Город утонувших кораблей

- Ты хоть раз ловил себя на мысли, Леви, насколько глубоко и безнадёжно не изведан наш мир? Кенни поравнялся с ним плечами и остановился, скрестив руки за поясницей. Стояла глухая ночь - корабль спал. И только они двое, как два незаменимых механизма, не смыкали глаз. Он не удостоил дядю ответом, и тот, едва ли смущённый, продолжил: - Взять хотя бы наше прекрасное ожерелье. Накинешь оком - золото золотом, примитивная дорогая безделушка. И даром, что "безделушка" эта - истинный шедевр тетрасоматы. Сплав, что обладает свойствами земли, но при нагревании плавится, в секунду приобретая свойства воды. Преображение из одной стихии в другую. Что это, если не чудо на земле? - Честно, лучше бы ты сдох во время того шторма. Сил моих нет это слушать, - Леви откинулся на перила и потёр переносицу кончиками пальцев. - Ты поэтому вытряс всю душу из Смитовой девки? Потому что тот как-то причастен к тайнам ожерелья? А не возникало ли у тебя мысли, что сама она ни сном, ни духом? - По-о-олно тебе. Ты хоть на миг веришь этим простацким повадкам, этим глазам оленёнка? Даже если он ничего не рассказывал ей - эта проклятая натура не позволит ей сидеть в стороне, ни в чём не разобравшись. - С чего ты вообще взял, что Эрвин Смит имеет малейшее отношение к этому делу? Девчонка тебе рассказала: он купил ей драгоценность в качестве подарка и никак не мог предугадать, что она откажется его носить. Даже если это и было каким-то страшным планом, зачем преподносить такую вещь жене, не проще ли просто запереть её в сейфе под семью замками? По словам пленницы, он собирался выставить её на аукцион, но, видимо, просто не успел. Это не приходило тебе в голову? Почему во всём нужно искать какие-то сакральные смыслы? - Потому что во всём они есть - даже в твоей недовольной роже сейчас. Что тебя гложет, племянник? Я не удивлюсь, если ты темнее всех туч неспроста. - И раньше не блистал жизнерадостностью. Что с того. - Жизнерадостностью - нет. А вот жизнелюбия тебе не занимать. Не знал бы я тебя так хорошо, подумал, что у тебя личные счёты со мной из-за того, что обидел твою девчонку. Кенни оборвал голос на полуслове и глянул на собеседника с блеснувшим во тьме оскалом. Мальчишка всё ещё опирался на локти, и нельзя было рассмотреть лица со спины, но раскосый глаз сверкнул из-за плеча как-то совсем недобро. Кенни рассмеялся, как ребёнок. - То, что я отвечаю за неё головой, не значит, что она моя, - отчеканил Леви и зло отвернулся. - Чужие жёны рождены создавать проблемы. Но своим мужьям, а не случайным бродягам на краденых кораблях. - Всё ещё расстроен, что я приказал её забрать? А ты злопамятный, - Кенни потянул гласные и с удовольствием хрустнул позвонками - трезвый, каким был последний раз лет в десять. - И всё-таки она нужна здесь. Ей известно, что её муж напрямую причастен к тайному обществу. Считаю ли я, что напыщенные богачи решают судьбу сильных и слабых мира сего? Очень вряд ли. Более того, я уверен, что это им абсолютно неинтересно, но... - Но. - Они тесно общаются с учёными и алхимиками по всему миру, и дайте мне пороха в задницу! Я не успокоюсь, пока не приближусь к причине столь скрытого за семью замками таинства. Мне всё равно, чего они хотят, насколько благи их намерения. Дайте мне лишь больше денег да власти - и я удивлю мир скверностью своих. Но важнее любых денег и власти - ответы. Я хочу ответы на те вопросы, которые ищут они. Потому что зная суть сотворения этого (и других) миров, мне станет известно и всё остальное. Может быть даже... Смысл того, зачем я здесь. И зачем здесь ты - тоже. - Суть сотворения "других миров"? А ты не промах, Кенни. Попроси Траут больше тебе не наливать примерно... Никогда. - Шути-зубоскаль, пожалуйста! Сколько влезет! Но потом не гляди на меня разинутыми зенками, ожидая, что я тебе всё по полкам разложу. Сын шлюхи он и в Африке... - Кенни развернулся полу-боком и почти обиженно махнул на него рукой. - А девчонку корми получше. Когда придёт время, мне нужно, чтобы она была при здоровье и при