Призрачное отражение

      Реальность хлынула обратно, как ледяная волна.              Ева почувствовала под спиной жесткость пола — холодный камень плит замка вместо бездонной пустоты. Металлический привкус крови на языке. Запах пыли и воска от свечей смешивался с чем-то еще — едва уловимой горечью пережженной магии. Тяжесть собственного тела, которое секунды назад парило в невесомости кошмара, придавила к полу.              Слишком ярко. Слишком резко. Мир материи ворвался в сознание, как удар молота по металлу.              Ева моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд. Потолок ее покоев плыл над головой, древние балки казались слишком четкими, настоящими после призрачной тьмы. Каждая трещина в камне, паутинка в углу — все заявляло о своем существовании.              Рядом лежал Том.              Неподвижный. Бледный, как мрамор надгробия.              — Том? — голос прозвучал хрипло, чужо.              Она перекатилась на бок, дотянулась до него дрожащей рукой. Каждое движение давалось с трудом — тело словно забыло, как подчиняться воле. Его веки были неподвижны. Даже грудь, казалось, не поднималась — стояла мертвенной гладью под рубашкой.              Пальцы коснулись его виска, где обычно пульсировала вена. Кожа холодная, но не противно-ледяная.              — Том, очнись! — она потрясла его за плечи. — Ты слышишь меня?              Ева прижала ухо к его груди, на мгновение даже перестав дышать. Сердце билось — медленно, неровно, словно спотыкаясь на каждом ударе, но билось. Облегчение захлестнуло ее волной, такой сильной, что на мгновение закружилась голова. Она зажмурилась, впитывая этот звук — доказательство того, что он еще здесь, с ней.              — Не умирай, — прошептала она его рубашке, ткань которой пахла знакомым одеколоном. — Не смей умирать.              Он шевельнулся. Ева мгновенно вскинула голову и заметила, как веки Тома дрогнули.              Сначала приоткрылись лишь щелочки, но Ева увидела черноту — не зрачки, а сплошную тьму, как будто за глазами была не душа, а пустота. Не человеческая. Что-то из того мира, где они только что побывали.              Потом черное мерцание исчезло, и глаза стали нормальными. Карими, усталыми, но живыми. С облегчением, которое заставило ее всхлипнуть, Ева поняла — он жив.              — Ева? — голос был хриплым и сорванным, едва слышным.              — Я здесь. — Она помогла ему сесть, потянув за руки. Его тело было тяжелым, обессиленным. — Ты в порядке?              Том медленно огляделся, словно не верил, что они действительно вернулись. Провел ладонью по лицу, стирая влажные следы пота. В углах его рта обозначились глубокие складки усталости.              — Портал закрыт, — сказал он наконец. Слова давались с трудом, будто каждое стоило усилий. — Магия… дорого мне обошлась.              — Ты чуть не умер.              — Знаю. — Он попытался встать, пошатнулся. Ева подхватила его под локоть, чувствуя дрожь его мышц. — Но другого способа не было. Иначе мы бы оттуда не выбрались, а они…              Он не договорил, но Ева понимала. Призраки всех его жертв хлынули бы в мир живых, как река через прорванную дамбу. Хогвартс стал бы местом, где граница между жизнью и смертью окончательно стерлась бы.              — Что это было? — спросила она, помогая ему добраться до дивана. — Что произошло с воспоминанием Слизерина?              — Понятия не имею. — Том опустился на сиденье, обхватил голову обеими руками. Пальцы утонули в темных волосах. — Ни о чем подобном я раньше не слышал.              Запоздалый гнев накатил на Еву волной и прорвался наружу.              — Ты идиот! — она уперла руки в бока, сверкая глазами. — Полный идиот! Что ты себе думал, пытаясь залезть в мир мертвых без понятия о том, как он устроен?              Том поднял на нее взгляд, удивленный ее вспышкой.              — Ты не умеешь общаться с духами! — продолжала Ева, чувствуя, как голос дрожит от переполняющей ярости. — Понятия не имеешь, как работает граница между мирами! А полез туда, как… как варвар с дубиной! Мог погибнуть! Мог утащить меня за собой!              — Ева…              — Нет! — она махнула рукой, отсекая его попытку оправдаться. — Ты чуть не убил нас обоих своим самонадеянным упрямством! Я же говорила тебе — с мертвыми нужно осторожно, нужно знать правила!              Том молчал, изучая ее из-под спутанной челки. В его взгляде не было привычной холодности или раздражения. Только усталость и неожиданная уязвимость, которая заставила гнев Евы дрогнуть.              — Я не мог удержаться, — сказал он тихо, почти шепотом. — Когда увидел в твоем воспоминании Слизерина… это было как наркотик. То, что я так долго искал, оказалось прямо передо мной. Я просто… не смог остановиться.              