл быстрым, энергичным шагом, его лёгкое тёмное пальто развевалось позади, как знамя. Василиса — на полшага сзади, её взгляд, изучал окружение, то и дело спотыкаясь о причудливые конструкции, чьё назначение было ей неясно. — Отдел 4-Б, «Синтетическая экосистема», — её голос прозвучал чётко, но с лёгкой ноткой неуверенности. Она сверялась с планом на электронном планшете. — Приоритет для осмотра, но там идут испытания новых полимерных распылителей. Есть риск утечки. — Перенаправим комиссию через лаборатирию «Агрохимии», — не оборачиваясь бросил Сеченов. — Там у нас образцово-показательные гидропонные установки с «Вавилова». Пусть любуются на гиганские помидоры. Это всегда производит впечатление на партийников. Академик говорил легко, почти играючи, но Василиса видела, как напряженны его плечи. Подготовка к проверке была гигантской игрой в шахматы, где нужно было не просто показать успехи, но и спрятать всё сырое, рискованное или слишком футуристическое, что могло бы напугать или вызвать ненужные вопросы у консервативного Молотова. Старший лейтенант кивнула, внося правки в маршрут на планшете. В этот момент рука мужчины, казалось бы случайно, легла ей на локоть, мягко направляя в сторону ответвления коридора. Прикосновение было мимолётным, но от него по коже Василисы пробежала тёплая волна. Она обратила внимание на учёного. Он не смотрел на неё, но в уголке его рта таилась едва уловимая усмешка — словно они делили какую-то маленькую, интимную тайну посреди всеобщей суеты. — Далее лаборатория профессора Лебедева, — Светлова продолжила, стараясь чтобы голос не дрогнул. — Именно туда мы и направляемся, — наконец обернулся Сеченов, и в его глазах мелькнул знакомый ей огонёк — тот самый, что зажигался, когда речь заходила о прорывных проектах. — Алексей Владимирович обещал показать нечто, что заставит забыть Молотова о помидорах. Если, конечно, его последний эксперимент не отправил половину оборудования в иное измерение. Академик сказал это с лёгкой усмешкой, но в его тоне сквозило огромное уважение. Василисе эта фамилия — Лебедев — была знакома по сводкам и отчётам, но не лично. Гений вычислительной техники, затворник, чьи идеи опережали время на десятилетия. «Один из членов когорты Димы. А значит он не только уважает его ум, но и доверяет», — подметила про себя старший лейтенант. Они миновали шлюз со сканированием сетчатки и вошли в зону, резко контрастирующую с вылизанным до блеска атриумом. Здесь пахло палёным металлом, шоколадом и крепким чаем. Стены были заставлены стеллажами, ломящимися от книг, деталей, макетов и непонятных приборов. В воздухе стоял негромкий, но насыщенный гул — словно само пространство было наполнено вычислительной мощью. И в центре этого творческо-технического хаоса, стоя на стремянке перед открытой панелью какого-то агрегата, похожего на гибрид радиолампового приёмника, ЭВМ и капитанского мостика из фантастического романа, был он. Профессор Алексей Владимирович Лебедев. Невысокий, чуть сутулый, в простом лабораторном халате, с взъерошенными седыми волосами. Он что-то бормотал себе под нос, вращая отверткой внутри прибора. — Алексей Владимирович! — голос Сеченова прозвучал громче, но тепло, с неизменным уважением. — Вы снова на передовой? Где же Ваши аспиранты? Лебедев обернулся и его лицо, с добрыми, умными глазами, скрытые под толстыми линзами очков, озарилось улыбкой. — А, Дмитрий! Аспиранты боятся подходить к «Элеоноре» ближе чем на пять метров. После вчерашнего инцидента с внеплановой перезагрузкой энергосети всего Комплекса. Говорят, у всех в крыле лампочки в настольных лампах на полдня погасли, — он слез со стремянки, потирая поясницу. — Пустяки, конечно. Просто маленький пробой на частоте… Ничего страшного. Сеченов вздохнул с тем выражением, с каким смотрят на шалости гениального ребёнка, со смесью праведного осуждения, снисходительности и щепоткой усталости. — Алексей Владимирович, познакомьтесь. Это старший лейтенант Светлова Василиса Андреевна. Отвечает за координацию безопасности на время проверки. Василиса Андреевна — Алексей Лебедев. Наше всё в вопросах, которые будут определять будущее кибернетики в течение двадцати лет, если не больше. Лебедев с интересом уставился на Василису, его взгляд был не оценивающим, а искренне любопытным. — Светлова… Светлова… — пробормотал он, продолжая смотреть на девушку и вдруг в его глазах сверкнуло узнавание. — А не Вы ли тот самый инженер, что прислал мне год назад тот самый любопытный расчёт по оптимизации алгоритма распознавания для систем слежения, в частности «Глаз»? Про отклонение в три процента из-за параллакса при движении носителя? Василиса застыла на месте. Она и правда, в порыве увлечения, когда только пришла на Предприятие, после первых полевых испытаний, которые проводил «Аргентум», отправила расчёт — в надежде на ответ. Но она его так и не получила, и забыла. — Я… да, товарищ профессор. Но я не думала, что Вы… — Что я лично читаю всю почту, что летит в мой отдел? — Лебедев рассмеялся. — Нет, конечно. Но фамилию запомнил. Красивое решение. Элегантное. Жаль, тогда не удалось внедрить — не было аппаратных мощностей. А теперь… теперь, может, и