Город утонувших кораблей

Они говорили, в такие моменты вселенная схлопывается. Говорили, жизнь проносится перед глазами, а из-под ног уходит земля, и что... Что там было ещё? Да в общем и целом... Леви было побоку. В конце концов... Всё это было не более, чем высокопарность сотрясающих воздух слов. Мужчина на войне такого бы не придумал. Леви знал точно. Мужчина на войне думал о стареющей матери, у которой больше никого не осталось, о потомстве, которого у него никогда не будет, да о том, как бы сгинуть, не оставшись живым калекой. А Леви думал... Что вся эта глубинная западня в какой-то момент напрочь вышла из-под его контроля, и вряд ли было время на размышления, где и когда он свернул не туда. "Ханджи умерла больше десяти лет назад..." - Ты что, Кирштайн... Говна объелся? Голова закружилась немилосердно. Леви хищно дёрнулся, стряхивая след чужой руки с плеча, хрипнул сквозь зубы, мешая кровь с желчью во рту. Подчинённые отпрянули, будто он был прокажённый, хотя... С чего бы это вдруг? Он не первый раз сквернословил, на чём свет стоит. Отвести взгляд от подозрительно зрелых лиц было тяжело, и он последнюю надежду оставил на то, что просто баловался на зрение после удара затылком. Но как только взгляд окинул палубу, обмануть себя было уже сложно, и вот в этот самый момент, пожалуй, можно было прощаться с рассудком. Леви повертел головой и не сдержался - расширил глаза, покуда позволяла боль. Палуба была больше, чем площадь их предыдущего судна. Это больше смахивало на торговое; доски были покрыты тёмным лаком, а паруса отсутствовали вовсе и, если честно... Он за годы жизни на море и не видел такого вовсе. Это судно - мегалодон на фоне мелких акул, - тяжело рассекло волны и выпустило объёмный гудок, от которого гул отдался в ушах. - Где мы? - всё, что смогли выдавить шевельнувшиеся губы после минуты безмолвия. - И повторю свой вопрос, но шуток больше не прощу. Где остальные? - Мы на пути в Марли, капитан, - моментально отчитался Жан, сглатывая в горле ком. - Кроме нас здесь никого. Не считая нанятых матросов. Он обвёл рукой ещё двоих присутствующих и пожал плечами, всё ещё осторожный, что натянутая тетива. Браун, тихий, будто сам не свой, мрачно опустил глаза. - Ханджи давно нет в живых, капитан, это так. Что Вы помните? Вы не забыли, что происходило с Вами до... - До чего, мать твою? - До Гула земли, - совсем тихо обронил Конни, отчего-то смахивая мокрое с ресниц. И чего это вдруг? Он не разрешал разводить сырость. - Гула... Земли? - всё. Это был катастрофический перебор. Леви опёрся на руки - оттолкнулся ладонями от пола, пытаясь встать. Жан, Конни, Райнер синхронно дёрнулись в его сторону, подхватывая под локти, и воцарилась немая сцена. Леви пошевелил ступнями и опустил вниз глаза. Вдох хрипом забился ему в горло, и получилось только судорожно вцепиться в то, что раньше служило ему ногой. Протез ниже колена послушно дёрнулся, повторяя движение бедра, но в принципе... Это было всё. Леви поперхнулся вдохом и открыл рот, как выброшенная на берег рыба. - Вам ампутировали ногу через несколько лет после войны, - одними губами проговорил Жан, считая трещины на полу, только бы не смотреть ему в глаза. - Вас мучили сильные боли, - будто извиняясь за что-то, подтвердил Райнер. - Воспаление прогрессировало. - Вы не хотели сидеть в коляске, поэтому стали ходить самостоятельно. Но стало только хуже, - добил его Конни, сжимая до скрипа зубы. - Это тоже забыли? Леви поднял потемневшие глаза. Одно он помнил хорошо. Так схлопывается вселенная, жизнь проносится перед глазами, а из-под ног уходит земля. Одно он знал хорошо - будучи тем ещё отребьем, отбросом, моральным уродом... Безумцем он не был. "Но важнее любых денег и власти - ответы. Я хочу ответы на те вопросы, которые ищут они. Потому что зная суть сотворения этого (и других) миров, мне станет известно и всё остальное. Может быть даже... Смысл того, зачем я здесь. И зачем здесь ты - тоже". Он долго не отвечал. Помолчал, поразмыслил, осмотрел свои руки - на правой не хватало двух пальцев, и даже это не удивило на фоне того, что прежде он узнал. Море истошно билось о корму, но такому судну будто всё было ни по чём. - Вы, трое... - Леви медленно опустил голову и смерил каждого исподлобья тихим взглядом. - Рассказывайте всё, что знаете. Если вздумаете шутить - сразу пошли вон. Жан с Конни тяжело переглянулись. Райнер поднялся и сжал кулаки. Чужие руки приподняли