В его голосе звучала такая искренность, такая обнаженная честность, что Ева почувствовала, как злость покидает ее. Он говорил правду — она видела это в его глазах, слышала в интонации. Что-то в его беззащитности сломало желание и дальше отчитывать его. Человек, который всегда контролировал все, признавался в слабости — и это было удивительнее случившегося сегодня.              Ева вздохнула, опускаясь рядом с ним на диван. Гнев ушел, оставив после себя пустоту, которую тут же заполнило запоздалое облегчение. Они выжили. Они вернулись. Он был жив, рядом с ней, а не растворился в той кошмарной пустоте.              — Больше никогда так не делай, — сказала она, неожиданно для себя тронув его руку. — Обещай мне.              Комната выглядела до боли обычной после пережитого: знакомые книги на полках, мягкий ковер у камина, оплывшие свечи в подсвечниках. Лишь воздух хранил горький привкус потусторонней магии.              — Так почему это произошло? — осторожно поинтересовался Том.              — Может быть… — она нащупывала слова, пытаясь сложить догадки в нечто осмысленное. — Здесь довольно тонкие границы между мирами. Я чувствовала это с самого приезда в Хогвартс.              В глазах Тома мелькнуло любопытство, заглушившее усталость.              — И твоя сила, — продолжила Ева, разглядывая его лицо в свете камина, — когда ты пытался дотянуться до Слизерина через меня… Возможно, это стало последней каплей. Пробило дыру туда, куда не следовало.              — Как ты это выносишь? — вопрос прозвучал неожиданно, перебив ее размышления. — Постоянно общаться с мертвыми. Это же… жутко. Неестественно.              Ева усмехнулась, но гримаса вышла кривой. Этот вопрос задавали часто. Сначала родители, которые не понимали их с бабушкой увлечений, потом учителя, потом заказчики.              — Мои мертвецы обычно не такие голодные до крови и мести, — сказала она. — Они приходят, когда их зовут. Говорят что нужно. Уходят. У твоих… у них были другие планы.              Том замер. На мгновение его лицо стало совершенно беззащитным — не темный лорд, не опасный маг.              — Моя мать была там, — произнес он тихо.              — Да, — ответила Ева просто. — Была.              Молчание повисло между ними, тяжелое и липкое. Ева смотрела на Тома, изучала его профиль. Усталость делала его лицо мягче, но не могла стереть того, что она видела в мире теней.              — Том, — сказала она медленно, — мне нужна правда. О тех призраках. Все они…              — Легилименция иногда искажает воспоминания, — перебил он, не поднимая взгляда. Голос звучал механически. — Смешивает чужие образы с…              — Не ври мне.              Резкость собственного возмущения удивила ее саму. Том поднял глаза, и она заметила в них мелькнувшую настороженность.              — Они знали тебя, — продолжила Ева, не отводя взгляда. — Звали по имени. Та женщина… она назвала тебя детоубийцей.              Том отвернулся к окну, где за стеклом клубилась ночная тьма. В отражении его лицо казалось размытым, чужим.              — Подсознание иногда…              — Том Марволо Реддл! — голос Евы звенел от напряжения. — Достаточно. Я видела их лица. Чувствовала их ярость. Это были не случайные воспоминания.              Тишина растянулась. Том сидел неподвижно, только пальцы сжимались и разжимались на коленях, выдавая внутреннее напряжение. За окном завыл ветер, заставляя стекла дрожать в рамах.              Наконец он ответил, просто, без эмоций:              — Это были люди, которых я… устранил на своем пути.              Слово «устранил» прозвучало абсурдно мягко, почти деликатно — как эвфемизм для смертного приговора. Оно не соответствовало искаженным от ужаса и ненависти лицам, которые Ева видела в портале, не отвечало их воплям и проклятиям.              Ева почувствовала, как холод разливается по венам. Она знала, кто такой Том. Понимала, что Волдеморт — убийца. Но одно дело знать это абстрактно, как строчку из учебника истории, и совсем другое — столкнуться с призраками его жертв. Видеть их лица, слышать их крики, почти физически ощущать их смертную боль.              — Сколько же их было? — вырвалось у нее.              Том повернулся к ней лицом. В его глазах не наблюдалось ни стыда, ни раскаяния. Только усталость.              — Много, — ответил коротко.              Желудок скрутило тошнотой. Ева резко поднялась с дивана, подошла к окну и схватилась за подоконник. Камень был холодным под пальцами, реальным. Помогал не сорваться в пропасть осознания.              Не один. Не два. Много людей, чьи жизни он оборвал. Мужчины, женщины, дети… Сколько семей остались без отцов, матерей? Сколько детей так и не выросли, не увидели солнца, не почувствовали первой любви?              — Та девочка в школьной форме, — прошептала она, не оборачиваясь. — Она была совсем юной.              — Да.              Никаких объяснений. Никаких оправданий. Просто констатация факта. Ева прикрыла веки, пытаясь совладать с накатывающей волной ужаса. Все это время она делилась с ним мыслями, ела за одним столом, позволяла ему касаться себя.              — Почему ты мне говоришь?.. — ее голос дрожал, несмотря на все усилия.              — Потому что ты спросила, — ответил Том тихо.              Ева обернулась. Он встал с дивана и направился к камину, взмахнул палочкой. Поленья вспыхнули веселым оранжевым пламенем, разгоняя холод, просочившийся в комнату. Языки огня танцевали, отбрасывая живые тени на стены. Том взял со стола недопитую бутылку вина и два бокала, начал разливать рубиновую жидкость — обычные действия, которые возвращали в реальность.              — Тебе нужно согреться, — сказал он, протягивая ей бокал. — И успокоиться.              — Не указывай мне, что делать.              Но вино взяла и подошла ближе к камину. Глоток обжег горло, растекся теплом по груди. Алкоголь помог унять дрожь в руках, вернул ощущение реальности тела. Языки пламени взвились выше, словно чувствовали ее нужду в тепле после соприкосновения с ледяной пустотой. Огонь жизни против холода смерти — извечная борьба.              — Та женщина, — проговорила Ева, опускаясь на ковер у камина. Мягкий ворс был приятен под ладонями. — Рыжеволосая. Она сказала мне бежать от тебя.              Том застыл с бокалом у губ.              — Она предупреждала меня, что ты меня уничтожишь, — продолжила Ева, изучая его лицо. — Как всех остальных.              — Лили Поттер, — сказал Том тихо.              — Мать Гарри?              — Да. — Он опустился в кресло. — Но в том мире… я защитил тебя от них всех.              — Защитил? — Ева едва не рассмеялась. Но смех застрял в горле комком. — Ты их создал!              — Когда они попытались причинить тебе вред, я их остановил, — голос Тома стал жестче. — Рисковал жизнью, чтобы вытащить тебя оттуда.              Это была правда. Ева помнила, как он стоял между ней и призраками, а его заклинание отгоняло их прочь.              — И себя тоже. Но мне и правда показалось, что ты обо мне беспокоишься, — признала она. — Почему не бросил?              Том долго молчал, вращая бокал в руках. Вино плескалось рубиновыми волнами, отражая пламя камина.              — Потому что ты знаешь меня настоящего, — сказал он наконец. — Я устал притворяться. Изображать Энтони Моретта. Надевать маски.              Еву кольнуло острой виной. Энтони. Она совсем забыла о нем, погрузившись в происходящее с Томом, переживая за него, злясь на него. А ведь они только что совершили путешествие в мир мертвых — что, если это как-то повлияло на хрупкий баланс? Ева пристально вгляделась в лицо Тома, прислушалась к едва уловимым ощущениям. Нет, все то же — присутствие Энтони чувствовалось слабой тенью под поверхностью, заперто печатью, но живо. Том по-прежнему контролировал тело. Пока он был настроен на откровенность, стоило воспользоваться моментом.              — И чего же ты хочешь?              — Быть собой. — Он поднял взгляд и встретился с ней глазами. — Со всей тьмой. Со всеми убийствами. Без прикрас и оправданий.              Ева почувствовала, как что-то сжимается в груди. Не страх — что-то другое, более сложное. Понимание? Сострадание? Или просто усталость от бесконечных игр?              — Мои убийства не были случайностью, — продолжал Том ровным голосом. — Не были вспышками гнева. Каждое планировалось. Обдумывалось. Я знал, что делаю.              — Зачем ты мне это говоришь?              — Потому что ты для меня не просто инструмент. — В его голосе прозвучала странная нота — почти удивление. — Сначала думал, что да. Что ты нужна мне только ради твоих способностей. Но…              Он замолчал, уставившись в огонь.              — Но что?              — Ты единственная, кто видит меня. — Слова звучали как признание, вырванное против воли. — Не Энтони Моретта с его идеальными манерами. Не Лорда Волдеморта с его величием и ужасом. Просто… Тома.              Ева отставила бокал на пол дрожащими руками. Холод призрачного мира все еще сидел в ее костях. Не физический холод — его прогнало вино и огонь камина. Что-то глубже, в самой душе. Как будто часть ее осталась там.              — Я замерзла, — прошептала она. — Там, среди теней… что-то во мне замерзло и не может отогреться. Мир мертвых вытягивает тепло из живых.              Том встал с кресла, подошел к ней, опустился рядом на ковер. Она чувствовала жар его тела, его запах — живые, человеческие ощущения. Его пальцы скользнули по ее щеке. Ева закрыла глаза, позволяя этому прикосновению растопить часть льда внутри. Такое простое касание, а кожа отзывалась.              — Иди сюда, — сказал Том тихо.              Он притянул ее к себе, осторожно, но не давая возможности отстраниться. А ей и не хотелось. Его объятия были теплыми, надежными. Ева прижалась к его груди, чувствуя, как медленно отступает холод мертвого мира. Сердце Тома билось под ее щекой — живое, человеческое.              — Лучше? — спросил он.              — Да.              Ева смотрела на него снизу вверх — на человека, который убивал детей, который принес столько горя в мир. И не понимала, почему его близость согревает лучше любого огня. Почему его голос успокаивает, а не пугает.              — Ты должен быть мне омерзителен, — прошептала она.              — Должен, — согласился Том. — Но не становлюсь?              Она покачала головой. Это было неправильно, безумно, но после всего, что они прошли, ложь казалась невозможной. Слишком много правды прозвучало сегодня.              — Я не понимаю почему.              — Потому что видишь меня целиком, — сказал он, обводя рукой овал ее лица. — И не отворачиваешься.              — Может, мне стоило бы отвернуться.              — Может быть. — Его пальцы прошлись по ее щеке, легко, как крыло мотылька. — Но ты этого не делаешь.              Они сидели в тишине, слушая треск поленьев. Постепенно что-то менялось в воздухе между ними. Дыхание стало глубже, прикосновения — настойчивее. Руки Тома скользнули по ее спине, пальцы запутались в волосах.              Ева подняла голову, вновь встретилась с ним взглядом. Она видела золотистые искорки в его темных глазах, отражение пламени камина, превращающее радужку в янтарный витраж. Видела, как пульсирует венка на виске, отсчитывая секунды их общего молчания, как слегка подрагивают его ресницы, когда он моргает, будто сдерживая непрошеные эмоции. Запах его одеколона — терпкий, с нотами сандала — окутывал ее, проникая глубже с каждым вдохом.              И затем он наклонился и поцеловал ее.              Когда его губы коснулись ее, Ева почувствовала, как последние остатки холода растворяются в волне тепла. Поцелуй был властным, требовательным — он не просил разрешения, а брал то, что хотел. Именно так, как она и ожидала от него.              Ева знала, что это неправильно. Знала, что должна оттолкнуть его, встать, уйти. Но потребность была сильнее здравого смысла. Усталость от постоянной борьбы с собственными чувствами, от попыток убедить себя, что влечение к нему — лишь наваждение. После всего, что произошло сегодня, ложь казалась невозможной роскошью.              Она ответила на поцелуй. Том издал тихий, одобрительный звук. Его пальцы зарылись в ее волосы, слегка потянув, вынуждая запрокинуть голову, открывая шею. Его губы скользнули по линии подбородка, заставляя дыхание сбиться.              Жар растекался по телу Евы, как расплавленный воск, заполняя каждую клеточку, каждую пору, вытесняя холод, который, казалось, навсегда поселился внутри. Том прикусил ее нижнюю губу, и она не смогла сдержать тихий стон, вырвавшийся против воли.              Мысль об Энтони промелькнула и исчезла. Сейчас, в этот момент, она не могла думать о нем, не могла позволить чувству вины испортить то, что происходило между ней и Томом. Словно защитный механизм, ее разум отбросил все, что могло помешать — все сомнения, воспоминания, оставив только чистое, первобытное ощущение.              Она не могла объяснить, что движет ею — страх, отчаянное стремление почувствовать себя живой после соприкосновения со смертью, как потребность выжившего после катастрофы в близости другого человека. Или что-то более глубокое, запретное, то, в чем она боялась признаться даже самой себе, как в постыдной тайне. Желание, которое росло внутри нее, как дикая лоза, оплетая своими побегами, несмотря на все попытки подавить его, вырвать с корнем, выжечь до основания.              Его руки переместились на ее талию, сжали крепче, притягивая ближе. Между ними не осталось пространства — только тепло, стук сердец и треск поленьев в камине.              — Я устала, — прошептала Ева, когда он дал ей возможность вздохнуть. — Устала сопротивляться.              — Тогда не сопротивляйся, — ответил Том, и в его голосе прозвучала та самая уверенность, которая всегда заставляла ее пульс учащаться. Не мягкая просьба. Он знал, что она сдастся, знал с самого начала.              Его пальцы нашли пуговицы на ее блузке, и он начал методично расстегивать их одну за другой. Легкая усмешка играла в уголках его губ. Он наслаждался ее капитуляцией.              