удастся. — Он посмотрел на Сеченова. — Она у Вас не только с оружием в руках стоять умеет, Дмитрий. У неё голова работает. Правильно работает, — сделал акцент на последней фразе учёный. Сеченов встретил её взгляд. В его глазах читалась не только профессиональная гордость, но и что-то глубоко личное, сокровенное. «Видишь?», — словно говорил его взгляд. Василиса почувствовала, как теплеет у неё внутри, и едва заметно улыбнулась ему в ответ. — Василиса Андреевна человек многогранный, — произнёс он вслух и в его голосе прозвучала лёгкая, чуть слышная нежность, которую мог уловить только очень внимательный слушатель. — Алексей Владимирович, покажите нам то, ради чего мы пришли. У нас мало времени. — Ах, да! «Элеонора»! — лицо Лебедева снова озарилось энтузиазмом. Он повёл их вглубь лаборатории, к массивному блоку, с которого свисали десятки разноцветных проводов. — Так я называю свою новую систему. Несколько иначе подошёл к архитектуре вычислителя. Пытаюсь научить её работать не только с бинарной логикой — «ноль» или «единица», — но и с вероятностями, с допущениями. Своего рода… тренировка интуиции для машины. Пока, конечно, в зачаточном состоянии. Хочу проверить можно ли научить машину «думать» как человек. Он щёлкнул несколькими тумблерами. Машина ожила. Замигали лампочки, зашумели вентиляторы. В центре блока зажёгся небольшой экран, на котором замелькали сложные последовательности символов. — Коллега Светлова, вопрос, — вдруг сказал Лебедев, поворачиваясь к Василисе. — Какой главный недостаток у современных вычислительных машин? Не считая их размеров, конечно. Василиса, пойманная врасплох, на секунду задумалась. Её техническое образование, дремавшее под слоем солдатских навыков, вдруг ожило. Она чувствовала на себе мягкий, ободряющий взгляд Сеченова. — Их определённость, — сказала она, найдя нужные слова. — Они ищут чёткий ответ там, где его может не быть. Жизнь — она часто в оттенках, в приблизительных вычислениях. Машина же оперирует абсолютами. Лебедев смотрел на неё с возрастающим восторгом. — Именно! — профессор даже похлопал в ладоши. — Абсолютно верно. И «Элеонора» — это попытка научить её думать, как мы. Научить видеть оттенки. Смотрите! Он ввёл несколько команд. На экране появилась классическая шахматная доска. — Простейшая модель. Но здесь «Элеанора» играет не для победы. Она играет, чтобы… понять. Противник — она сам. Одна её часть вычисляет оптимальные ходы. Другая — ищет неочевидные, те, что ведут к проигрышу, но учат чему-то новому. Она анализирует не только логику, но и её отсутствие. И… Внезапно экран погас. Весь блок издал печальный шипящий звук и замолк. В лаборатории пахло палёным пластиком. Наступила тишина. — …И иногда она от этого перегружается, — закончил Лебедев совершенно спокойно. — Ничего страшного. Часок отдохнёт, и снова в бой. Как видите, до восстания машин по Чапеку нам ещё далеко. Молотов может спать спокойно. Сеченов закрыл глаза, словно молясь о терпении, но тут же открыл их и посмотрел на Василису. В его взгляде читалось: «Ну что я говорил?» И в этот раз она не сдержала лёгкую, почти интимную улыбку, разделяя с ним эту смесь восхищения и лёгкого безумия, которое царило в лаборатории. Лебедев наблюдал за ними поверх очков, его глаза лукаво сощурились. — Знаете, Дмитрий, обычно Вы у меня тут долго не задерживаетесь, посмотрите на новые прототипы и уже бежите дальше, как будто за Вами погоня, — он добродушно улыбнулся. — А сегодня я аж полную экскурсию провёл. И даже демонстрацию, хоть и неудачную. Уж не присутствие ли нашего нового талантливого инженера так на Вас повлияло? Может, Вам её ко мне в отдел перевести? А - то она у Вас, я смотрю, и так и эдак работать умеет. Редкая универсальность. Сеченов фыркнул, но не стал отрицать. Василиса внутренне засмущалась, внешне сохраняя нейтральное выражения лица, она потупила взгляд, делая вид, что очень внимательно изучает потухший экран «Элеоноры». В этот момент из её планшета раздался мягкий, но настойчивый сигнал напоминания. Не тревога, а всего лишь оповещение из графика. «Запланированная встреча с профессором Орловой, главой биохимического крыла. Через 10 минут. Сектор 3-Дельта». Василиса посмотрела на Сеченова, показывая ему планшет. — Нам пора, Дмитрий Сергеевич. Профессор Орлова ждёт, чтобы утвердить финальный маршрут по её лабораториям. Сеченов кивнул, с лёгким сожалением оглядев лабораторию. — Да, конечно. Алексей Владимирович, как всегда, бесценно. Наведите, пожалуйста, тут порядок к первому апреля. Хотя бы по верхам. Чтобы Молотов не подумал, что мы тут на развалинах будущее строим. — Постараюсь, Дмитрий, постараюсь, — Лебедев уже махал паяльником, снова погружаясь в недра своего аппарата. — И помните, коллега Светлова! Оттенки! Мир не чёрно-белый! И присматривайте за нашим нетерпеливым гением! — добавил он, обращаясь уже к уходящим. «Какой ироничный совет для человека, чья жизнь сейчас делилась на опасность и безопасность», — подумала про себя старший лейтенант. — Обычно это он за мной присматривает, — негромко, почти шёпотом, парировала Василиса, выходя за дверь. Сеченов, шагая рядом, услышал это и коротко рассмеялся. Его пальцы снова