Призрачное отражение

      Подсвечники покрывал толстый слой пыли, паутина свисала с потолка словно серебристые занавеси, а воздух пах плесенью и одиночеством. Когда они проходили мимо вешалки для зонтов, сделанной из обрубленной ноги тролля, Ева неловко задела ее, и по дому прокатился грохот, усиленный тишиной и пустотой комнат. Весь дом вздрогнул от их вторжения.              В ту же секунду из ниши, мимо которой они только что прошли, раздался резкий, громкий вопль, от которого кровь застыла в жилах:              — Кто бродит в моем доме?! Воры! Предатели! Осквернители благородного и древнейшего дома Блэков! — голос был женским, но искаженным до неузнаваемости яростью и безумием, настолько пронзительным, что мог бы разбить стекло.              Ева вздрогнула, развернувшись на каблуках с палочкой наготове. Напротив входа в гостиную висел огромный портрет. С холста на них смотрела пожилая женщина с бледным лицом и яростно горящими глазами. Ее седые волосы были собраны в строгий пучок, а каждая черта ее лица выражала презрение и гнев.              — Вальбурга, — прошептала Ева, не веря своим глазам. Это лицо она помнила по ритуалу призыва. А в ее последующих видениях оно было совсем другим — молодым, с холодной, аристократической красотой, полным достоинства и гордости.              Эта же Вальбурга ничем не напоминала элегантную, надменную аристократку из ее снов. Перекошенный в крике рот, вздувшиеся вены на шее — женщина на портрете казалась безумной, словно долгие годы одиночества и горя исказили не только ее разум, но и сам портрет, на котором она была изображена.              — Поганые полукровки! Гнусные предатели рода! Вон из моего дома! — продолжала неистовствовать Вальбурга, брызгая слюной. Ее глаза следили за каждым их движением, и она наверняка испепелила бы их взглядом, будь у нее такая возможность. — Как смеете вы осквернять дом моих предков своим присутствием! Мерзость! Позор чистокровных!              Том выхватил палочку.              — Силенцио! — заклинание ударило в холст с силой, от которой портрет дрогнул.              Крики оборвались, хотя рот Вальбурги продолжал беззвучно открываться и закрываться, а глаза лихорадочно вращались в орбитах, словно она все еще пыталась проклясть их, даже лишившись голоса. Ее руки сжимались и разжимались, царапая край полотна.              — Впечатляющий прием, — сухо заметил Том, опуская палочку. — Она всегда умела создать атмосферу.              — Я не понимаю, — Ева не могла оторвать взгляд от портрета. — Это та самая Вальбурга, с которой я говорила? Она выглядит…              — Безумной? — Том пожал плечами. — К концу жизни она утратила рассудок. Потеряла мужа и обоих сыновей — один в тюрьме, другой исчез. Дом угасающего рода, последняя хранительница которого сошла с ума от горя, — в его голосе слышалась странная смесь презрения и сочувствия, словно он одновременно осуждал слабость Вальбурги и понимал ее утрату.              Том перевел взгляд на портрет, его лицо на мгновение смягчилось, словно он видел что-то за пределами безумия, изображенного на холсте.              — Вальбурга Блэк была одной из самых ярких ведьм своего поколения, — в его голосе сквозило уважение, которое Ева редко слышала от него. — Умная, расчетливая, преданная чистоте крови до фанатизма. В юности у нее была возможность стать великой, но она выбрала брак и семью, — он помолчал, его взгляд стал задумчивым. — Иногда традиции разрушают лучших из нас, сковывают их, как цепи, не давая раскрыться полному потенциалу.              Прежде чем Ева успела осмыслить его речь, он уже двинулся дальше в глубь дома.              — Нам нужна гостиная или кабинет, — сказал он, поднимая палочку выше, чтобы осветить коридор перед ними. — Музыкальная шкатулка должна быть там. Блэки хранили семейные реликвии в местах, где могли ими наслаждаться каждый день, а не прятали в сейфах.              Том двигался по дому с необъяснимой уверенностью. Он ни разу не замедлил шаг, не помедлил на развилке коридоров, не задумался о направлении. Как будто бывал здесь раньше, знал каждый поворот, каждую дверь. Ева отметила эту странность, добавляя еще один пункт к растущему списку вопросов об этом человеке.              — Том, — она нагнала его у подножия широкой лестницы. Та была выполнена из темного дерева, каждая ступень украшена замысловатой резьбой. — Ты так хорошо знаешь расположение комнат. Ты бывал здесь раньше? Вы с Вальбургой были дружны?              Он обернулся, и в тусклом свете палочек его лицо показалось бледнее обычного, с резкими тенями под скулами и глазами.              — Это классическая планировка викторианской эпохи, — ответил он небрежно. — Парадная лестница, гостиная слева от холла, столовая справа, библиотека на втором этаже.              Он говорил уверенно, его объяснение звучало разумно, но Ева не могла отделаться от ощущения, что он недоговаривает. Во сне она видела его в этом доме, с Вальбургой, однако делиться деталями своего прошлого ему явно не хотелось.              Они поднялись по лестнице, ступени которой жалобно поскрипывали под их весом, словно протестовали против вторжения живых в дом, ставший царством пыли и забвения. На стенах лестничного пролета Ева заметила жуткое украшение — ряд сморщенных голов домовых эльфов, закрепленных на деревянных подставках. Они были усохшими, кожа натянута на черепа как пергамент, а тусклые глаза будто бы следили за непрошеными гостями.              — Мерзкий обычай, — пробормотала она, отводя взгляд от этой макабрической выставки, которая вызывала у нее одновременно профессиональный интерес и человеческое отвращение.              — Традиция, — отозвался Том нейтральным голосом. — Считается, что домовик, верно служивший при жизни, продолжает охранять дом после смерти. Своего рода почесть за службу, хотя, должен признать, несколько… архаичная.              Его тон подразумевал, что он не одобряет этот обычай, но и не осуждает его — просто принимает как часть культуры, которая когда-то имела смысл в своем контексте. Он остановился перед массивной дверью из темного дерева на втором этаже. Резная ручка изображала свернувшуюся кольцами змею, ее глаза были инкрустированы крошечными изумрудами, которые мерцали собственным светом.              — Кабинет Ориона Блэка, — Том провел палочкой вдоль двери, проверяя защитные чары. — Здесь могут быть ловушки. Стой позади, — в его голосе звучало беспокойство, которое могло бы тронуть Еву, не знай она, что то продиктовано практическими соображениями — он все еще нуждался в ней.              Ева послушно отступила, наблюдая, как Том бормочет заклинания и водит палочкой над дверной ручкой. Серебристые нити окутали змею, проникая в механизм замка. Ева ощущала отголоски магии, пульсирующей в стенах — не злой, но настороженной, готовой защищать свое.              Наконец, что-то щелкнуло, и дверь медленно открылась, словно неохотно пропуская их в святилище последнего главы дома Блэков. Они вошли в просторный кабинет, оформленный с суровой элегантностью. В центре комнаты располагался внушительный письменный стол из черного дуба, покрытый зеленым сукном. Столешница была инкрустирована созвездиями из серебра и перламутра.              Вдоль стен тянулись книжные шкафы, между ними стояли стеклянные витрины с коллекцией магических артефактов: древние амулеты, церемониальные кинжалы с рукоятями из драгоценных металлов, хрустальные шары, наполненные странным мерцающим туманом.              — Начни отсюда, — Том указал на секретер у дальней стены — из красного дерева с десятками маленьких ящичков и отделений. — Орион хранил личные артефакты отдельно от общей коллекции. А я займусь столом. Наверняка в нем есть потайные отделения, где он держал самые важные документы и ценности.              В его голосе звучало нетерпение, смешанное с почти что восхищением, словно он был охотником за сокровищами, наконец дорвавшимся до легендарной пещеры с золотом. Эта сторона Тома удивила Еву — обычно он был сдержан и расчетлив, но сейчас в нем проглядывало что-то от мальчишки, взволнованного исследованием запретного места.              Ева подошла к старинному секретеру, осторожно провела рукой по полированной поверхности. Она чувствовала легкое покалывание магии, но ничего враждебного или опасного. Осторожно открыла верхнюю крышку. В одном из ящиков она нашла семейные фотографии: Орион на охоте с соколом на руке; маленькие мальчики на своих первых метлах; молодая Вальбурга в бальном платье, еще не тронутая безумием, с холодной, аристократической красотой.              Том тем временем исследовал массивный стол, его пальцы скользили по узорам созвездий, проверяя каждую звезду в поисках скрытого механизма. Они проработали в кабинете около получаса, когда Том вздохнул и выпрямился, потирая шею.              — Здесь ничего нет, — он захлопнул очередной ящик стола с раздражением, на его лбу залегла глубокая складка. — Мы не там ищем. Нужно разделиться, чтобы осмотреть весь дом. Я проверю нижние комнаты — гостиную, столовую, может быть, подвал. А ты поднимись на верхние этажи, осмотри спальни. Блэки могли хранить ценные вещи и там, особенно личные предметы.              В его голосе звучала логика, но Ева почувствовала укол беспокойства. Разделяться в таком месте, как этот древний дом, полный темной магии, казалось ей неразумным. Ева с сомнением посмотрела на дверь, вспоминая портрет Вальбурги и головы домовых эльфов, украшающие стены.              — А защитные чары? — спросила она, пытаясь найти разумный повод остаться вместе. — Вдруг на других этажах они сильнее? Или есть другие портреты, которые поднимут тревогу?              — Большинство из них давно устарели и погрузились в вечный сон, — Том небрежно махнул рукой. — В спальнях вряд ли будет что-то опасное. Разве что ловушки против любопытных домовых эльфов или младших членов семьи, которым не полагалось совать нос в вещи старших. Ничего, с чем бы ты не справилась.              Он подошел к Еве и положил руку ей на плечо.              — Если попадется что-то непонятное, не трогай голыми руками, — продолжил он мягче. — Левитируй предметы или используй перчатки. И если наткнешься на комнату с запертой дверью, не пытайся взломать. Просто позови, я подойду и помогу.              Его забота казалась почти искренней, и Ева кивнула, откладывая прочь том о генеалогии рода Блэк, в котором никаких потайных закладок не нашлось.              — Встретимся здесь через час? — спросила она. Часы над камином показывали почти полночь.              — Договорились, — Том кивнул, его взгляд задержался на ее лице чуть дольше необходимого.              Ева дождалась, пока шаги Тома затихнут на лестнице, и только потом вышла из кабинета. Затаив дыхание, она прислушалась к тишине старого дома. Влажный воздух холодил кожу. Она провела пальцами по потемневшим деревянным панелям стены, ощущая под подушечками текстуру времени — сотни лет прикосновений, разговоров, шепотов и криков, впитавшихся в эти стены. Ева всегда чувствовала такие вещи — историю места, его память, его боль. Бабушка называла это «чувствительностью к духам места», и сейчас эта чувствительность буквально кричала.              Верхний этаж встретил ее еще большим запустением. Портьеры на высоких окнах выцвели и обветшали, пропуская слабый ночной свет с улицы. Под ногами потрескивал паркет, и каждый шаг отдавался в пустоте. Коридор тянулся вдоль всего особняка, и по обе стороны располагались двери спален, каждая с небольшой серебряной табличкой, потускневшей от времени, но все еще различимой. Молчаливый архив последних поколений семьи Блэк.              Она остановилась у первой двери, на которой было выгравировано: «Регулус Арктурус Блэк». Повернула резную ручку, и дверь поддалась с тихим скрипом. Комната Регулуса сохранилась в нетронутом виде, словно кто-то за ней ухаживал. В воздухе все еще ощущался слабый запах сандалового дерева — возможно, от одеколона или благовоний. Аккуратно заправленная кровать под зелено-серебристым покрывалом Слизерина с вышитым гербом. Книжные полки, заставленные томами по зельеварению и темным искусствам, которые, казалось, никогда не открывались, так идеально сохранились корешки. На стене — вырезки из «Ежедневного пророка», пожелтевшие от времени, аккуратно приклеенные заклинанием.              