Том отстранился на мгновение, окидывая ее жадным взглядом. Его зрачки расширились так, что почти поглотили радужку. Он провел кончиками пальцев по ее шее, спускаясь к ложбинке между грудей, оставляя за собой след из мурашек. Ева невольно подалась навстречу прикосновению.              — Ты дрожишь, — заметил он.              — От холода.              — Нет, — в его глазах мелькнул знакомый блеск. — Не только от холода.              Он был прав, и они оба это знали. Дрожь шла изнутри, от осознания того, что она переступает черту, за которой не будет возврата. Что завтра утром ей придется смотреть в зеркало на женщину, которая добровольно легла в постель к убийце.              Но завтра казалось далеким. Реальным было только это — его руки на ее коже, его губы на шее, тепло огня и вкус вина на языке. Реальной была потребность в близости, в том, чтобы почувствовать себя живой впервые за последнее время.              Она потянулась к пуговицам его рубашки, пальцы дрожали от нетерпения. Том позволял ей действовать, наблюдал за ее лицом, словно пытался запомнить каждую эмоцию.              Когда ее пальцы скользнули под ткань, касаясь обнаженной кожи, Том издал тихий стон. Он перехватил ее запястья, удерживая их одной рукой, и впился в ее губы жадным, почти болезненным поцелуем. Его язык скользнул в ее рот, требовательный и настойчивый. Свободной рукой он обхватил ее за талию, притягивая ближе, вжимая в себя.              Рубашка соскользнула с его плеч, обнажая тело Энтони — мускулистое, с россыпью веснушек на плечах, словно кто-то брызнул на них краской, — но взгляд, которым Том смотрел на нее, был только его. Темный, властный, пронзительный, как клинок, разрезающий тонкую ткань сомнений. Чужое тело, чужая оболочка — и все же в этот момент Ева видела перед собой именно Тома, не думая о человеке, чье тело он занимал, как не размышляешь о холсте, глядя на шедевр. Образ Энтони, каким она его знала, любила, размывался, уступая место этому новому, другому, чья суть просвечивала сквозь привычные черты.              Том отпустил ее руки и провел ладонями по ее плечам, спуская блузку. Ткань соскользнула вниз, обнажая бюстгалтер. Его пальцы нырнули под кружево, большой палец обвел ареолу, вызвав у нее судорожный вздох. Ева выгнулась навстречу прикосновению. Он наклонился, прижимаясь губами к изгибу ее шеи, одновременно расстегивая крючки на спине. Бюстгальтер упал между ними, и Ева ощутила прохладу воздуха на разгоряченной коже.              Том откинул ее назад на мягкий ковер, навис сверху. Свет камина превращал его волосы в темное золото, а глаза — в бездонные омуты. Красивый, как падший ангел. Опасный, как змея. И совершенно, безнадежно неотразимый.              Его губы скользнули по шее, оставляя след жара на чувствительной коже. Ева запрокинула голову, позволяя ему исследовать изгиб от уха до ключицы.              — Ты такая теплая, — пробормотал Том в ее шею, и в голосе прозвучало удивление, словно он не ожидал этого. — Открытая. Живая.              Его губы обхватили затвердевший сосок, язык обвел чувствительную вершинку, и Ева не сдержала стона. Том улыбнулся, не отрываясь от своего занятия, и она почувствовала эту улыбку кожей. Его ладони исследовали ее тело не торопясь. Прошлись по ребрам, задержались на талии, снова поднялись выше, к груди.              Ева чувствовала, как тает под его руками, как собственное тело предает ее, отзываясь на каждое движение. Разум все еще пытался протестовать, напоминать о том, кто он такой, но его голос становился все тише. Важнее было тепло его кожи под ладонями, когда она стянула с него рубашку. Важнее был его вес, прижимающий ее к мягкому ковру.              Том целовал ее медленно, глубоко, словно пытаясь выпить всю ее сущность. Его руки скользили все ниже, и Ева почувствовала, как последние барьеры рушатся. Она хотела этого. Хотела его.              Но когда он поднял голову, чтобы посмотреть на нее, реальность обрушилась холодной волной. В свете камина его точеные черты казались особенно четкими. Лицо Энтони Моретта, которое она знала наизусть. Человека, которого сейчас не существовало.              — Я не хочу… — прошептала она, когда он наклонился к ней. — Не хочу смотреть на его лицо.              На Энтони, который почти что мертв. Чьей кожи она касалась, чьими губами Том ее целовал.              Том замер, его взгляд потемнел, став непроницаемым. На мгновение Еве показалось, что она разрушила хрупкую магию момента.              — Хочу видеть тебя, настоящего, — поправилась поспешно.              На его лице мелькнуло что-то. Понимание? Или просто досада?              — Повернись, — голос звучал низко, с хрипотцой, от которой по спине Евы пробежала дрожь, словно капли ледяной воды упали на разгоряченную кожу.              