памяти. Сын шлюхи, к слову, поглядел на него, как на отброса. Но запущенный камушек, которым матросы подпирали накренившуюся мачту, так и не долетел Кенни в затылок, потому что тот споткнулся о шезлонг, растянутый на палубе - и приземлился аккурат в него, смачно захропев на всю округу. Вот и добро пожаловать. Леви покачал головой - отчего-то дико захотелось спать. И побрёл в свою каюту, мечтая о том, о чём точно когда-то мечтал некто из ныне живущих на этой земле. А может... Вовсе и нет. *** Всё, что ему хотелось, это чтобы они не голосили так на всю равнину. Они разбили ночной лагерь на поляне возле леса, за тридцать километров от ветхой Марии. Так и уселись вокруг костра, почти прижимаясь друг к другу плечами: они с Майком установили палатки, Хенниг натаскал прутьев да веток, Моблит развёл костёр. Ханджи и Рене приготовили хвалёную похлёбку из говна и палок, Нанаба откуда-то притащила пару горстей земляники - вот и ужин. Он планировал уйти на охранный пост, не дожидаясь еды, но Эрвин, мягко хлопнув его по плечу, обронил: - Посиди немного с ребятами. Сам увидишь, это пойдёт на пользу. И хер пойми, что конкретно тот имел ввиду - а впрочем, было не в новинку... Он тяжко вздохнул тогда и, отчего-то - снова выполнил беспрекословно приказ. Не сел к ним впритык, замыкая этот неразрывный круг - эти душные дышащие души, что спешили жить и в спешке всегда ненароком уходили раньше, чем следовало; такими они были. Скрипя коленями, как старик, он опустился на землю, скрестил ноги и сдвинулся на сантиметры - чуть дальше сидящих впереди. Справа от него - белобрысый Хенниг с дурацкой чёлкой, слева - высокий конский хвост и острое плечо. Не хрусталь - обычные хрупкие кости. Ханджи оборачивается к нему через плечо и улыбается - легка на помине. Легка на помине - облизывает ссадину на нижней губе, опирается на ладони, дёргая ногой: - Садись ближе, Леви, - она хлопает ладонью по земле рядом с собой, добивает трещину на губе широтой улыбки. Тонкая кожица расходится, и кончик языка механически слизывает сукровицу. Он не движется с места - тянет платок с шеи и суёт ей под нос. - Ни одного встреченного титана на пути - и всё равно где-то умудрилась. Он ругает её всегда даже не как отец - как старый злющий дед, да и похуй. У них разница в возрасте от двух до пяти лет; он всё никак не спросит, сколько точно, но если присмотреться - разница невелика. Он невысокий и худой, она мелкая, звенящая - высокая, как для женщины, но маленькая на фоне их всех. Если встать к ней впритык - идеально глядеть в глаза, считать тусклые веснушки на носу, буравить взглядом рассеченную ранку - но он не становится, не пробует никогда. Ханджи берёт из его рук платок - бережно почти, - пододвигается сама, пусть на жалкий миллиметр, но он замечает. Скользит задом по расстеленному плащу и, не разрывая зрительного контакта, жмёт белое к алому. Он смотрит лишь потому, что не согласен первым сдаваться - и поэтому не отводит взгляд даже когда Майк их окликает: "Вы играете в "бутылочку", ребятня?" Леви отводит взгляд. Хенниг в несколько глотков приканчивает бутылку настойки, от которой только рыгал на днях - вытряхивает последние капли на язык да отставляет на середину. - Вот ещё вопросы... - тянет Ханджи, щуря глаза в свете костра. - Жаль, что Эрвин не играет с тех пор, как ему пришлось целоваться с Петером. - Думаю, он не играет из-за своего нового звания, - снисходительно добавляет Майк, тянясь пальцами к стеклу. - Хотя, на всякий случай: девчонки целуют парней и друг друга. Парни... Воздерживаются от себе подобных. На том и решают. Майк заканчивает протирать бутылку и фиксирует её в центре круга - если не всматриваться, может показаться, что они сектанты, что проводят запретный обряд. Смертельный обряд жертвоприношения - Леви осматривает лица присутствующих сквозь дым, тянущийся в небо, всё вспоминает. Жертвы здесь они, послы доброй воли, что приносят себя богам смерти, лишь бы оттянуть не в долгосрок конец. - Леви-и. Ты играешь? - тянет Ханджи, щуря глаза в агонии огня. До