Комната выглядела как музейная экспозиция — идеально сохраненный срез времени, застывшая жизнь, прерванная на полуслове. Ева ощутила легкое покалывание на затылке — ощущение, которое всегда возникало у нее рядом с местами, где произошла насильственная смерть. Дух Регулуса здесь не присутствовал — она бы почувствовала, — но словно тень его судьбы лежала на каждом предмете.              Ева подошла ближе к стене, освещая газетные заголовки светом палочки. Витиеватые буквы складывались в зловещие фразы: «Лорд Волдеморт призывает к очищению магического мира», «Новая волна исчезновений магглорожденных волшебников», «Темный Лорд набирает силу». С колдографий смотрел человек, вернее, существо — бледное, со змеиными чертами лица.              По спине Евы пробежал холодок, и она инстинктивно обхватила себя руками. Она столько слышала об этом Волдеморте, но всегда воспринимала его как далекую, почти мифическую фигуру — американка, выросшая на другом континенте, вдали от британской магической войны. Из осторожных разговоров с профессорами и архива газет тех времен она поняла, что Тот-Кого-Нельзя-Называть был чем-то вроде магического Гитлера — фанатик чистой крови, развязавший террор против всех, кто не соответствовал его представлениям о правильном волшебнике.              И судя по этим вырезкам, юный Регулус Блэк был его ярым последователем. Ева провела пальцами по краю особенно большой статьи, пытаясь представить подростка, который вырезал эти заметки, с благоговением наклеивал их на стену. Что привлекло его в этом чудовище? Какими словами и обещаниями Волдеморт смог очаровать наследника древнего и чистокровного рода?              На прикроватной тумбочке лежал дневник в кожаном переплете, украшенном серебряными уголками. Ева потянулась к нему, но стоило ее пальцам приблизиться к обложке, как книга вспыхнула зеленым огнем, который, впрочем, тут же погас, оставив ощущение ледяного холода. Явно зачарована против чужих рук.              Ева продолжила осматривать комнату, стараясь ничего не трогать. Тонкая паутина серебрилась в углах. В шкафу — аккуратно развешенная школьная форма Слизерина, парадные мантии, застывшие во времени, словно призрачные оболочки своего владельца. На письменном столе — чернильница и перо, сложенный пергамент с недописанным письмом. Все покрыто толстым слоем пыли — свидетельство того, что даже домовые эльфы не заходили сюда годами, уважая покой мертвых…              Было что-то невыразимо печальное в этой застывшей во времени комнате подростка. Как будто смерть настигла его внезапно, не дав завершить начатое. Тяжесть этих мыслей давила на Еву, и она поспешила покинуть комнату, тихо закрыв за собой дверь. Пусть мертвые спят спокойно, особенно те, кто не дожил до своего двадцатилетия. Что бы ни случилось с Регулусом, его история явно была трагичной.              Она двинулась дальше по коридору. Рядом Ева заметила дверь с потускневшей табличкой, на которой едва можно было разобрать имя: «Сириус Орион Блэк». Она осторожно толкнула дверь, ожидая, что та окажется запертой или защищенной заклятием. Но ручка повернулась легко, словно приглашая войти. В отличие от безукоризненной комнаты Регулуса, здесь царил хаос, отпечаток непокорного духа хозяина.              И первое, что бросилось в глаза — цвета. Вместо слизеринских зеленого и серебряного, комната была буквально залита красно-золотыми тонами Гриффиндора. Флаги с изображением льва, вымпелы, шарфы — похоже, Сириус сделал все, чтобы максимально досадить своей слизеринской семье. Ева невольно улыбнулась, ощущая дух бунта, веющий от каждого предмета.              Но еще более вызывающими выглядели маггловские неподвижные плакаты, прилепленные к стенам заклятием вечного приклеивания. Блестящие мотоциклы, длинноволосые музыканты с гитарами застыли в моменте исполнения. И — Ева почувствовала, как губы непроизвольно расплываются в улыбке, — девушки в купальниках, замершие в соблазнительных позах, с ослепительными улыбками и кокетливыми взглядами. Типичная комната подростка, демонстративно отвергающего все, за что стояла его семья.              — Что же с тобой случилось, Сириус Блэк? — пробормотала Ева, осматриваясь.              На полу валялись книги и предметы одежды, на столе громоздились стопки пергаментов. В отличие от комнаты Регулуса, превращенной в музей, здесь было ощущение, что хозяин не умер, а просто вышел и вот-вот вернется — прихватит случайную рубашку с пола, допишет начатое письмо, поставит новую пластинку на проигрыватель, стоящий в углу.              Помимо типичных подростковых атрибутов, в комнате ощущался острый ум ее владельца. Книги, разбросанные по полу, были о продвинутой трансфигурации, заклинаниях высшего уровня сложности, нестандартном использовании чар. Сириус явно был не просто нарушителем правил — он был умен, талантлив и направлял свой бунт не столько против самой магии, сколько против традиционализма, сковывавшего его семью.              Ева подошла к письменному столу, освещая его палочкой. Среди беспорядочно разбросанных пергаментов с набросками заклинаний и шутливыми записками (одна из них начиналась словами: «Дорогой Сохатый, у меня есть гениальный план, как заставить сов…») выделялась фотография в серебряной рамке.              Она взяла ее в руки и сдула пыль. С колдографии на нее смотрели четверо юношей лет шестнадцати-семнадцати, обнимающие друг друга за плечи. Они двигались в застывшем повторе — смеялись, подталкивали друг друга, демонстрировали характерное для подростков сочетание бравады и неловкости перед камерой.              Двое черноволосых, явно главные в компании — один высокий и уверенный в себе, с дерзкой ухмылкой и хитрым блеском глаз, с небрежной элегантностью. Второй — взъерошенный, в круглых очках, с той же озорной улыбкой. Рядом с ними — худощавый светловолосый парень с усталым, но добрым лицом, и маленький полноватый юноша, который смотрел на остальных с явным обожанием, словно не веря своему счастью находиться в их компании.              