Она подчинилась, медленно перекатываясь на бок. Том скользнул за ней, его ладонь легла на бедро. Он прижался грудью к ее спине так плотно, что она ощущала каждый удар его сердца, отдающийся в ее собственном теле.              — Почувствуй меня настоящего.              Слова вибрировали на границе слышимого, проникая глубже звука, сквозь плоть и кости, прямо в сознание. Одну руку он просунул под ее тело и обхватил талию — властно, собственнически, — другой мягко отвел волосы с шеи, обнажая чувствительную кожу. Его губы коснулись места, где пульс бился особенно сильно, и Ева невольно откинула голову, прижимаясь затылком к его плечу.              Том прикусил кожу на ее шее — не больно, но ощутимо. По телу разливалось жидкое пламя, концентрируясь внизу живота. Воздух покинул легкие, когда Том повторил укус чуть ниже, у основания шеи, где она переходит в плечо.              — Ты просила настоящего меня, — его шепот был едва различим за шумом крови в ушах. — А настоящий я не умею быть нежным.              Пальцы Тома скользнули вниз по ее животу, заставляя мышцы напрячься в предвкушении. Каждое прикосновение было точно разряд тока — короткий, резкий, выбивающий из колеи. Ева закрыла глаза, полностью отдаваясь ощущениям. В этой позе, не видя его лица, она острее чувствовала каждое движение, каждый вздох. Том обвел языком контур ее уха, и Ева вздрогнула от острого удовольствия, пронзившего позвоночник.              — Ты думаешь о том, как я выгляжу на самом деле? — голос с едва уловимым оттенком насмешки щекотал ухо. Он научился читать ее мысли слишком легко.              Ева не ответила, но напряжение в теле выдало ее. Том усмехнулся — звук получился почти змеиным.              — Хорошо. Представляй.              Слова зажгли что-то темное и запретное в самой глубине. Ева прикусила губу, пытаясь сдержать стон, когда его ладони скользнули по бедру, поднимая его выше, чтобы развести ноги.              — Ты же меня хочешь, — продолжал он. — Не Энтони с его галантными манерами. Меня.              Его пальцы нашли самое чувствительное место, и Ева выгнулась. Прикосновения были уверенными, почти грубыми — он не церемонился, не играл в нежность. Другой рукой Том обхватил ее грудь, большим пальцем лаская затвердевший сосок, слегка сжимая, балансируя на грани между болью и наслаждением.              — Это я, — прошептал он ей на ухо, и в этих словах было что-то гипнотическое. — Только я.              Ева почувствовала, как последние нити контроля рвутся. Она подалась назад, прижимаясь к нему теснее, ощущая его возбуждение — твердое, настойчивое. Том зарылся лицом в ее волосы, вдыхая их запах, и этот простой жест показался ей невероятно интимным, почти неприличным в своей откровенности.              Он продолжал ласкать ее, доводя до грани, но не давая переступить ее. Его прикосновения то делались легче — почти невесомыми, как дуновение ветра, то усиливались, становясь требовательными и настойчивыми. Когда Ева уже была готова умолять о большем, он остановился, заставив ее разочарованно выдохнуть.              — Том… — его имя вырвалось непроизвольно, полувздох-полупросьба.              — Не торопись, — хрипло произнес он, поглаживая ее.              Шорох одежды позади. Ева почувствовала его на пороге, горячего и твердого. Захватив ее подбородок, он развернул ее лицо и припал к губам. В этом поцелуе не было нежности — только жажда, необходимость, потребность, которую невозможно игнорировать, как голод после долгого поста. Язык Тома скользнул в ее рот, исследуя, подчиняя, заявляя права. И в этот момент Том вошел в нее, одним плавным движением.              Ева задержала дыхание, ощущая, как тело растягивается, принимая его. Это было почти болезненно — слишком много, слишком сильно, — но в то же время именно то, что ей было нужно. Его рука скользнула выше, пальцы обхватили горло — не сжимая, просто напоминая о своем присутствии. О том, насколько она беззащитна рядом с ним.              — Чувствуешь? — прошептал он. — Твое сердце готово выпрыгнуть из груди.              Том начал двигаться — медленно, позволяя ей привыкнуть. Каждый его толчок отзывался внутри нее, как волна, накатывающая и уходящая назад. Он вошел глубже, вырвав из ее горла низкий стон, и накрыл ладонью ее грудь. В этот момент важно было лишь то, что она чувствовала его — настоящего, без масок и притворства, в каждом прикосновении, в каждом поцелуе, в каждом вздохе.              Его движения стали резче, глубже. Одной рукой Том приподнял ее бедро, меняя положение, и внезапно каждый толчок стал попадать в какую-то особую точку внутри нее. Электрические разряды удовольствия пронизывали тело Евы, заставляя мышцы сжиматься вокруг него, словно в попытке удержать, не отпускать.              