слёз почти - а он и не помнит, когда в последний раз она плакала от горя ли, боли. - Ещё чего, - он кривится и демонстративно отодвигается. Устраивается правее от её плеча, но всё же удобнее вытягивает ногу и сгибает под локоть другую - для удобного обзора. - Никакой гигиены. Добавляет, как чёртов сноб. Ханджи дёргает плечами и устремляет вперёд лицо. Остальные слегка расстроены - с ним было бы интереснее, ну прямо в новинку. И тем не менее Майк потирает друг о друга ладони и Нанабе кивает на бутылку: "Дамы вперёд", - вставляет полушутя-учтиво. Всё происходит чётко без проблем - он дымит самокруткой за их спинами и лениво переводит взгляд с одного на другого. Нанаба отрывается от Моблита - поцелуй короткий и сухой; Моблит розовеет, наклоняется к Рене с призывно приоткрытыми губами. Рене крутит бутылку. В этот раз везёт - пацаны одобрительно гудят (Ханджи тоже), когда та с Нанабой тянутся друг к другу. Нанаба хочет, чтобы горлышко остановилось напротив Майка, но победная ухмылка лезет на лицо Хеннигу, и вскоре Леви почти перестаёт следить. Когда новенькая Анка передаёт эстафету Майку, а дальше бутылка замирает напротив Ханджи, он вытряхивает последний табак и роняет взгляд во второй по счёту стакан - Хенниг откупоривает последнюю настойку. Он не смотрит, как тень двухметрового Майка нависает над ней, больно надо. Это детский сад - все их поцелуи скупы и не к месту невинны. Для каждого из них это просто игра - они всё ещё молоды, но давно не дети, чтобы с трепетом воровать долгожданные поцелуи исподтишка. Тем не менее, ему почти тошно - но наверное то разведённая со спиртом настойка да жар костра, что облучает грубое лицо. Не более. Ханджи отстраняется, ничуть не смущённая, и проверяет, не пошла ли из губы кровь, как бы между делом. - Хоть бы брились накануне, - деловито роняет она, под неестественным углом выкручивая запястье. Горлышко бутылки закручивается в тайфун, в беспредельный водоворот - она отклоняется назад, откидывается на рёбра ладоней, с интересом наблюдает. Он не видит её со спины, но почему-то думает, что желтовато-карие глаза в свете костра глухо мигают. Бутылка замедляется, движение идёт на убыль плавно - его лицо вытягивается не сильно быстрее, но всё же сейчас это контролировать он не в силах. Горлышко останавливается, как будто замирают разом все стрелки часов - он не видит со спины, но ему и без того известно, как ширятся её зрачки, когда она видит что-то, чего никогда в жизни увидеть не ждала. Бутылка неподвижно застывает напротив неё, но немного... Косо и правее. Он смотрит на горлышко, что невольно направила она на него, словно дуло, и с могильным спокойствием отставляет на землю стакан. - Вот же ж. Сейчас перекручу, - она досадливо качает головой и дёргается в спешке - в принципе ведёт себя как всегда, но голос, почему-то, ломкий и тихий. Все присутствующие сворачивают на него головы и, поддавшись коллективной инерции, Ханджи через плечо моргает на него почти трусливо. Она не готова к такому, кажется ему - но о чём думала, когда допрашивалась, будет ли он играть, становится совсем невдомёк. Он не будет задавать вопрос - люди нелогичны, и иногда им проще утонуть, чем утопить того, кто попал под руку. Эрвин сказал: "Посиди немного с ребятами". Эрвин сказал: "Это пойдёт на пользу". Ханджи несмело тянется к бутылке и прежде чем может её достать, он упирается пяткой в землю и подтягивается к её спине. Пусть на миг, на мгновение - посылает все жертвоприношения к чёрту. Кто угодно, но он не посол доброй воли. Рождённый делать только то, что сам считает нужным - он подхватывает её локоть и вжимается ртом в ссадину на её нижней губе. Упрямо - распахивает глаза в глаза. Где уж там случиться чуду - он видит, как расширяются от шока глаза, что обычно лишь щурятся на солнце; боковым зрением наблюдает, как вытягиваются чужие лица. Ему не хочется собирать вокруг них толпы зевак, поэтому отстраняется он так же быстро, как припадает к её губам - откидывается назад на вытянутые руки. Он упрямо не будет на неё смотреть - наблюдает, как медленно переглядываются Майк и Нанаба, как подбирает челюсть Хенниг, и что досада в глазах Моблита горит ярче сейчас, чем заалевшие щёки. Рене ойкает, вскрикивает что-то тихо и, повозившись пару минут, зовёт всех сворачиваться. Вода из ведёрка обрушивается на пламя, распыляя вокруг тучи дыма, тарелки да кружки собраны, сумки застёгнуты. Кто-то уходит покормить лошадей, кто-то, укрывшись плащами, прихрамывает в сторону палаток, кто-то хрустит позвонками, готовясь к трёхчасовой бессоннице на посту. Он лениво допивает настойку со дна и неотрывно глядит в её спину. Ханджи не смотрит на него, и ему почти пусто, хотя. Она смотрит на него постоянно, даже в разгар боя рыская в поисках его взгляда, пускай мир - калейдоскопом вспыхивает перед глазами, сдвигается с ног на голову, и кажется, что ступни тонут в той небесной глубине, когда до предела натягиваются крепления привода. Ханджи не смотрит на него, усердно натирая кружки, ставит синяки, елозя коленками на твёрдой земле, и он чиркает носком по подошве её сапога, привлекая внимание: - Чего расселась, м? Иди спать уже. Она сворачивает на него шею, и ему кажется, что глаза эти до сих пор расширены в темноте. "Чего вылупилась?", - мычит он себе под нос и вздёргивает бровь. "Запоминаю, какой ты", - пожимает плечами она, даже не трудясь выдавить улыбку. Он поднимается на ноги, оттолкнувшись пятками от земли, и протягивает ей - почти под нос, - ладонь. Она разглядывает её, потом - вздёргивает взгляд на его лицо. Ему сложно понять в полумраке, но вроде дует щёки, усиленно думая о чём-то. Затем - смело цепляется за его пальцы, и он напрягает руку, тянет её наверх, чтобы поставить на ноги. Ему нужно довести её до палатки в целости и убедиться, что она пошла спать. Ему впервые нужно поговорить с ней - о том, что произошло. Ему вроде как кажется, что он поспешил, слишком поверил в себя, ёбнулся головой. Но когда Ханджи, встав на ровных ногах, вплетает свои пальцы в его, вместо того, чтобы отпустить - мысли эти из головы растворяются почти в секунду. Она ведёт его подальше от лагеря, туда, где у кромки леса вековые ели - и вовсе не нужно быть умником, чтобы понять. Никакого спасения тут ему - никто и не предлагает помощи. Сам он не делал так ни разу - но наслышан, куда уходят влюблённые разведчики на вылазках в поисках укромного места. Хотя, влюблёнными быть не обязательно совсем - он ведь не влюблён, ни в коем таком случае. Да что там говорить - просто брюки привычно оттягивает от одной только мысли, что можно прикоснуться к ней как-то ещё - не оттаскивая в порыве коллективной истерики за шкирки, путаясь пальцами в спутанных волосах. Ей снова, ей всегда хочется изучить бытиё да понять суть. Его бытиё темнее, чем место, в котором он вырос, суть его - выжить в этой тьме, выстоять, выгрызть. Как бы между прочим, когда глаза привыкают к темноте, он оглядывается и видит, не сразу, но да... Бродящие вокруг да около, люди в зелёных плащах похожи на него больше, чем он того хочет. Ему кажется, он один такой - но вот они смеются, и почему-то в его глазах догорает надежда. Но вот они достают клинки, а его уже тонут в глубине связок и сухожилий. Но вот чёртова девчонка наклоняется к нему, упирая ладошки в колени, говорит "привет" - и уже её рука в его ладони, и его мозоли царапают обожжённую кислотой кожу. Ханджи подводит его к самому широкому, на свой взгляд, стволу, и разжимает пальцы. Она никогда не тянет его за собой до конца, и в животе ворочается скользко - самоуверенная, знает ли, что он за ней, как цепной пёс, с какого-то перепугу? Делает ещё пару шагов и разворачивается, вжимаясь лопатками в кору. Скрещивает за поясницей руки - корчит из себя святошу? Леви не молился бы ни на одну икону с её ликом. - Ну скажи хоть что-то, - просит она почти жалобно, в голосе мольба - да что с ней сегодня? Она никогда не тянет его за собой до конца, но вертит, вертит пустой своей головой: "Не уходи далеко", - просит будто одними глазами. - Я не... Он осекается и замолкает, потому что хрипит вместо