Ева невольно ахнула, вглядываясь во взъерошенного парня в очках. Он был очень похож на Гарри Поттера — те же черты лица, та же неуправляемая шевелюра, даже манера держаться. Различия были только в глазах — не ярко-зеленые, как у Гарри, а карие, лукавые — и в отсутствии шрама, конечно же. Это, должно быть, Джеймс Поттер, его отец. А рядом сам Сириус. Они выглядели как братья — не по крови, но по духу.              Ева смотрела на фотографию, чувствуя, как сжимается сердце. Эти беззаботные мальчишки, смеющиеся и полные жизни, не подозревали, что их ждет. Возможно, именно в тот момент, когда была сделана эта фотография, Волдеморт уже набирал силу, собирал последователей, готовился ввергнуть весь магический мир в хаос и смерть.              Она с трудом оторвала взгляд от фотографии. Нарцисса Малфой рассказывала ей, что Сириус Блэк был заключен в Азкабан за предательство семьи Поттеров — именно он выдал их Волдеморту, привел Темного Лорда к их дому в ту роковую ночь. Но, глядя на эту фотографию, где они с Джеймсом буквально светились рядом друг с другом, Ева не могла в это поверить. Что же случилось между ними, что превратило близкого друга в предателя? Какая страшная тьма должна была охватить душу человека, чтобы он предал тех, кого любил?              Она осторожно поставила рамку на место, бережно к этому хрупкому кусочку чужого прошлого. Ева продолжила изучать содержимое стола. Ноты для гитары, наброски писем, странные схемы. Вдруг Ева услышала глухой стук. Один из ящиков стола сдвинулся, но не полностью. В полумраке заметила, что в деревянной поверхности стола рядом с ящиком есть едва различимая щель, настолько тонкая, что ее едва можно было различить невооруженным глазом.              Интуиция подсказывала, что это тайник — личный секрет Сириуса, скрытый от пытливых глаз семьи. Ева провела по щели кончиком палочки, пробормотав заклинание обнаружения. Древесина засветилась на мгновение мягким золотистым светом, и часть столешницы сдвинулась в сторону, открывая неглубокую выемку.              Внутри лежала пачка писем, перевязанных красной лентой, уже выцветшей до бледно-розового. Бумага пожелтела, но чернила оставались яркими, защищенными от времени тонким слоем чар. Обычно Ева не стала бы читать чужую переписку — у нее было уважение к чужой частной жизни, к тайнам, которые каждый имеет право сохранить. Но сейчас, в доме, где каждый предмет казался частью головоломки, любая информация могла оказаться важной.              Она развязала ленту и осторожно развернула верхнее письмо. Почерк был аккуратным, с изящными завитушками, округлыми буквами — явно женский, полный жизни.              «Дорогой Сириус,       Почему ты не отвечаешь на мои письма? Джеймс беспокоится, хотя, конечно, делает вид, что это не так. Мы знаем, что происходит у тебя дома, и никто не осуждает тебя за долгое молчание. Мама передает, что наш дом всегда открыт для тебя, если станет совсем невыносимо, хотя Петунья в ужасе, что кто-то еще из «ненормальных» может появиться на пороге. Пожалуйста, дай знать, что ты хотя бы жив. До встречи в школе через две недели.       С любовью, Лили».              Ева могла по содержанию письма почувствовать тепло и заботу, связывавшую написавшую письмо девушку с Сириусом. Судя по всему, он переживал непростые времена в этом самом доме, и его друзья беспокоились о нем. Она пробежала глазами остаток письма, полного планов на новый учебный год. Затем отложила его и взяла следующее. Другой почерк — размашистый, мужской, с чернильными кляксами и зачеркнутыми словами, написанными в явном возбуждении.              «Бродяга! Мы сделали это! Анимагическое зелье готово! Мы с Питером пока только наблюдали твои трансформации (потрясающе выглядишь в виде собаки, кстати, особенно та блоха за левым ухом), но следующее полнолуние — наш черед. Жду не дождусь! Я уверен, что буду чем-то великолепным — может, львом или драконом. Хотя Хвост шутит, что с моими вихрами, скорее, ежом. Перед Лунатиком пока не раскрываемся, сделаем сюрприз в Визжащей хижине. Думаю, он даже не представляет, как изменится его жизнь!       До связи, Сохатый».              Письмо было подписано «Сохатый», и Ева замерла, глядя на это слово. Сохатый… Бродяга… Лунатик… Хвост… Имена с карты Мародеров! Перед ней была переписка тех самых легендарных создателей волшебной карты, которую принесли близнецы Уизли! Карты, которую она рассматривала, восхищаясь мастерством ее создателей и сложностью чар, наложенных на нее.              Ева благоговейно коснулась пергамента. Открытие было ошеломляющим — Сириус Блэк и Джеймс Поттер, отец Гарри, были теми самыми Мародерами. А значит, двое других на фотографии — это, вероятно, Лунатик и Хвост, чьи настоящие имена оставались для нее загадкой. А Лили, девушка, писавшая Сириусу письма, была матерью Гарри.              Она быстро просмотрела остальные письма, чувствуя себя, словно совершила открытие. В основном новости о школьной жизни, шутки, планы проказ, изобретение новых заклинаний. Сириус, судя по всему, жил двойной жизнью — в Хогвартсе он был популярным, веселым заводилой, душой компании, а возвращаясь домой на каникулы, оказывался в атмосфере неприятия и конфликтов. Ева с грустью отметила, как тон писем менялся со временем — от беззаботного и шутливого к более серьезному, взрослому. Можно было почти физически ощутить, как эти мальчишки взрослели, как детские шалости сменялись размышлениями о будущем, о выборе пути. Последнее письмо было датировано июнем 1976 года. Ева развернула его.              «Дорогой Бродяга,       Пишу тебе тайком — родители не знают. Не могу перестать думать о том, что ты рассказал о происходящем в твоей семье. Про собрания в вашем доме и про «особые поручения» твоей кузины. Если всë так серьезно, как звучит, то тебе нужно убираться оттуда. У нас в доме всегда найдется комната для тебя. Мама и папа уже согласились — они понимают, насколько всë плохо, хотя я не рассказывал им всех деталей. В этом году мы оба станем совершеннолетними. Еще немного, и сможем сами решать свою судьбу. Помни, что ты не обязан следовать по пути, который они для тебя выбрали. Дружище, я знаю тебя с первого курса — ты никогда не был похож на остальных Блэков. Всегда помни об этом. Держись!       