руководство по содержанию

Ночь — понятие растяжимое в реалиях необъятного космоса. Вечная темнота вокруг, редкие всполохи звёзд вдалеке, тихий гул экспресса — единственное, что окружало их постоянно. Хоть какое-то подобие циклов было благодаря Проводнику. Пом-Пом строго следила за тем, чтобы раз в промежуток времени на поезде отключался свет, погружая вагоны в полумрак. Это было весьма успокаивающе для Стеллы — просто смотреть в бесконечную бездну, пытаясь разглядеть в ней что-то из прошлого. Мягкий наигрыш из граммофона, скрип глубоко внутри механизмов экспресса, сопение его обитателей, шорох одежды Пом-Пом — всё это создавало непередаваемую атмосферу спокойствия. Словно мелодия из музыкальной шкатулки с заводным ключом, оно убаюкивало Стеллу, укрывая мягкой пеленой забвения. И то ли что-то с ней было не так, то ли именно так действовала на неё эта загадочная музыка тишины и мира, но Стелла никогда не «спала». Возможно лабиринты Пенаконии оставили на ней свой след, может быть стелларон снова выкидывал свои неизученные фокусы, но первопроходец не спала в понимании обычных людей. Ей не снились яркие видения, о которых Март с удовольствием и восторгом делилась за завтраком, не было череды сменяющихся картинок о прожитом дне, чтобы вспомнить о прошлом. Стелла была нигде и одновременно где-то. Это место было похожим на экспресс — те же коридоры и вагоны, те же диваны и граммофон, та же непроглядная темень за бортом, — но им не являлось. Здесь было мрачнее и будто загадочнее. Словно за гранью возможных реальностей. Где всё чувства, ощущения и эмоции переплетаются в тугой ком ярких ниток, обвивая ей руки и ноги. Привкус чужого на собственных рецепторах поначалу вызывал отвращение, но она быстро привыкла. Как цветы тянулись к свету, Стелла тянулась к чужим чувствам, стремясь понять, что в этих горько-сладких кристаллах так сильно влияет на окружающих, что Дань Хэн прячется за непробиваемой стеной холода, Химеко — за улыбкой, Вельт — за стёклами очков, а Март — за объективом фотоаппарата. Её чувства — в разы размытее, чем у других — в обычной жизни будто покрывались слоем блестящего инея. Во снах же они были ещё слабее, чем наяву, не раскрываясь полностью, как чаинки, которым не хватало температуры воды. Поэтому девушка не могла себе отказать в том, чтобы хоть краем глаза понять, как и что чувствуют другие. Словно учёный она под микроскопом рассматривала распятые на препаровальном стекле души, навязчиво тыкая иглой в оголённую и беззащитную плоть. Сны Вельта — ощущения. Чаще — боль. Не обычная — ножом под ребро, порезом бумаги на пальце, копьём в груди — нет. Осознанная, будто сам давишь на незажившую гематому, зная, что будет больно. Будто жаждая этой боли, то ли в попытке напомнить себе о её неизбежности, то ли в приступе не забыть, что вообще можешь что-то ощущать. Химеко — вкус. Огня, пепла, застарелой печали и горького осадка на дне кружки. Противного, вязкого и чёрного, который ковыряешь ложкой и жуёшь просто из принципа, хотя и тошнит от прогорклого привкуса и запаха плесени. Март — это яркость. Цвета и оттенки, хаотично сплетённые в пятна, которые никак не могут сформироваться в образ, и тонут в беспросветно холодной тьме набегающих на берег волн глубокого синего оттенка. Экспрессионизм чувств, которые невозможно описать словами — только красками, которые растеклись и смешались в неясную кашу на палитре. Воскресенье — звуки. Хор неуслышанных молитв, просьб и проклятий. Звон колокольчиков и зовущий куда-то далеко голос, обещающий покой и безопасность. Пение птиц, шорох неготовых к полёту крыльев, стрёкот сверчков в траве. Шум громких улиц и скрежет украшений из дорогих металлов. Хоровод прошлого, которое никак не может отступить, набатом похоронного колокола нарастая в ушах. Дань Хэн — к её удивлению, — чувства. Обычно закрытый и молчаливый, во снах он становится открытой книгой, которая кричит о том, чтобы в неё хоть раз заглянули. Пробежались глазами по давящему чувству железа на руках, по излому спины под тяжестью не своих грехов. Мокрые камни, прилипшие к телу водоросли, бессильная ярость, горячий гнев и злые слёзы, бегущие по замёрзшим щекам. Ненасытный голод, который ей не понять, скребущий горло острыми когтями. Металл цепей и крови, капающей на пол, тяжёлое, сбившееся в крике дыхание. Шершавая бумага под кончиками пальцев в мгновения между страданиями и болью. И холод-холод-холод, пробирающий до костей. Его кошмары она почти чует. Нечто животное в ней просыпается от запаха свежей крови, поднимает голову, вслушиваясь в скрип оков и крик, отражающийся от глухих к мольбам стен. Зверь дёргает вперёд, безошибочно подводя к дверям архивов, где железо не спасает от звука чужой агонии. Она прикладывается затылком к холодной поверхности, смотря в окно напротив, поджимает ноги ближе к телу, чтобы унять дрожь от извечной мерзлоты его кошмаров, и долго сидит, разглядывая ненастоящие огни почти звёзд этого странного нигде. Иногда одни сны накладываются на другие, и у Стеллы голова трещит от ярких всполохов пятен на холсте, под аккомпанемент из чужих безответных молитв, тянущей боли в теле, ужасного привкуса копчёной горечи во рту и ползущего по позвоночнику холода. Когда в очередной раз она касается железной