легли на её локоть — на мгновение, легко и уверенно. — Это взаимный процесс, Василиса Андреевна. Взаимный. Их шаги затихли в коридоре, а профессор Лебедев, оставшись один, снова забрался на стремянку с довольной улыбкой. — Наконец - то, — пробормотал он себе под нос. — А - то уже заскучал без здоровых человеческих эмоций в этой куче железа. *Комплекс «Челомей». Кабинет Сеченова 16:30* Кабинет Сеченова напоминал штаб накануне решающего сражения. На стене висела крупномасштабная схема всего Предприятия, где флажками обозначались точки для обязательного, выборочного и, что важнее, запретного для посещения Молотовым визита. Василиса, сняв пиджак и закатав рукава блузки, стояла у карты. В руке — указка, в глазах — сосредоточенность стратега, анализирующего поле боя. — Если он настоит на посещении сектора высоких энергий в «Челомее», у нас проблема, — её голос был ровным, деловым. — Там до сих пор следы от перенастройки ускорителя после инцидента в прошлом месяце. Лучше предложить ему альтернативу — новый цех сборки полимерных корпусов. Там можно будет показать прототипы новых роботов, в относительно безопасной обстановке, да и про новую СПТ-3 не забыть упомянуть. Сеченов, сидя в кресле, наслаждением наблюдал, как ум девушки, отточенный на тактике и маскировке, работает в новой для неё сфере — политической интриги. — Верно. Но предлагать альтернативу нужно не прямо, — академик откинулся на спинку кресла, складывая руки домиком. — С Молотовым это срабатывает как красная тряпка на быка. Нужно мягко подвести куратора к мысли, что это его идея. Скажем, ненароком обронить при нем: «Жаль, конечно, что сектор высоких энергий сейчас находится в процессе модернизации оборудования… а вот на сборочном цехе как раз идут интереснейшие работы, но это, наверное, слишком приземлённо для такого ценителя фундаментальной науки, как Вы…». Василиса сморщила нос, явно испытывая физическую неприязнь к такой игре. — То есть нужно не решать проблему, а играть в эти… словесные шахматы? Лесть и манипуляции? — Именно так, — Сеченов устало усмехнулся. — Ты же на войне маскировала орудия? Здесь то же самое. Маскируем слабости и выставляем напоказ сильные стороны. Только в роли камуфляжа — слова. А в роли противника — не вражеский шпион, а хитрый, подозрительный старик с огромной властью. Мужчина подошёл к ней ближе, глядя на карту. — Смотри. Его главная цель — не оценить достижения, а найти ошибку. Нашу недоработку. Излишнюю, по его мнению, самостоятельность. Наша задача — не дать ему такого повода. Ни единого шанса. К тому же, я давно догадываюсь, что у него ко мне какая-то личная неприязнь. Да, мы не сходимся во мнениях, но это не должно мешать процветанию науки. «И куда же я вляпалась…», — сокрушалась Василиса, кивая на слова академика. Она ненавидела эту необходимость вести подобную игру, но доверие к его опыту и острая потребность защитить как Сеченова, так и Предприятие, в том виде, в котором оно есть, были сильнее. — Поняла. Лесть, отвлечение, контроль над информацией. Никакой прямой конфронтации. Светлова произнесла это с лёгкой гримасой недовольства, принимая правила новой, для неё, коварной игры. И в этот момент Сеченов поймал себя на мысли, которую не мог позволить себе озвучить вслух. Он был почти счастлив. Не из-за надвигающегося визита Молотова — это был кошмар. Не из-за необходимости лгать и изворачиваться — это претило его научной натуре. А потому что впервые за долгие, бесконечно напряжённые годы, он стоял здесь, на краю пропасти, не один. Раньше вся тяжесть этих решений, весь этот ядовитый груз политических игр давил только на его плечи. Сеченов нёс его в тишине своего кабинета, растворяясь в бессонных ночах за расчётами и в бесконечных, изматывающих дуэлях по правительственной связи. Да, рядом был Захаров, но в большинстве случаев их споры приводили лишь к тому, что каждый оставался при своём мнении и в итоге Дима принимал решения один. А теперь с ним была она. Василиса. С её острым, боевым умом, который схватывал суть проблемы быстрее иных профессионалов. С её яростной, неподдельной ненавистью ко всей этой мишуре, которая так созвучна была его собственным чувствам. С её абсолютной, непоколебимой преданностью — не ему лично, а делу, что было в тысячу раз ценнее. Академик смотрел, как старший лейтнант водит указкой по карте, как хмурит брови, выстраивая стратегию обороны, и чувствовал, как чудовищное напряжение последних дней чуть отступает. Оно не исчезало — нет, оно просто теперь распределялось на двоих. Мужчина мог опереться на её трезвый расчёт, на её инстинкты, отточенные не в кабинетах, а в реальных столкновениях. Он подошёл к ней ближе, глядя на карту, и его плечо почти касалось её плеча. И в этот самый момент, когда Василиса уже открыла рот, чтобы задать уточняющий вопрос, дверь кабинета резко распахнулась, без стука, впуская в их хрупкий мирок, суровую реальность, в лице Захарова и Тереховой. Профессор вошёл с театральным вздохом, его здоровая рука энергично жестикулировала, а перевязанная была бережно прижата к груди. Кристина шла за ним, на её лице читалось лёгкое раздражение. — Харитон Радеонович, стучать же нужно перед тем