Сохатый».              Строки расплывались перед глазами Евы, и она поняла, что плачет. Слезы — непрошеные, неожиданные — текли по ее щекам, оставляя соленые дорожки. Почему она так реагирует на письмо людей, которых никогда не знала, которые умерли задолго до того, как она вообще ступила на британскую землю?              Но было что-то глубоко трагичное в этих простых словах. Надежда — вот что пронизывало каждую строчку. Отчаянная, хрупкая надежда на будущее, которое так и не наступило. В письме чувствовалась тревога, но и вера — Джеймс явно считал, что они переживут трудные времена, что их дружба и любовь сильнее войны и смерти.              Ева медленно опустила письмо на стол, чувствуя странную пустоту и одновременно тяжесть в груди. Она снова взглянула на фотографию четырех друзей на столе. Теперь их лица казались осененными тенью грядущей трагедии. Что-то в этой истории не складывалось. Если Сириус был так близок с Поттерами, почему он предал их? Почему допустил, чтобы сын его лучшего друга рос у тех маггловских родственников, о которых Лили отзывалась без особой теплоты?              Разрозненные кусочки информации не желали складываться в цельную картину. Ева сама была знакома с дуальностью человеческой натуры — она видела, как добрые люди совершали ужасные поступки под влиянием гнева, страха или боли. Но предательство такого уровня, такой глубины… Она не могла представить, что могло побудить человека предать тех, кого он, очевидно, любил.              Возможно, именно в этом и заключается трагедия Сириуса Блэка, подумала она. Может быть, что-то сломалось в нем в те темные времена. Давление крови Блэков оказалось сильнее, чем его воля к сопротивлению. Ева осторожно вернула письма в тайник и закрыла его. Возможно, в библиотеке Хогвартса нашлись бы документы того времени, судебные отчеты, старые выпуски «Ежедневного пророка». Хотя вряд ли даже там она смогла бы найти настоящую правду — войны всегда порождали столько лжи, что истина погребалась под ее слоями еще до того, как стихали последние вспышки проклятий.              Сквозь ночную тьму за окном едва проглядывали крыши старого Лондона, расстилавшиеся за волшебным барьером, отделявшим дом от маггловского мира. Ева решила, что пора возвращаться к Тому, чье терпение вряд ли было безграничным. Она тихо вышла из комнаты Сириуса, прикрыв за собой дверь.              Стоя в темном коридоре, увешанном портретами надменных Блэков — тусклые глаза следили за ней с молчаливым презрением — она вдруг почувствовала странную связь с этим домом, с историями, которые он хранил. Несмотря на полумрак и запустение, в особняке до сих пор чувствовался аристократический дух, напоминавший Еве о старых домах Садового квартала в Новом Орлеане — древние тайны, гордость, призраки в углах. Ева невольно выпрямила спину, словно эти портреты могли оценить ее осанку. Сжимая палочку и стараясь ступать бесшумно, она направилась к лестнице.              Когда Ева вошла в гостиную Блэков, то застыла на пороге. Комната выглядела так, будто в ней провели основательный обыск. Мебель была сдвинута с мест, шкатулки и статуэтки разбросаны по полу, комод стоял открытым, его содержимое вывернуто наружу. Массивная ваза, серебряная с зелеными узорами в виде змей, лежала на полу у камина. Ева только надеялась, что Том намеревался прибрать здесь последствия своего вторжения. Древние чары этого дома вряд ли благосклонно отнесутся к такому беспорядку.              В центре хаоса стоял Том, склонившийся над маленьким комодом красного дерева. На звук шагов он обернулся.              — А, вот и ты, — он убрал с лица прядь, выпавшую из прически во время работы. — Нашла что-нибудь интересное?              — Ничего особенного. А ты?              Том усмехнулся и указал на массивный секретер у стены — единственный предмет мебели, оставшийся нетронутым среди всеобщего разрушения.              — О, я нашел.              Темное дерево, богато украшенное резьбой, выделялось среди хаоса своей нетронутой элегантностью. Проследив за его жестом, Ева заметила серебряную шкатулку, искусно украшенную кружевом гравировки. Она смутно вспомнила, что видела ее в каком-то из снов Вальбурги — когда та укладывала своих сыновей спать.              — Музыкальная шкатулка, — Том бережно поднял находку. — Говорят, ее создала сама Моргана ле Фей для усмирения магических существ.              Шкатулка действительно выглядела древней. От артефакта исходило ощущение силы. Темная магия, но не злая — скорее, нейтральная, связанная с управлением и гармонией. Музыка и магия, древнее сочетание.              — Она сработает против цербера? — спросила Ева, осторожно приблизившись. Несмотря на опасения, интерес брал верх. Хороший артефактор никогда не упустит возможность изучить уникальный предмет.              — Безусловно, — Том провел пальцем по одной из выгравированных рун, и та словно шевельнулась под его прикосновением.              Его голос смягчился. Эти редкие моменты, когда Том говорил о магии, заставляли Еву забывать об опасности. В такие минуты в нем проступало что-то действительно живое — страсть, любовь к знаниям, восторг перед силой и красотой магии. Это делало ситуацию еще более запутанной — как мог человек, способный так восхищаться древними артефактами, держать в плену душу другого?              Том осторожно открыл шкатулку. Внутри механизм был настолько сложным, что Ева невольно залюбовалась. Крошечная балерина начала вращаться на своем постаменте, и Ева почувствовала, как ее веки тяжелеют.              — Красиво, — выдохнула она.              — То, что отличает истинную магию от дешевых фокусов, — подтвердил Том, закрывая шкатулку. Он аккуратно поставил ее на секретер. — Теперь нам нужно только дождаться удобного момента и выяснить, что находится за проклятой собакой. Остается еще несколько препятствий, но…              Пока Том строил планы, он продолжал машинально рыться в секретере, перебирая безделушки.              — Может, закончим на сегодня и приберемся? — предложила Ева, оглядывая разгромленную комнату. — Мы нашли шкатулку, и я бы не хотела задерживаться здесь дольше необходимого.              Тяжелая атмосфера дома давила на нее все сильнее. Том, казалось, не слушал ее. Он дотянулся до древней конфетницы на средней полке. Ева заметила, как напряглись его плечи, когда он достал что-то и впился в свою находку взглядом с таким вниманием, будто обнаружил Священный Грааль.              — Что ты там нашел? — устало спросила Ева.              Когда Том повернулся на звук ее голоса, в его руке покачивался тяжелый золотой медальон на массивной цепочке. В центре медальона красовалась буква «S», выложенная крошечными изумрудами. Острые углы буквы придавали ей сходство со змеей — еще одно змеиное изображение в этом странном доме. В глазах Тома смешались эмоции, которые Ева не могла расшифровать — шок, неверие, ярость и что-то похожее на боль.              — Что это? — Ева невольно подалась вперед, заинтригованная странной реакцией Тома.              — Это, — Том говорил почти шепотом, глядя на находку с одержимым блеском в глазах, — медальон Салазара Слизерина. И он должен быть не здесь.              Медальон раскачивался на цепочке, поблескивая в тусклом свете. Ева чувствовала странное притяжение к нему — артефакт, очевидно, обладал сильной магией. Но она не понимала, почему находка вызвала у Тома такое удивление.              — Разве это не хорошо? — осторожно спросила она. — Найти такую ценную вещь?              Том резко сжал медальон в кулаке.              — Хорошо? — его голос превратился в угрожающее шипение. — Этот медальон должен был находиться в совершенно другом месте. Его кто-то украл у меня. Заменил. Предал…              Последнее слово он буквально выплюнул. Волна неконтролируемой магии прошлась по комнате, и ваза в углу разлетелась вдребезги. Осколки просвистели опасно близко от лица Евы, один оцарапал ей щеку.              — Том, успокойся, — она сделала шаг назад, вскинув руку к лицу. — Ты меня поранил.              Он, казалось, даже не заметил ее слов. Его взгляд был прикован к медальону. Том резко выдохнул, и на этот раз Ева инстинктивно выставила защитный барьер. Волна магии отразилась от него и ударила в потолок, осыпав их пылью и крошками лепнины.              — Том! — крикнула Ева. — Если ты продолжишь, дом обрушится на нас!              Это, наконец, привлекло его внимание. Том моргнул, словно выходя из транса, и посмотрел на нее. Секунду он казался растерянным, затем его взгляд сфокусировался на царапине на ее щеке.              — Я… потерял контроль, — признал он. Это было ближе всего к извинению, чем любое, что она от него слышала. — Медальон… Он имеет для меня особое значение.              — В каком смысле?              Том снова взглянул на медальон, который теперь лежал на его ладони.              — Это символ моего наследия. Моего права. Он принадлежит мне, — он поднял взгляд на Еву. — Но кто-то украл его. Кто-то из Блэков предал меня.              Он произнес эти слова с такой холодной яростью, что Ева невольно поежилась. Она никогда не видела Тома таким — обычно он полностью контролировал свои эмоции, и именно это делало его таким опасным. Но сейчас перед ней был совершенно другой человек — снедаемый обжигающей, всепоглощающей ненавистью.              — Как медальон мог принадлежать тебе? — спросила она, опуская защитный барьер, но держа палочку наготове. — Ты разве из рода Слизерина?              Том поднял на нее взгляд, и Ева снова увидела в его глазах то чуждое, нечеловеческое выражение.              — Я — последний потомок Салазара Слизерина, — произнес он с мрачной гордостью. — Этот медальон — мое наследие, мой по праву крови.              Его слова эхом отразились от стен гостиной. По спине Евы пробежал холодок. Если Том говорил правду, это многое объясняло — его одержимость чистотой крови, его высокомерие, его ненависть к «предателям»… Но что-то подсказывало Еве, что Том не просто наследник древнего рода. Что-то в его реакции, в мощи его магии, в самой его ауре говорило о большем.              — И кто, по-твоему, предал тебя? — осторожно спросила она.              Том сжал медальон с такой силой, что Еве показалось — стекло вот-вот треснет.              — Регулус, — выдохнул он. — Это должен быть он. Никто другой не знал… Никто другой не смог бы…              Ева вспомнила комнату Регулуса, газетные вырезки о Волдеморте на стенах. Вспомнила его короткую жизнь — умер совсем молодым в 1979 году.              — Ты был… знаком с ним? — в ее голове начала складываться пугающая картина.              Том засмеялся — холодно и безрадостно.              — Знаком? Я был его господином. Он клялся мне в вечной верности. Целовал подол моей мантии. А потом предал меня, как и все они… — он оборвал себя, словно сказал больше, чем собирался.              Ева замерла. Господином Регулуса, которому тот клялся в верности, мог быть только один человек — Волдеморт, Темный Лорд. Но если это так…              — Ты… — слова застряли у нее в горле.              Воздух между ними казался наэлектризованным. Том сжимал медальон в руке, и вихрь эмоций на его лице сменился каким-то странным решительным выражением. Он пристально смотрел на Еву.              — Предала бы ты меня, как он? — внезапно спросил он, делая шаг к ней. — Если бы пришлось выбирать?              Ева не отступила, хотя ее рука, сжимающая палочку, слегка дрожала.              — Я не близка к тебе настолько, чтобы предавать, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.              Том покачал головой, как будто ее ответ его разочаровал.              — Знаешь, я верил Регулусу. Действительно верил. Из всех моих последователей он казался самым преданным, самым… чистым. — Его лицо исказилось от боли, которую Ева никогда не ожидала увидеть у него. — Я мало кому доверял так, как ему. И вот результат.              