его над полом, страхуя, и помогли идти. - Суть сотворения "других миров"? А ты не промах, Кенни. Попроси Траут больше тебе не наливать примерно... Никогда. - Шути-зубоскаль, пожалуйста! Сколько влезет! Но потом не гляди на меня разинутыми зенками, ожидая, что я тебе всё по полкам разложу... Леви посмотрел прямо перед собой и глубоко вдохнул. Он верил, что всё закончится морем, но значило ли это, что с него... *** Всё тогда и началось. Ему снился долгий сон. Там сидел он, сомнений быть не могло. Лопатки холодила стена, о которую он опирался, застыв по ту сторону, как вор. Детей было трое. Лунный свет падал на их заостренные лица, и в тенях их можно было спутать со стариками, но голоса... Голоса звенели - текли, словно горный ручей. У Леви не было сомнений - то море, о котором только и было тех разговоров, ждёт их не дождётся. А вот его самого... Да кто его знал? Тогда Леви услышал о нём впервые. Об огромном водоёме, окружённом полями белого песка. Солёном настолько, что соли той хватило бы в каждый дом. Разрушительном, как если бы за минуту мог затопить весь Подземный город, смывая с него всю въевшуюся грязь, стирая улыбку с лиц тех, кто украл его детство. Да вот получалось так, что нельзя украсть то, чего не было никогда. Нельзя было спасти того, кто сам был рождён, чтобы спасти всех и всё. Нельзя было верить, что им, морем... Всё и закончится. Мать привела его в мир, где жизнь была полем боя. Привела в мир на закате своих лет - единственная, кто не нуждался в его спасении. Мать привела его в мир, вложив в него надлежащую их роду силу, а ещё - отдала всю свою, лишь бы успел он пожить. Как-то Кенни обронил: потому-то и ушла, угасла так быстро - растаяла за считанные недели. Ей смерть была нужнее, чем ребёнку, которому она подарила жизнь. Наверное... Кушель его любила. Во всяком случае, именно об этом он думал в тот миг, когда думать не пытался. Как это называла Ханджи... Чувствовать? Хм... Вот же дикость. Он подумает об этом ещё раз, когда, истребив всех титанов за стенами, будет ловить прибрежный ветер лицом. Он подумает об этом и тогда, когда ребятня, толкаясь и вопя, кутерьмой попадает в волны, окрашенные солнцем в бирюзу. Он подумает об этом и отгонит желание закатать штанины да снять сапоги. - Ой, а что это? - воскликнет Ханджи, по колено в воде высматривая нечто в глубине. Он скажет ей не трогать и предупредит, что оно ядовито. Быть может. О ней он думает так же - помнит, как сейчас. Она ведь та ещё дрянь... Где-то он слышал - есть на свете растение, что вызывает у жертвы смех перед смертью, когда попадает той в лёгкие, и если Ханджи была ядом, думал он... Она была именно таким. Мнение о ней он не меняет - в его правила не входит. Он просто никому не скажет - но чем ближе смерть наступает на пятки, тем больше лиц приобретает Ханджи, теряя своё в предрассветных тенях. Она всего ядовитая на язык девка. Она - несмышлёное дитя, она отбитая дура, боевой товарищ, надёжный друг. Она - верная лишь себе женщина, любовница, не жена. Она - мудрейшая из безумиц, добрейшая из островных дьяволиц. Она - олицетворение любви, дружеской, материнской и той, ради которой мужчины воротят горы. Переходят моря вброд. Она - сама любовь, думает Леви тогда, когда думать не приходится. И это, пожалуй, то её лицо, которое есть истина. Истина проста, как море. Единственная, что имеет смысл в конце (в начале?) путей и пути одного. А до того - Шиганшина. Их маленькая смерть. Они хоронят Эрвина и ругаются, на чём свет стоит, впервые громко и отчаянно. Он не удивлён - впервые зол не он, а она на него. В гневе Ханджи страшна, но в горе - от её взгляда стынут жилы. Она не может злиться на мальчишку Арлерта, ведь справедлива до мозга костей - Арлерт и правда не виноват. В её картине мира виноват взрослый, который принимает решения. В этом она безусловно права. Он - живая цепь из разрушительных выборов, дышащая, кровоточащая. Он принимать их последствия научился за десятерых. Но когда больно Ханджи - он уязвим. Из-за него погиб её отряд, из-за него умер её лучший друг. Ханджи больно - режет пустую глазницу, и наверное ей хочется выплакать реку, скорбя ещё и о Моблите Бернере. Герой сгорел заживо - подарил ей жизнь, толкнув на самое дно. А что сделал он? Он стал той причиной, почему трещина в ней пошла глубже, расколола фундамент. Если бы не он - ей не пришлось бы брать на себя роль командора. Власть вызывала у неё тошнотворный