как зайти. Вы же в кабинет начальства всё же входите, — пожурила мужчину Терехова, с лёгким укором глядя на Сеченова, словно ища у него поддержки в этом вечном противостоянии с неуправляемым учёным. — Я уже привык, что для профессора Захарова, мой кабинет — это проходной двор. Сколько слов было сказано и всё впустую, — с деланной досадой в голосе произнёс академик, отходя от карты, тем самым заслонив собой Василису, давая ей возможность спокойно надеть пиджак и привести себя в порядок. — Экономия времени, Дима, экономия времени, — отмахнулся Харитон, вальяжно развалившись в кресле для посетителей, как у себя дома. — К тому же, я принёс тебе свежий отчёт по моему крылу. Всё вылизано до блеска. Даже пылинкам приказано лежать строго по линеечке. Готов к встрече нашего партийного клерка лично, — профессор швырнул на стол пухлую папку. — Это обнадёживает, — сухо заметил Сеченов, даже не глядя на документы. Его взгляд скользнул с Захарова на Терехову. — Кристина Викторовна, как самочувствие после инцидента? Никаких последствий? — Да всё прекрасно, Дмитрий Сергеевич, — Терехова чуть покраснела, стараясь не смотреть на Захарова. — Чувствую себя как новенькая. Готова к работе. — «Прекрасно», — фыркнул Захаров, катая в здоровой руке карандаш, валявшийся на столе. — Готова, конечно. Готова к новым подвигам во имя науки. Следующий эксперимент с побегами, я слышал, планирует провести на себе. Без страховки. Для чистоты опыта, — его голос был напитан привычным едким сарказмом, но в нём, для тех, кто знал его хорошо, слышалась спрятанная тревога. — Харитон, хватит, — мягко, но твёрдо остановила его Терехова. — Мы же договорились. Захаров замолчал, сжав губы, и уставился в окно. Сеченов наблюдал за этой немой сценой, понимая, что дело не в отчёте. Он обменялся со Светловой быстрым взглядом. — Василиса Андреевна, Кристина Викторовна, не хотите ли пройти в комнату отдыха? Лидия Марковна, из буфета, кажется, оставила там тот самый яблочный пирог, что вы так хвалили. Обсудите что-нибудь отвлечённое. А мы с Харитоном Радеоновичем тут пробежимся по его отчётам. И закройте, пожалуйста, кабинет, чтобы нас никто не беспокоил. Сова кивнула и жестом пригласила Кристину выйти. Та, с облегчением на лице, последовала за ней. Когда дверь закрылась, в кабинете повисла тишина. Захаров перестал вертеть карандаш и по-прежнему смотрел в окно. — Ну? — первым нарушил молчание Сеченов. — Что на самом деле случилось, Харитон? — Да ничего не случилось! — тот резко обернулся, и маска сарказма наконец сползла, обнажив усталое, измождённое лицо. — Всё то же самое. Эта дура… — он спохватился и мотнул головой, — Кристина… она ходит по лаборатории с таким видом, будто стеклянный шар на голове несёт. Боится чихнуть лишний раз, чтобы у Молотова не было повода для инициации расследования. А я на неё смотрю и, — он беспомощно развёл здоровой рукой. — Чёрт, Дима, я не могу так работать. Он встал, прошёлся по кабинету. — И этот проклятый инцидент… Да, он был три недели назад! Да, всё обошлось! Но я до сих пор во сне вижу, как она лежит бледная на полу лаборатории. И теперь каждый раз, когда она задумывается, я жду, что она снова решит проявить «инициативу». Как мне с этим работать? Как мне сосредоточиться на исследованиях, когда единственное, о чём я могу думать — это как бы она чего не натворила снова? Сеченов молча слушал, не перебивая. Он смотрел на друга, на его сведённые от бессилия плечи, и видел в нём собственное отражение. Не учёного-гения, а запутавшегося, уставшего человека. Мужчина тяжело вздохнул, отвёл взгляд и потянулся к неприметной, но массивной тумбе из тёмного дерева, стоявшей в углу кабинета рядом с книжными стеллажами. Ловким движением он нажал на скрытую пружину — дверца с тихим щелчком отъехала в сторону, открывая встроенный мини-бар. Внутри стояло несколько хрустальных графинов и стройный ряд бутылок с тёмно-янтарной жидкостью. — Не знаю, Харитон. Сам задаюсь подобными вопросами, — голос академика прозвучал тихо и устало, пока он доставал два бокала и наливал в них коньяк, густой и ароматный. Справившись с этой задачей, Сеченов протянул один Захарову, жестом предлагая присесть, а второй оставил себе, небрежно опершись о край стола. — Каждый раз, когда Василиса выходит из поля моего зрения, я прокручиваю в голове тот пожар. Взгляд, полный ужаса, когда она узнала Соболевых. И понимаю, что это моя вина. А единственное, что я могу сделать — это оградить её от них. Но это всё жалкие, никчёмные меры, ведь назад дороги нет. Он сделал большой глоток, чуть поморщившись от крепости, но тепло, разлившееся по груди, было кстати. — Ты спрашиваешь, как работать? Да никак, Харитон. Не работать. Терпеть. Сжимать зубы и делать вид, что всё под контролем. Потому что альтернатива — сойти с ума. Или запереть их обеих в сейфе, да, — Сеченов горько усмехнулся, глядя на золотистую жидкость в бокале. — Только сейф нужен побольше. Размером с весь этот чёртов «Челомей». Захаров молча принял бокал, покрутил его в руке, втягивая аромат, и наконец отпил. Его собственное напряжение понемногу начало спадать, уступая место странному облегчению. — Поэтому мой тебе совет, — Дима