Он поднял медальон, глядя на изумрудную букву «S», мерцающую в полумраке комнаты. В его словах чувствовалась такая горечь, что Ева на мгновение забыла о своем страхе. Она видела перед собой не могущественного темного мага, а человека, испытавшего предательство от того, кого считал ближе всех.              — Я не предам тебя, — слова сорвались с ее губ прежде, чем она успела их обдумать.              Том резко поднял взгляд, и Ева увидела в его глазах вспышку чего-то темного и опасного. Он шагнул к ней, сокращая расстояние между ними. Отложил медальон на столик не глядя и схватил Еву за плечи. Его пальцы впились в ее кожу — не больно, но достаточно сильно, чтобы она не могла вырваться.              — Лжешь, — выдохнул он ей в лицо, слегка встряхнув. — Все лгут. Все предают. Рано или поздно.              Воздух словно искрился от столкновения их взглядов. А затем Том сделал то, чего Ева никак не ожидала — он резко притянул ее к себе и поцеловал. Жестко, властно, почти грубо, как будто хотел доказать что-то и ей, и себе.              Ева замерла от неожиданности. Рациональная часть ее сознания кричала, что нужно оттолкнуть его, ударить, бежать… Но тело предательски реагировало иначе. Тепло разлилось от губ по всему телу, и через секунду она обнаружила, что отвечает на поцелуй — сначала неуверенно, а затем все более страстно.              Время словно остановилось. Мир сузился до точки соприкосновения их губ, до ощущения его рук на ее спине, до запаха полыни, исходящего от его кожи. Все это было неправильно, абсурдно, невозможно… и все же происходило.              А потом реальность обрушилась на нее, как ведро ледяной воды. Ева резко отстранилась, тяжело дыша. Она смотрела на Тома широко раскрытыми глазами, ошеломленная не столько его действиями, сколько своей реакцией. Как она могла? Он же не Энтони, он… другой. Кто-то опасный, жестокий.              Том смотрел на нее с нечитаемым выражением лица. Его дыхание тоже было неровным, глаза потемнели до почти черного оттенка.              — Кто ты на самом деле? — спросила Ева, делая шаг назад. Ее губы все еще горели от поцелуя. — Ты же не «просто Том»?              Том двинулся следом, продолжая удерживать ее взгляд. Его лицо было так близко, что Ева могла видеть золотистые вкрапления в его темных глазах.              — Ты действительно хочешь знать? — спросил он почти шепотом, его дыхание касалось ее губ. — Неужели еще не догадалась?              В его голосе слышалась странная смесь вызова и чего-то похожего на уязвимость. Словно ее ответ имел для него значение. Ева смогла только кивнуть, не доверяя своему голосу. Внутри нее боролись страх и необъяснимое, иррациональное нежелание знать правду. Ту правду, которая уже поднималась внутри ледяной волной.              — Скажи, — попросила она.              Том шагнул к ней, опасно близко. Теперь она могла чувствовать его дыхание на своем лице.              — Я — тот, кого боялись называть по имени, — произнес он шепотом. — Тот, кто заставил волшебный мир содрогнуться, кто заставил самых могущественных магов трепетать. Я — Лорд Волдеморт.              Слова повисли между ними, тяжелые, как свинец. В памяти Евы всплыли обрывки разговоров: Флитвик, рассказывающий о падении Темного Лорда от руки младенца Гарри Поттера; Хагрид, описывающий ужасы войны; Том, допрашивающий Еву о мальчике со шрамом на лбу…              — Волдеморт мертв, — выдохнула она. — Он погиб, пытаясь убить Гарри Поттера.              — Мертв? — Том — нет, Волдеморт — усмехнулся. — Меня нельзя убить, Ева. Я зашел дальше, чем кто-либо на пути к бессмертию. То, что случилось в доме Поттеров, было… временной неудачей.              Он говорил с такой абсолютной уверенностью, что Ева не могла не поверить. И это объясняло все — его невероятную силу, его одержимость философским камнем, поклонение Квиррелла… И то, почему его неупокоенный дух с такой легкостью зацепился за мир живых.              — Ты… — она сделала шаг назад. — Ты врал мне все это время.              — Врал? — он приподнял бровь. — Всего лишь не раскрывал всей правды. А разве ты не врала мне о пробуждениях своего драгоценного Энтони? Мы оба преследуем свои цели, Ева. Просто мои немного масштабнее твоих.              Ева покачала головой. Она должна была чувствовать ужас, отвращение, гнев… но вместо этого чувствовала странное онемение, словно ее разум отказывался обрабатывать полученную информацию.              — Ты убил стольких людей, — сказала она тихо.              — Я делал то, что считал необходимым для очищения нашего мира, — ответил он, и в его голосе звучала искренняя убежденность. — Философский камень даст мне возможность вернуть собственное тело и продолжить начатое.              Ева сжала палочку крепче. Что она могла сделать? Напасть на Темного Лорда? Он уничтожит ее прежде, чем она успеет произнести первое заклинание. К тому же, в его теле был Энтони…              Том, словно прочитав ее мысли, покачал головой.              — Не делай глупостей, Ева. Ты умнее этого. Я все еще готов соблюдать наш договор — как только я получу камень и новое тело, я освобожу Энтони. Ты получишь своего возлюбленного обратно, целым и невредимым.              Ева молчала, лихорадочно обдумывая ситуацию. Могла ли она доверять слову магического фашиста и убийцы? И был ли у нее выбор?              — Я буду молчать, — внезапно сказала она. — Но поклянись, что не причинишь вреда Гарри Поттеру или кому-либо другому в Хогвартсе.              Том рассмеялся — и в этом смехе было что-то, что напомнило Еве об их совместных моментах, о редких случаях, когда он, казалось, искренне наслаждался ее компанией.              — Ты торгуешься с лордом Волдемортом? — в его голосе звучало удивление, почти восхищение. — Твоя смелость граничит с безрассудством.              Он сделал паузу, рассматривая ее лицо.              — Мальчишке ничего не грозит, — наконец сказал он. — Пока. Он не представляет для меня непосредственной угрозы. Что касается остальных… Я не собираюсь устраивать резню в Хогвартсе, если ты об этом. Мне нужен только камень.              Это не было клятвой, но лучшего Ева не могла ожидать. Она медленно кивнула.              — Хорошо. Тогда нам действительно пора возвращаться в замок.              Том изучал ее лицо еще несколько мгновений, затем кивнул, словно принимая какое-то решение.              — Ты боишься меня теперь, — это был не вопрос, а утверждение. — Но я не причиню тебе вреда, Ева. Ты мне… нужна.              В его голосе промелькнула странная нота — похожая на уязвимость. Но прежде чем Ева успела ответить, что она боялась его и до этого, он осторожно подхватил медальон и музыкальную шкатулку.              — Нам пора, — сказал Том, словно не произошло ничего особенного, и направился к выходу из комнаты.              Она не была готова. Ее мир только что рухнул, перевернулся, словно картонный под порывом ветра. Но Ева кивнула. Сейчас важнее всего было выбраться из этого проклятого дома и найти время подумать, определить, что делать дальше.              Она последовала за ним, ощущая, как холодный ужас, который она подавляла весь разговор, наконец подступает к сердцу. Она только что узнала, что все это время жила бок о бок с величайшим темным магом века. И что хуже всего, несмотря на это знание, она не могла заставить себя ненавидеть его так, как должна была.              Мысль, что у нее могло быть что-то общее с человеком, который принес столько смерти и страданий, пугала Еву больше, чем сам Волдеморт. Лорд Волдеморт. Имя, которое боялись произносить вслух. Убийца родителей Гарри. Тот, кто развязал войну, унесшую сотни жизней.              И он только что целовал ее.              Они вышли на пустынную площадь Гриммо. Ночной Лондон светился огнями, жил своей жизнью, не подозревая о древней магии, текущей в старых стенах. Не подозревая о темном волшебнике, который вернулся в мир, способный разрушить эту хрупкую реальность.              Том протянул руку, словно это было самым естественным жестом на свете.              — Я перенесу нас в Хогсмид. Оттуда дойдем до замка.              Ева помедлила, прежде чем вложить свою ладонь в его. Что удерживало ее от побега? Привязанность к Энтони, запертому в том же теле? Или что-то более темное, более сложное, что она боялась даже признать?              Аппарация была мягкой, почти незаметной — еще одно доказательство необычайной силы Тома. Раньше Ева обращала на такие мелочи мало внимания, а стоило бы. Они материализовались на окраине Хогсмида, вдали от любопытных глаз. Зимний воздух обжег легкие. Снег поскрипывал под ногами, когда они двинулись в сторону замка.              Большую часть пути они прошли в молчании. Слишком много было сказано в доме Блэков, слишком много раскрыто. Но незадолго до замка Том нарушил тишину.              — Как только я устраню контроль Дамблдора, я пойду за камнем, — его голос звучал спокойно, деловито. — Шкатулка усыпит пса, остальные препятствия… я с ними разберусь.              — Зачем ты рассказал мне все это? — Ева не могла больше сдерживать вопрос. — Зачем признался, кто ты?              Том остановился и посмотрел на нее.              — Ты все равно догадалась. Блэки, медальон, мои реакции… Ты умнее, чем кажешься.              Он возобновил шаг, а Ева пыталась понять, был ли это комплимент или оскорбление. Они подходили к боковому входу в замок — тому, что вел прямо к пустынным коридорам нижних этажей. Возле лестницы, ведущей к учительским комнатам, Том остановился.              — Спокойной ночи, Ева, — сказал он с легкой улыбкой, словно это был обычный вечер после обычного дня.              Он повернулся, чтобы уйти, но Ева схватила его за запястье, удерживая.              — Почему ты поцеловал меня? — вырвалось у нее.              Том замер, глядя на ее руку на своем запястье, затем медленно поднял взгляд к ее лицу.              — Импульс, — ответил он. — Эмоции. Желание увидеть твою реакцию.              — И что ты увидел? — Ева не знала, откуда у нее взялась такая смелость.              — Что ты отвечаешь на тьму во мне, — его губы изогнулись в подобии улыбки. — Доброй ночи, Ева. Не думай слишком много. Это только все усложнит.              Он высвободил руку и ушел, оставив ее стоять в полумраке коридора с бешено колотящимся сердцем.              

***

             В своих комнатах Ева наконец позволила себе рухнуть. Ее колени подогнулись, и она осела в кресло у камина, дрожа не столько от холода, сколько от пережитого потрясения. Пальцы механически потянулись к губам, все еще хранившим ощущение поцелуя. Поцелуя с Темным Лордом.              Мерлин, и что теперь? Что она должна делать с этим знанием? Том… нет, Волдеморт… он собирался пройти через все преграды к философскому камню. Получить новое тело. Возродиться. Следовало немедленно пойти к Дамблдору, все рассказать. Волдеморт в Хогвартсе — это катастрофа, угроза для всех, особенно для Гарри Поттера.              Но если она выдаст Тома… что будет с Энтони? Его душа все еще там, внутри, запертая чарами. Если Дамблдор или авроры атакуют Тома, пострадает и Энтони. Возможно, безвозвратно.              Ева зарылась лицом в ладони. Слезы наконец прорвались, беззвучно стекая по щекам. Как она могла позволить себе оказаться в такой ужасной ситуации? И хуже всего — как она могла чувствовать что-то кроме отвращения к человеку, который пытался убить ребенка? Который уничтожил столько жизней?              Все сходилось, и этот пазл ужасал своей стройностью. Его невероятная магическая сила. Его знания темных искусств. Его настороженность при разговорах о Гарри Поттере. Его интерес к философскому камню, способному даровать вечную жизнь. Том был Волдемортом, и теперь Ева знала об этом. А это значило только одно — она стала для него угрозой, которую нужно будет устранить, как только он получит то, чего хочет.              Ева медленно вдохнула и выдохнула, пытаясь успокоить бурю мыслей. Ей нужен был план. Способ спасти Энтони и при этом не позволить Волдеморту возродиться в полной силе. Казалось невозможным… но она должна была попытаться.              В конце концов, разве не за это она сражалась всю свою жизнь? За невозможное. За чудо. За проблеск надежды в самой кромешной тьме.