Она запрокинула голову, подставляя шею его губам, и Том не преминул воспользоваться этим, всасывая в себя нежную кожу. Ева закинула руку назад и вцепилась в его ягодицу, притягивая ближе и оставляя полумесяцы от ногтей.              — Том, — выдохнула она, и это имя на губах ощущалось правильным, настоящим, словно ключ, подходящий к замку.              Он издал низкий, рычащий звук, от которого внутри все сжалось в сладкой судороге. Его рука прошлась по ее животу вниз, пальцы нашли клитор, и Ева выгнулась дугой, когда он начал двигать ими в такт толчкам — то едва касаясь, то надавливая сильнее.              Он подался вперед, захватывая ее губы в поцелуе. Его язык толкнулся в рот, повторяя ритм их тел — настойчиво, властно. Ева чувствовала, как внутри закручивается тугая спираль, с каждым движением становясь все напряженнее. Тепло разливалось от низа живота, поднимаясь выше, заставляя кожу покрываться мурашками, а дыхание — сбиваться.              Перед внутренним взором плыли образы — настоящий Том из ее снов, его ледяные глаза, в которых плескалось что-то опасное, его руки, способные как создавать, так и разрушать. Она почти видела его истинное лицо, проступающее под сомкнутыми веками, как изображение на фотобумаге.              Том оторвался от ее губ, его дыхание было рваным, неровным. Он уткнулся лбом в ее затылок, и на мгновение Ева ощутила странную уязвимость в этом жесте — словно даже для него, Темного Лорда, эта близость была чем-то большим, чем просто физическим актом.              Он нажал пальцами сильнее, одновременно входя в нее до упора, и мир взорвался. Ева вскрикнула, ощущая, как тело сотрясается от волн удовольствия, как мышцы пульсируют вокруг него в неконтролируемом ритме. Том продолжал двигаться, продлевая ее наслаждение, но уже более хаотично.              Он прижался губами к ее шее, вдыхая ее запах, и Ева почувствовала, как он напрягся, достигая собственного пика. Тихий, гортанный звук вырвался из его горла, и Ева ощутила странное удовлетворение от мысли, что сумела довести до такого состояния мужчину столь могущественного.               Тишина комнаты нарушалась только потрескиванием поленьев в камине да их постепенно выравнивающимся дыханием. Том медленно отстранился, но не отпустил ее — перевернул на спину, чтобы видеть лицо, и навис сверху, опираясь на локти. В полумраке его глаза казались почти черными, но Ева могла поклясться, что видит в них отблески сапфира от настоящего Тома.              Взмахом руки он призвал покрывало из спальни и накинул на них, чтобы сохранить тепло разгоряченных тел. Шелковая подкладка приятно ласкала кожу. Ева чувствовала странную пустоту — не разочарование, а именно пустоту, словно что-то важное внутри нее сломалось и не могло быть восстановлено. Граница между правильным и неправильным размылась окончательно.              — О чем ты думаешь? — тихо спросил он, нарушая молчание, которое, казалось, длилось целую вечность.              Ева некоторое время пыталась разобраться в собственных мыслях, что кружились в голове — хаотично, беспорядочно, без определенного направления. Облегчение смешивалось с тревогой о будущем, страх перед тем, кто лежал рядом, с непонятным, почти болезненным притяжением к нему.              — О том, что я должна ненавидеть себя за это, — наконец ответила честно. — Но не могу.              Том перевел взгляд на ее лицо:              — Почему ты должна себя ненавидеть?              Его черты в тусклом свете казались высеченными из мрамора — красивыми и холодными одновременно, с четкими линиями скул и подбородка, с глазами, в которых тлели такие же угольки, как в камине, только более яркие, живые.              Ева горько усмехнулась, вопрос прозвучал для нее плохой шуткой.              — Ты это серьезно? Ты — Волдеморт. Темный Лорд. Убийца. Используешь тело моего… — она запнулась, не желая произносить слово «возлюбленный», от которого во рту остался бы привкус пепла, — друга. Мне нужны еще причины?              Том смотрел на нее без тени осуждения:              — И все же ты здесь. Со мной.              Без торжества, без насмешки, просто признание очевидного, как если бы он сказал «сейчас ночь» или «камин почти погас».              — Да, — Ева вздохнула, чувствуя странную легкость от этого признания, словно с плеч сняли тяжкий груз. — Я здесь. С тобой.              Том откинулся обратно на ковер. Он молчал, глядя в потолок. Сейчас он казался моложе, уязвимее.              Ева опустилась щекой на его грудь, слушая размеренное биение его сердца. За окном выл мартовский ветер, но здесь было тепло и тихо. Как в коконе, отгородившем их от внешнего мира.              — Хочешь, расскажу тебе о своих первых жертвах? — сказал он неожиданно.              