допил свой коньяк и снова подошёл к бару, чтобы налить ещё. — Держись ближе. Не как начальник, а как ты сам. Скажи ей, что ты сходишь с ума от беспокойства. Не читай нотаций. Признайся, что боишься. Возможно, так она поймёт тебя лучше, — он чокнулся с его бокалом. — По крайней мере, я на это надеюсь. Захаров сделал ещё глоток и на его лице наконец появилось нечто, напоминающее нормальную, уставшую улыбку. — Ты сам - то хоть следуешь данному совету? — Пытаюсь, но, как видишь, получается паршиво, — усмехнулся глава Предприятия. — Гениально. Два величайших ума нашего времени собираются вместе, чтобы признаться друг другу в собственной беспомощности перед женщинами. Молотов бы оценил. Разорвал бы нас на атомы, дезинтегрировал, — в своей саркастичной манере съязвил Захаров. — Пусть попробует, — Сеченов хмыкнул, чувствуя, как коньяк разогревает холодный комок тревоги в груди. — Сначала пусть со своими женщинами разберётся. А теперь давай по делу. Говори, какие у тебя реальные дыры в твоём отчёте из-за её выходки. Справимся. Не в первый раз. — Ладно. Только, чур, без нотаций. И дай ещё коньяку. Эту проверку Молотова не пережить на трезвую голову. *В то же время, комната отдыха* Дверь в небольшую уютную комнату отдыха закрылась, отсекая напряжённую атмосферу кабинета. Воздух здесь пахнул свежезаваренным чаем с травами и сладковатой выпечкой. На низком столике действительно стоял початый яблочный пирог, а у стены безмолвно трудился «Лаборант», наливая воду в массивный титан. — Фух, выдохнули, — выдохнула Кристина, первая нарушая тишину. Она опустилась на диван с видимым облегчением. — Кажется, он сегодня съел кого-то на завтрак. Совсем с катушек слетел. Я думала он уже успокоился. Василиса молча налила чай в две фарфоровые чашки и протянула одну подруге. — С рассудком у него всё в порядке. Просто он напуган, — поправила она подругу, наливая ароматный чай. — И как я заметила, когда Харитон Радеонович боится, он сразу надевает маску циника и начинает всех ранить словами. Как дикобраз иголками. Его защитный механизм. — Напуганный? — Кристина фыркнула, но в её глазах мелькнула надежда. — Он сегодня чуть не снёс мне голову из-за перевязки! Хотя её вообще Филатова делала! Девушка выпалила это с такой обидой, что Василиса тут же подняла на неё взгляд. Кристина поймала этот взгляд и смущённо отвела глаза, сделав глоток чая. — Ага, — протянула Василиса с лёгкой, понимающей улыбкой. — Ясно. Дело не в перевязке, а том, кто её делал. Филатова Лариса Андреевна? Девушка с фиолетовыми волосами и высокомерным взглядом? — Ты её знаешь? — удивилась Кристина. — Сталкивалась. Приходила на прошлой неделе к Дмитрию Сергеевичу, «проконсультироваться». Так в рот ему заглядывала и восхваляла каждое сказанное им предложение, что слушать было противно, а смотреть тем более. Её восхищение выглядело скорее комедией, чем искренним интересом. На меня же она смотрела, словно я пыль на его ботинках. Пришлось мягко намекнуть с кем она имеет дело, — Светлова произнесла это спокойно, но в её голосе слышалась сталь. Терехова снова хмыкнула, но на этот раз с одобрением. — Вот! А он с ней так мило беседовал! И на перевязку её позвал, а не меня! Хотя я всё равно пришла, посмотреть… — она снова смутилась, поняв, что выдала себя с головой. — Ревнуешь? — мягко спросила Василиса, отламывая кусочек яблочного пирога. Кристина покраснела как рак и уткнулась в свой чай. — Да ну, что ты… Просто… несправедливо. Я всё время с ним возилась, а тут она такая… появилась. — Не переживай, — успокоила её Василиса. — Судя по тому, как он только что орал именно на тебя, а не вспоминал Филатову, его её «милая беседа» волнует гораздо меньше, чем твоё присутствие. Он на тебя обращает внимание. Даже такое… своеобразное. — Обращает, — фыркнула учёная. — Ещё как обращает. Знаешь, что на этой неделе устроил? Из-за подготовки к проверке пропала часть старых документов по нашему отделу из архива Павлова. Пришлось с нуля восстанавливать кучу формуляров. Я две ночи не спала! А потом эти бумаги нашли в подсобке уборщиков, все в каких-то странных бурых пятнах, будто чай на них лили… Или не чай. Мерзость просто. Пришлось переделывать. Он, конечно, опять кричал про халатность. Хотя это явно чья-то гадость. Василиса нахмурилась. Пропажа документов именно по отделу Захарова. Слишком уж избирательно. — Странно, — заметила она. — Очень странно. Но раз нашли… хоть и в таком виде… Наверное, правда, чья-то неудачная шутка. У Харитона Радеоновича достаточно недоброжелателей, — Сова сделала вид, что соглашается, но в голове уже щёлкнул тревожный флажок. — Ну да, — вздохнула Кристина. — В общем, сплошной стресс. А он сегодня вдруг подходит и своим низким баритоном заявляет: «Терехова, раз уж вы так рвётесь меня лечить, приглашаю Вас в ресторан. В благодарность за испорченные нервные клетки». Представляешь? Как будто одолжение делает! Василиса смотрела на подругу, на её алое лицо и глаза, сиявшие, несмотря на всё возмущение. Она знала, что дело не только в «благодарности». Знала о той боли, что скрывалась за этой грубой оболочкой. И о том, что девушка, сама того не ведая, эту боль будоражила. — Ну, знаешь… — Василиса