двери головой, упираясь виском в косяк обивочного металла, она слышит слабое «пожалуйста». Закрывая глаза и душа в себе желание снести к чертям и дверь и тех, кто заставляет голос всегда стойкого Дань Хэна срываться и хрипеть, Стелла сжимает руки в кулаки, сосредотачиваясь на скрипе перчаток. Он всё ещё звонкий. По-детски наивный. Маленький. Едва слышное «хоть кто-нибудь» что-то в ней ломает и рвёт на лоскуты, когда она настежь распахивает двери, подчиняясь своей импульсивности. Она скидывает это на это на Сохранение, что обливается слезами, на Гармонию, которая не терпит диссонанса чужих страданий, на Память, которая не хочет этого помнить, когда прижимает к себе крохотный, трясущийся, сотканный из страха и непонимания комочек чужой души… но Разрушение за её плечом улыбается, зная, что настоящая причина не столь альтруистична, как она хочет думать. Это то, что Стелла совсем не хочет признать, но то, что точно может объединить всех следователей пути Разрушения, собравшихся под взглядом Нанука. После кошмаров он обычно долго ходит хмурым, мучая тело до момента, пока не отключится прямо на столе от усталости. Март смотрит на тёмные круги под глазами Дань Хэна с осуждением, выдыхая «дурак», а Стелла аккуратно заправляет упавшую на лоб прядь, с нежностью проводя по красным росчеркам. Иногда в этом нигде тихо. Никакого холода, звона, вспышек, горечи и боли. В такие моменты Стелла просто бесцельно смотрит в окна, напевая одной ей понятный мотив, в попытке заглушить навязчивый голос в голове. Порой она встречает себя в этих молчаливых прогулках. Не совсем она — будто искажённый осколок, оторванный от цельного витража её личности. Горящие решимостью глаза Сохранения, готовые грудью закрыть команду. Лёгкая меланхолия в том, как Гармония трогает поля шляпы и играет с пером. Вечная немного не здесь Память с блокнотом в руках. Разрушение её немного пугает, если уж быть совсем откровенной. Пустой, ещё не проснувшийся взгляд, хищная улыбка, больше похожая на гримасу, яркий блеск почти одержимости в глубине зрачков. Как грани цветного стекла они смотрят на неё похожими, но не теми же глазами. Словно бы отражение в кривом зеркале. Новый виток чужих снов настигает её на диване общего вагона. Она не слышит звона, и цвета не кажутся ей вырвиглазными, тело не тянет отупевшей болью, а на языке не разливается горечь. Но ей жарко. Весьма сильно жарко. С любопытством она шагает по безмолвным вагонам, выискивая причины — может быть, в этот раз она увидит Пом-Пом? У неё весьма тёплая шерсть… останавливаясь у архивов, она прислушивается. Тихий всхлип снова рвёт ей сердце. Она кладёт руку на ручку, морщась. Во рту скапливается слюна, а в животе сворачивается тянущий узел. Тихое «прошу» отрезвляет её ведром холодной воды. Без надрыва и ярости. Нет шипения на дне голоса, будто клубок змей готовится раскрыть пасть и набросится. О, не-е-ет. Это не холод тюремной камеры, думает Стелла, замирая у едва приоткрытой двери. Это не та нужда. Не та жажда. Она разливается по телу не холодными мурашками, но острым покалыванием по нервам, распаляя что-то внутри. Этот голод растёт и набухает спелым плодом где-то в груди, готовый взорваться фейерверком. Первопроходец разворачивается, захлопывает дверь с разрезающим тишину вагонов громким хлопком, но — о, Стелла знает, — это не помогает. Словно само нигде хочет, чтобы она услышала — стоны и вздохи отражаются от стен, гремя в ушах. А Разрушение хохочет за плечом, Сохранение падает под весом осознания отсутствия вины, Гармония вслушивается в каждую новую ноту удовольствия на чужих устах, а Память усердно конспектирует все аккорды его голоса, чтобы потом устроить ей рассылку без регистрации и смс в самый неподходящий момент. Стелла стоит у закрытой двери, привалившись к ней спиной, ощущая не свой жар, чувствуя не своё тело, и слушает, как за не скрывающей ничего из звуков преградой задыхается Дань Хэн. Тепло в груди ползёт по шее, касаясь алым щёк, а навязчивый узел всё туже и туже затягивается где-то ниже живота. Она прикусывает губу, зная что ей потребуется время, — минимум три дня, — чтобы спокойно смотреть в лицо дракона. На искривляющиеся в едва заметной улыбке губы, на мелькающие в глубине глаз смешинки от очередной сорвавшейся с языка глупости… Когда он на выдохе роняет едва различимое «Стелла» — оно множится и эхом отдаётся от стен, будто уточняя, чтобы она точно услышала, — первопроходец понимает, что ей потребуется минимум неделя где-нибудь далеко, иначе она сгорит на месте со стыда, вспоминая его голос с придыханием. Разрушение смеётся громче, когда она зарывается стремительно теплеющим лицом в ладони, съезжая по стене на пол. Она не боится зайти, нет. Как минимум — её вообще не заметят, а как максимум — могут дать по шее. Но что такое Пожиратель Лун против Стелларона? Всё равно, что мышь против кошки — раз ударить лапой. Хоть сотню Лун ты съешь, хоть тысячу Солнц, но даже не приблизишься к силе, способной щелчком пальцев стирать в порошок миры. Стелла не верит, в то, что выиграет. Она знает. На следующее утро, когда зажгутся лампы, Стелла будет долго и упорно избегать взгляда Дань Хэна, и в конце концов куда-нибудь сбежит, оставив его в недоумении смотреть на всё-таки заалевшие кончики её ушей.