того, чтобы командным тоном осадить. Да. Он не мастер слова. Да и уместно ли открывать рот тому, кто в спешке совращает подруг в лесу? - Я не буду объяснять причину, почему сделал это у костра. Просто захотел - этого достаточно. Ханджи никогда не тянет его за собой - и значит ли это то, что в конце всех концов она уйдёт на изнанку миров одна, без него? - Скажи это ещё раз. Она роняет это на тонком вдохе, и если бы кто-то сейчас захотел прострелить ему мозги - пуля бы вошла, словно в желе. Его плавит от этого неоднозначно-пространного, не обозначенного ничем конкретным безобразия, и он сжимает зубы, ведь она олицетворение всего того самого неизведанного, что с ним происходит, и это... Это выбивает ему табуретку из-под ног, когда петля на горле. - Я просто захотел. За-хо-тел. Захотел это сделать с тобой. Захотел. - Я хочу ещё. Сумасшедшая стерва. Великодушная сука. Убийца с глазами ребёнка. Он приближается к ней, и она семенит в спешке, почти наотмашь врезаясь спиной в древесину. И когда давать заднюю некуда, только там, только тогда, он. Делает шаг и обрушивается ей в руки, будто путник, что только сейчас нашёл дорогу домой. - Я не верю, что это происходит, - её широко открытый рот целуется лучше, чем несёт всякий гениальный бред, и ему хочется выпить этот родник до дна, не оставив никому и глотка. - Я так долго ждала... - Заткнись. Заткнись. "Ради всего святого, заткнись". Её лопатки больно проезжаются о кору, и когда она всхлипывает, он подхватывает её под бёдра и меняется местами, сам же бьётся позвонками о шероховатость ствола, уворачиваясь от похоти в этом грамме лёгкой боли. Эта страсть сильна, но смерть сильней. И пускай сейчас эта страсть есть олицетворение жизни - ей, увы, не победить. Он съезжает задом на землю, тянет её за собой, и она цепляется в него, как дитя малое, зарываясь пятернёй в трещащий по швам воротник. Лес спит, в отличие от них, а оттого набатом в ушах отдаётся каждый её вздох. Каждый всхлип. И придушенное "нет, не хочу вот так в спешке, не сейчас", когда он левой рукой вынимает из петли пуговицу у её ключиц. Давать заднюю некуда - и понимание, что его путь заканчивается ровно там, где останавливается её нога, приходит, не заставляя себя ждать. Легко на помине. Он отмирает и останавливается. *** Леви открывает глаза и мигом жмурится. - Как себя чувствуете, командир? Первый раз вижу, чтобы Вас сморило в обед, - Леви нехотя откидывается на шезлонге и приподнимает голову, точно охамевший в края растрёпанный воробей. Конни на краю кормы как ни в чём не бывало начищает сапог и, вроде как, не знает в жизни бед. - Грёбанная жара, - он скрипит отсохшими нахрен связками и ищет под шезлонгом початую бутылку воды - во рту пустыня и, по ощущениям, птичий помёт. - Спрингер, слышал? Я говорил что-то во сне? - А? Да никогда вроде. Сами же рассказывали - Вам сны не снятся. Бутылка горячая, словно в неё налили свежеприготовленный суп. Леви кривится и прикладывает к щеке влажное от конденсата стекло - никакого толку. Сны ему и правда не снятся. Но это было тогда, до. До того, как... - Относил еду к мисс Ханджи. Снова просила прогулку вне каюты. - Передай ей... - Что маршрут прогулки вне каюты заканчивается в пасти у соседской акулы? - Конни сдвигает шляпу со лба и улыбается от уха до уха. - Или что-то новое придумать? Тьфу. Вот же ж. Голова не варит. Безбожно хочется пить - будто во сне кто выпил из него все соки. Высосал кровь да и бросил подыхать в муках. Леви принимает сидячее положение и отирает шею горячей ладонью. Где-то над ухом жужжит муха - и откуда взялась? Жара стоит... Душнее толпы людей. Что же ему снится изо дня в день? Что? Леви откручивает бутылку и выливает на макушку всё, что не успевает допить. Оборачивается и впивается взглядом в злополучную дверь запертой, под штурвалом, комнатушки. Мотает подбородком (чертовщина, и только) - да выкидывает на помойку липкие грязные мысли. Нет. Чужие жёны, конечно, рождены создавать проблемы. Но своим мужьям. Не черноротым самозванцам с окраин подземных городов.