сделала невинное лицо. — Для простой «благодарности за перевязки» это как-то даже слишком пафосно. Ресторан… Звучит подозрительно романтично для нашего профессора. Кристина зарделась ещё сильнее. — Вась, перестань! Никакой романтики! Он же… он же Захаров! — Именно поэтому это и интересно, — загадочно улыбнулась Василиса. — Ну что, пойдёшь? — А что мне остаётся? — попыталась съехидничать Кристина, но снова выдала себя счастливым блеском в глазах. — Отказываться? Он меня живьём сожрёт за нерадивость. Придётся идти, — она замолчала, ковыряя вилкой крошки пирога. — Слушай, а… а не зайти ли тебе ко мне сегодня? Поможешь выбрать, что надеть? Твой вкус мне всегда нравился. Василиса немного удивилась, но тут же кивнула. — Конечно, помогу. Приду. Только обещай, никаких рюшечек и бантиков. С Харитоном Радеоновичем это не пройдёт. — Обещаю! — лицо Кристины просияло. — Спасибо! Я… Дверь в комнату отдыха резко распахнулась. На пороге стояла она. Анжелика Хамовская была одета с подчёркнутой, почти вызывающей элегантностью, резко контрастировавшей с простой служебной обстановкой. На ней было идеально сидящее облегающее платье-футляр глубокого вишнёвого цвета, подчёркивавшее каждую линию её стройной фигуры. На ногах — лодочки на высоких, невероятно тонких каблуках, которые издавали противный цокающий звук при её появлении. Лёгкий шёлковый шарф, брошенный небрежно на плечи, и идеально уложенная волна каштановых волос завершали образ женщины, явно направлявшейся не в лабораторию, а на светский раут. Единственным намёком на её профессию был плотный картонный конверт с отчётом в её ухоженной руке с безупречным маникюром. Женщина замерла, её взгляд — надменный и оценивающий — медленно проплыл по уютному интерьеру, по пирогу на столе и, наконец, с презрительным любопытством остановился на двух девушках. — А, Светлова. И Терехова. Какая милая картина, — её голос прозвучал приторно-сладко, как всегда. Она сделала шаг вперёд, и её каблуки отчётливо цокнули по полу. — Не подскажете, где найти Дмитрия Сергеевича? Его кабинет заперт, а вопрос не терпит отлагательств. Василиса, не меняя выражения лица, медленно поставила свою чашку. Всё её тело мгновенно напряглось, как у кошки при виде незваного гостя. — Товарищ Сеченов занят. Он оставил строгий приказ его не беспокоить, — голос старшего лейтенанта прозвучал ровно, холодно и безапелляционно, как зачитанный устав. — По всем вопросам вам следует обращаться к руководству комплекса «Челомей». Хамовская лишь томно взмахнула рукой с конвертом, словно демонстрируя его как пропуск в высшее общество. — О, это мило. Но мой вопрос как раз к нему. Отчёт по моей лаборатории для проверки Молотовым. Дело крайней важности, а Владимир Николаевич, глава Комплекса, увяз в совещании. Решила не ждать, — женщина бросила многозначительный взгляд на закрытую дверь кабинета, её губы тронула лёгкая, язвительная улыбка. — Он там не один, если я правильно понимаю? С Захаровым? Опять тушат последствия его очередного «творческого порыва»? Кристина, сидевшая на диване, съёжилась. Её пальцы сжали край сиденья, а на лице застыла смесь страха и возмущения. Она ненавидела эти намёки в адрес Харитона, но её собственный скромный вид и возраст заставляли её чувствовать себя особенно уязвимо перед этой ослепляющей, ядовитой роскошью. — Профессор Захаров и академик Сеченов решают оперативные вопросы, — голос Светловой стал ещё твёрже, почти стальным. Она намеренно осталась сидеть, всем своим видом показывая, что не готова подниматься и суетиться из-за этого визита. — Которые, уверяю Вас, по важности многократно превосходят необходимость личной доставки отчёта, не предусмотренного инструкциями. Вы можете дождаться товарища Челомея или его заместителя. Либо оставить папку мне. — Порядок инструкции, милочка, — Хамовская ядовито усмехнулась, сделав ещё шаг вглубь комнаты. Её взгляд скользнул по чайнику, простому пирогу, по немаркой одежде Василисы, и в её глазах читалось нескрываемое презрение ко всей этой «домашности» и бедности. — Иногда нужно проявлять инициативу. Особенно когда от этого зависит будущее проектов всего Предприятия. Или Вы предпочитаете, чтобы из-за чьей-то бумажной волокиты Молотов остался недоволен? Дмитрий Сергеевич точно оценит мою… дотошность. «И как тебя Владимир Николаевич с Димой терпят - то, а?» — вскипала мысленно Сова. Василиса медленно поднялась с кресла. Она была ниже Хамовской, особенно в её каблуках, но прямая спина девушки и холодный, не моргающий взгляд голубых глаз, заставили Анжелику инстинктивно отступить на полшага. — Товарищ Хамовская, — заговорила Светлова тихо, но так, что каждое слово падало, как льдинка. — Я сказала Вам: академик Сеченов занят. Попросил его не беспокоить. Вы либо оставляете отчёт там, где положено по инструкции, которую Вы почему-то считаете возможным игнорировать, либо возвращаетесь к своим обязанностям и ждёте, когда начальство комплекса соизволит Вас принять. У меня нет ни полномочий, ни, что важнее, желания нарушать прямое распоряжение моего руководителя ради Вашего внезапного порыва. Всё понятно? В комнате повисла тяжёлая, звенящая тишина. Даже «Лаборант» замер, прекратив