зуд. Она ненавидела её - и в этом они были похожи, как две стороны чего-бы-то-ни-было. Он готов был отстроить ей домик у моря и самому сесть за стол решений, в надежде искупить вину. Но Ханджи... Не злилась долго. И что такое долг... Знала не понаслышке. Вот так примерно... Он и уничтожил её. А может он запустил неизбежное раньше, и самое страшное случилось давно? Тогда был обвал в часовне Райссов, прощание с Кенни, падение Ханджи? Он приказал парням вынести её наружу и попрощался мысленно. На большее времени не было - он не готовился выжить. Это был его последний шанс умереть здоровым и сильным - то был крайний раз, когда травма почти не беспокоила его. Но обстоятельства вытекали из последствий выбора, и опять, и снова он разгребал эти завалы, продираясь к солнцу. Зачем? Мать привела его в мир, что был погружён в темноту. Рано или поздно, ему было суждено вернуться к истокам. Кенни сделал свой последний вдох, когда он почти перестал желать ему смерти. В этом был парадокс всего. Он пришёл в этот мир пустой и ненужный, но наполненный силой. И выжимал из неё всё, веря в то, что настанет день, когда сила эта перестанет иметь важность. И тогда... Что ж. Тогда не станет и её. До какого-то момента она нарастала, толкалась в венах, словно вещество. До часовни был побег Колосса и Бронированного, похищение Йегера. Нога не болела, но судороги мучили его полночи, пока он ждал отряд из-за стен. За те сутки Майк пропал без вести; были жестоко убиты титанами старожилы разведки, на которых держалась его надежда на будущее. Ханджи была тяжело ранена, а Эрвин потерял руку. Тогда Леви впервые почувствовал, что значит лишиться силы. Он сидел, не смея суетиться, но внутри всё содрогалось в неведении. Леви не переносил бездействия. Проще было наломать дров да и разбираться с сожалениями. Одиночество навалилось ему на спину, вдавило в затылок кол - прибило к земле. Он подумал о том, что будь Эрвин рядом, они бы распили бутылку вина и убили время разговорами. А будь рядом Ханджи, она бы закружила с компрессами вокруг его больной ноги, торохча какую-то несусветную чушь. Ему быстро надоедало, и он бы усадил её на здоровое колено. Втихаря прижал к себе так крепко, чтобы затрещали кости. А если бы... В офицерскую вернулись Майк и Нанаба, и Гергер, и Рене, и Хенниг. Петра и Оруо. Эрд и Гюнтер. Фарлан, Изабель... Последним бы вернулся Эрвин, и тогда, сквозь страх быть разоблачённым, пробилось бы на свет то, что он называл волей к жизни. Желанием - отвечать на выдох вдохом. К слову, Эрвин вернулся. Кровь хлестала из его разорванного плеча, и в глазах его, ясных, как великое ничто - не отразилось ни сожаления, ни боли. И вот тогда, Леви подумал - так выглядит начало чьего-то конца. Это то, что впредь будет стоять перед глазами до тех пор, пока он не останется последним из живых. Ему снился долгий сон, а может возвращались воспоминания? В этот миг не было важно. Он видел битву за Трост, как будто то было вчера - и откуда всё это взял? Трое детей: вцепившиеся, впившиеся, вросшие друг в друга. Сильные в своём единстве, но дрожащие от страха, они потянулись к нему, как к отчему дому, отчаянно ища защиты. Что-то в нём дрогнуло тогда, как дрожало, когда хваталась за руку Изабель. Улыбался Фарлан. Сжал его плечо Эрвин - когда в первой на троих вылазке выжил лишь один. Ханджи заваривала ему отвратительный чай и лишний раз не мозолила глаза. Она почему-то лучше всех знала, что ему было нужно, хотя специально никогда не старалась. Но если и родилась она ведьмой, что видела его насквозь, то никогда не усомнился он в том, на чьей стороне она была, и вот же... Чёрти что. Какой болтливый он стал. Сентиментальный какой... - Эй, малышня. Что за чертовщина у вас тут происходит? - скелет Атакующего титана испарялся на глазах, и почему-то сейчас он видел всё, как на ладони, будто время просто отмотало назад. Это было великое начало, но до конца... "Отдадим. Свои. Сердца?" До конца, так повелось, дожило только тело, а сердце... *** Сердце он и правда оставил там. Леви открыл глаза и уставился в потолок каюты. Приподнялся на койке и потёр ладонями лицо. Глянул в окно. На палубе раздавались приглушённые голоса. Леви пошевелил недвижимым протезом и убедился, что всё реально. За стеклом море качалось: раз-два. Ему снова снился сон, но сегодня он чётко знал, что было в нём. За стеклом море качалось: три-четыре. И почему-то он помнил. Теперь помнил всё.