Ева напряглась. Тело инстинктивно хотело бежать, хотя разум понимал — бежать уже поздно.              — Зачем?              — Потому что ты видела их всех. И все равно лежишь рядом. — Его рука скользнула по ее волосам. — Впервые за долгое время кто-то знает, кто я такой, и не убегает в ужасе.              — Том…              — Мой отец. И его родители. — Голос стал холоднее, как будто он рассказывал чужую историю. — Реддлы из Литтл-Хэнглтона. Они бросили мою мать, когда узнали, что та ведьма. Считали нас уродами, недостойными их чистой маггловской крови.              Ева почувствовала, как напрягаются мышцы его груди под ее щекой.              — Я просто мстил, — продолжил он деланно равнодушно. — За то, что они отвергли ее. За то, что она умерла одна, в нищете, думая, что не достойна любви.              Голос его был почти безразличным. Но Ева слышала то, что он пытался скрыть — старую боль, которая так и не зажила.              — После этого стало легче, — продолжил он. — Каждое следующее убийство давалось проще предыдущего. Возможность быстро разрешить проблему меняет. Наполняет силой.              Ева приподнялась, посмотрела на него. Почти угасший огонь освещал только половину его лица, оставляя другую в тени.              — Сожалеешь?              — Нет. — Ответ прозвучал уверенно, но слишком быстро. — Я добился того, чего хотел. Ведь я здесь, живой, когда все думают, что Волдеморт мертв.              — Ты хотел убить Гарри Поттера, — сказала она тихо. — Младенца. Стоило ли это того?              — Да, — ответил Том без колебаний. — Пророчество говорило, что он станет моей погибелью. Устранить угрозу, пока она еще слаба — разумно.              Разумно. Он говорил об убийстве ребенка, как о ходе в шахматной партии. Ева содрогнулась, но не отстранилась.              — И что теперь? — спросила она тихо. — Что будет дальше?              Долгая пауза. Том перевел на нее взгляд, и Ева увидела в нем что-то, чего там никогда не было — неопределенность.              — Не знаю, — признался он. — Всю жизнь планировал каждый шаг. Просчитывал варианты на годы вперед. А теперь… не могу предсказать, что случится завтра.              — Из-за меня?              — Из-за нас. — Он коснулся ее лица, провел большим пальцем по скуле. — Ты не вписываешься ни в один из моих планов, Ева. И я не знаю, что с этим делать.              Эта растерянность пугала больше, чем любые угрозы. Том Реддл, великий Темный лорд, который всегда контролировал ситуацию, манипулировал людьми и событиями — впервые оказался в неизвестности.              — Может, и не нужно ничего делать, — предложила она. — Может, стоит просто… быть.              Он усмехнулся, но без насмешки. Звук получился почти печальным.              — Я не умею просто быть. Я привык достигать, захватывать, подчинять.              Слова прозвучали автоматически, как заученная аксиома. Но фальшиво — будто они больше не соответствовали тому, что происходило внутри него.              — Научишься.              — А если не захочу?              Вопрос повис в воздухе между ними. Ева понимала — он не монстр, каким его рисовало воображение. Он человек, который зашел слишком далеко по неверному пути и теперь не знал, как с него свернуть. Или хочет ли свернуть вообще.              Камин тихо потрескивал. Мир за окнами спал, не подозревая, что в одной из комнат Хогвартса происходит такой необычный разговор.              — Тогда мы выясним это завтра, — сказала она, укладываясь ему на грудь. — А сегодня… просто побудем здесь.              Том обнял ее крепче, уткнулся носом в ее волосы.              — Побудем, — согласился он тихо.              Где-то в глубине замка пробили часы — глухие, торжественные удары. Полночь. Следующий день, который принесет новые вопросы, новые выборы. Но сейчас было только тепло их тел под мантией и тишина комнаты, где время остановилось.              Ева закрыла глаза, позволяя сну забрать ее. В полудреме ей казалось, что она слышит шепот — не призраков из мира мертвых, а что-то другое. Шепот возможностей, которые открывались перед ними. Страшных и прекрасных одновременно.              Том не спал. Он лежал, бессмысленно глядя в потолок, и думал о том, что впервые в жизни не знает, что будет дальше. И странное дело — эта неопределенность не пугала его. Наоборот, в ней была какая-то темная притягательность.              Завтра он снова наденет маску Энтони Моретта. Пойдет на занятия, будет учить детей защищаться. Ирония судьбы — Темный Лорд, обучающий светлой магии. Но сегодня, в этой комнате, он был просто Томом. Человеком, который держал в объятиях единственную женщину, знавшую его настоящего. И пока Ева спала у него на груди, Том позволил себе подумать о том, что, возможно, есть вещи важнее власти. Возможно.