протирать чистые чашки. Кристина скрестила руки на груди и натянуто улыбнулась, слушая эту разодетую женщину. «Мымра размалёванная, посмотри-ка на неё. Дальше своих крашенных огромных ресниц вообще ничего не видит», — подумала про себя лаборантка, коротко поглядывая на Васю. Она заметила, как напрягся взгляд и лицо подруги, тем самым выражая скрытое недовольство в сторону Хамовской. Терехова затаила дыхание, смотря на Василису с нескрываемым восхищением. Лицо Хамовской исказила гримаса злобы. Сладкая маска окончательно сползла, обнажив истинное лицо — обиженное и злобное. Её идеальный макияж не мог скрыть лёгкую дрожь у уголков губ. — Я прекрасно понимаю, — прошипела она. — Отлично понимаю. Некоторые здесь мнят себя незаменимыми привратницами, решающими, кто достоин пройти к светилу. Хорошо же Вам должно быть в этой роли, Светлова. Убогая, но властная. Женщина резко развернулась, её каблуки громко застучали по полу. — Передам отчёт товарищу Челомею. И обязательно упомяну в рапорте о препятствовании оперативной работе. Удачи Вам «охранять» его покой, — она бросила этот последний камень уже из коридора, прежде чем хлопнуть дверь. Наступила тишина, на этот раз нервная и густая. Кристина выдохнула, наблюдая за этой словестной перепалкой, она даже не заметила, как задержала дыхание. — Вась… Да ты просто кремень! Как ты с ней так разговариваешь? Она же после этого начнёт палки в колёса вставлять! Сова медленно опустилась в кресло. Её руки слегка дрожали от выброса адреналина, но лицо оставалось спокойным. — Пусть пытается. У неё для этого не так уж много возможностей. А нарушать распоряжение академика я никому не позволю. Особенно такой… — она поискала подходящее слово, — прилипале. Ты не представляешь сколько таких «кадров» пытаются попасть к Сеченову перед проверкой, по разным причинам. И если я буду боятся каждого из них, то мы за месяц к ней не подготовимся, — выдохнула Светлова и сделала глоток уже остывшего чая. — Тц. Кошка дранная эта Хамовская. Ничего, мы у нас в Томске и не таких куриц обламывали, — в сердцах выпалила Терехова, чтобы приободрить подругу. И в ответ Василиса устало рассмеялась. Кристина посмотрела на подругу и после добавила. — Конечно этим я не горжусь. Но была одна такая подобная…фифа общипанная, которая захотела увести моего ухажера ещё со школы. Да и хвостом так вертела. Ну я ей один раз сказала, второй. При чём разговаривала с ней нормально. А потом, как она мне сказанула: «Вообще-то, я удивляюсь, что Гриша выбрал такую заморашку и недалекую как ты», — лаборантка промолчала и после пожала плечами. — Ну я не сдержалась и дала ей в нос. Потом меня чуть не отчислили, но хорошо, что одноклассники заступились. А - то этот Гриша, как тютя - вятя сидел и молчал. — Тогда надо предупредить Филатову, что ещё несколько необдуманных взглядов в сторону Захарова и она лишится пары зубов, — не переставая смеяться, ответила Светлова, уже полностью отпуская ситуацию с Хамовской. *Лаборатория Сеченова. 22:17* Возвращаясь от Кристины на базу, Василиса вспомнила, что хотела взять часть отчёт с комплексов для анализа. Она будет сопровождать Диму во время приезда Молотова с комиссией и нужно быть подкованной в научной базе, чтобы быстро ориентироваться и занять паузу при случае. Поэтому девушка шла по пустынному вечернему коридору комплекса и ловила себя на мысли, что впервые за день мышцы плеч не были зажаты в тугой узел. Мир ненадолго сузился до размера уютной квартиры подруги с чаем, платьями и неожиданными откровениями, и это было бальзамом на душу. Вдруг тень, отделившаяся от проема личной лаборатории академика, заставила её вздрогнуть — не от испуга, а от неожиданности. Сеченов стоял, опершись о косяк, без пиджака, в жилете, с закатанными рукавами. На скулах лежала тень усталости, но глаза горели знакомой ей научной сосредоточенностью. — Василиса. Я искал тебя, — его голос звучал тихо, без единой нотки официоза. — Пришла в голову одна навязчивая идея по поводу того манипулятора. Не даёт покоя. Поможешь? — Прямо сейчас? — уточнила Сова, хотя ответ был уже в её глазах. Усталость куда-то ушла, её сменило любопытство. — Пока мы не погрязли по уши в молотовской бутафории. И пока я не передумал подвергать тебя, хоть и гипотетическому, риску снова, — мужчина шагнул назад, пропуская девушку в лабораторию. — Я изучил отчёт Челомея. Твоё решение вручную сбросить питание было единственно верным. Но система не должна была довести до этого. Я хочу это исправить. С тобой. Она переступила порог, и мир за спиной исчез. Остались только они, приглушённый свет над рабочим столом, запах припоя, кофе и его одеколона. На столе лежал разобранный манипулятор, похожий на хитроумное ювелирное изделие. — Я проанализировал архитектуру системы охлаждения, — академик подошёл к столу, его пальцы легли на плату, не касаясь, лишь очерчивая контуры. — Челомей гениален, но он мыслит линейно. Его дублирующий контур — это просто клон основного. Он не учитывает психофизиологический фактор. В момент пиковой концентрации, когда мозг оператора выдаёт максимальный импульс, этот буфер захлёбывается. Возникает задержка, избыточная нагрузка — и перегрев. Особенно во время использования лазера. Сеченов говорил быстро, увлечённо, и она слушала, мысленно прокручивая его слова, сверяя с тем, что чувствовала тогда. — Ты предлагаешь изменить не схему, а принцип, — уточнила она, подходя ближе. Её инженерное прошлое просыпалось, требуя деталей. — Сделать ответ системы не реактивным, а опережающим? Чтобы программное обеспечение заранее моделировало действия пользователя? — Именно! — в его глазах вспыхнул восторг, потому что она поняла с полуслова. — Чтобы охлаждение реагировало не на команду «работай», а на само намерение её отдать. Нейро-интерфейс манипулятора должен предугадывать. Вот, смотри… Он взял её за локоть и подвёл к микроскопу. Под линзой лежал крошечный кристалл, испещрённый золотыми дорожками. — Новый полимерный проводник. Высокая ёмкость, почти нулевое сопротивление. Он должен стать тем самым буфером. Но мне нужна не просто обратная связь, Василиса. Мне нужны твои субъективные ощущения. Что ты чувствовала в тот момент, до того, как пошёл жар? Малейший нюанс. Не как оператор, а как инженер. И как человек. Она закрыла глаза, отсекая всё лишнее. Воспоминание было ярким: запах гари, нарастающая боль. — Сначала… не боль, а высокочастотная вибрация. Где-то здесь, — она провела пальцем по собственному предплечью чуть выше перчатки. — Как будто звенит камертон, встроенный в кость. Потом — ощущение крошечных игл, тысячи точечных уколов. И только потом — волна жара. Академик замер. Его взгляд стал остекленевшим, он ушёл в себя, прокручивая её слова через призму своих знаний. — Вибрация… Иглы… — пробормотал он. — Так. Это не перегрев чипа. Это обратная связь. Система не отводит избыточный потенциал, а накапливает его и возвращает тебе же, создавая ненужную нагрузку в довесок к уже имеющийся! Василиса, это… это ключ! Он посмотрел на неё с таким восхищением, таким немым «ты это поняла?», что у неё ёкнуло внутри. Не от лести, а от признания. — Давай проверим, — предложила она уже сама, с лёгкой улыбкой. — Нужно экранировать цепи обратной связи, подать ток через твой новый проводник и снять осциллограммы. Я буду твоим живым осциллографом. В ответ мужчина кивнул и тихо рассмеялся. Следующие полчаса слились в один танец вокруг стола. Он работал с паяльником и пинцетом с хирургической точностью, она ассистировала — подавала инструменты, считывала показания, комментировала малейшие изменения в ощущениях, когда он поочерёдно подключал тестовые модули к её руке через временные датчики. Они говорили на одном языке. — Так. Включаю, — его пальцы щёлкнули микропереключателем. Тишину разрезал ровный, едва слышный гул. Ни вибрации, ни иголок. Только лёгкая, рассеивающая прохлада, окутывающая руку. — Никакого дискомфорта? — переспросил он, всматриваясь в её лицо, ловя каждую микроскопическую гримасу. — Понятно, что для точного ответа нужно провести повторный тест с нагрузкой в полевых условиях, но всё же. — Никакого. Только… — она искала слово, — только тишина. Нервная. Как будто наконец-то выключили надоедливый, фоновый гул, который ты не замечал, но который мешал сосредоточиться. Сеченов выдохнул. Он отключил питание, отложил паяльник и облокотился о стол, смотря на неё. В его позе читалась не усталость, а глубокое, почти физическое удовлетворение. — Получилось, — произнёс он тихо, почти шёпотом. — Мы это сделали. — Мы? — уточнила она, всё ещё чувствуя призрачную прохладу на коже. — Да, Василиса. Мы. Без твоего инженерного чутья и твоей способности чувствовать систему я бы блуждал в трёх соснах ещё неделю, — мужчина выпрямился и посмотрел на неё. В его глазах светилось не только удовлетворение от решённой задачи, но и что-то большее, тёплое и беззащитное. И тогда он сделал это. Не думая, повинуясь порыву, который оказался сильнее всех его расчётов. Он просто шагнул вперёд и обнял её. Это было не страстное объятие, а скорее сдавленное, почти неловкое — объятие человека, который давно разучился это делать. Он будто искал в ней опору, подтверждение, что этот миг реален. Его рука легла на её спину, пальцы слегка вцепились в ткань её блузки. Василиса замерла на мгновение, её тело инстинктивно напряглось от неожиданности. Но тепло его тела и запах одеколона был таким знакомым, что напряжение ушло. Она не отстранилась. Расслабив плечи девушка опустила голову ему на грудь. Руку неловко легли на спину мужчины, чуть выше поясницы, а лоб девушки коснулся ворота его жилета. Дима не говорил ничего. Просто держал её, и его дыхание было ровным и тёплым у её виска. Сова чувствовала, как бьётся его сердце — часто и громко, выдавая его собственное волнение. Через несколько секунд, показавшихся вечностью, мужчина отпустил её, сделав шаг назад, словно слегка смущённый собственной импульсивностью. Его руки разомкнулись, но его взгляд по-прежнему держал её, не отпуская. — Прости, я… — он начал было, но она мягко перебила. — Не надо, Дима. Всё в порядке. Она не стала ничего добавлять. Не стала усложнять. Они просто стояли друг напротив друга в тишине, и этого было достаточно. Потом академик выдохнул, и лёгкая улыбка тронула его губы. — Идём. Провожу тебя. Он погасил свет в лаборатории, и они вышли в пустой коридор.