Последний арабеск

      Солнечный свет прокрался в сон Леви, привнеся в него нечто прохладное и солёное — как ощущение утопающих в песке ступней на мягком перешейке между океаном и пляжем. Он перевернулся, и влажный песок из сна постепенно превратился в очертания уютного одеяла. Когда Леви открыл глаза, синеватые образы и крики чаек резко сменились просторной белой комнатой. Он столкнулся с самым, что ни на есть, ужасающим и неприятным зрелищем: напротив сидела женщина, неаккуратно поедающую выпечку прямо, чёрт его раздерёт, своей кровати! Крошки сыпались прямо на постель и ей на колени.       Прошло несколько секунд, и Леви окончательно оторопел, медленно подняв на неё взгляд.       — Здесь что, свинарник? — с презрением выпалил он, садясь на кровати. — Места получше не нашлось?       Когда сознание окончательно прояснилось, Леви разглядел нарушительницу покоя чётче: бледное миловидное лицо в обрамлении пшеничных волос оставалось бесстрастным, несмотря на его недовольство, высказанное ей с утра пораньше. В её серых глазах с янтарными искрами он на мгновение уловил блеск.       — Снаружи шумно, я не особо горю желанием выходить в люди, а завтрак в постели — разве не идеально? — Женщина продолжала сохранять спокойствие, словно уже сталкивались с негодованием Леви и знала, как себя вести. — Тем более, я ем исключительно на своей кровати.       — Ага, делала бы это ещё аккуратнее, — Леви брезгливо кивнул на усыпанное крошками одеяло, — но нет, первое, что я вижу при пробуждении — настоящее свинство.       — Ну ты и зануда, — она посмеялась, не прекращая уплетать свежую булочку. — Удивительно, что тебя это так волнует.       — Когда это мы перешли на «ты»? — скептически спросил Леви, поднимаясь с постели.       — Ты первый начал, — она пожала плечами, ставя его в тупик.       Леви уже готов был ответить что-то язвительное, но внезапно осознал главное: где он находился? Бегло осмотрев помещение, Леви понял, что это больничная палата. В воздухе пахло лекарствами. Но разве мужчин и женщин поселяют вместе? Ещё в больший ступор его ввело то, что он не помнил, как оказался здесь. Леви догадывался, что он здесь неспроста, и к горлу мгновенно подкатил страх. С ним что-то произошло? Заболел?..       Женщина заметила его точно высеченное из камня выражение, встала с постели. Они оказались лицом к лицу.       — Спокойно, — её голос стал серьёзным. — Тебя зовут Леви Аккерман. У антероретроградная амнезия, поэтому ты не вспомнишь, что делал вчера и даже больше, но… — она замолчала, пока Леви внимательно слушал, не сводя взгляда, — позволь мне помочь тебе.       Ему стало сложно абсолютно всё — двигаться, говорить и даже грубость казалась сейчас непозволительной роскошью. Может, бред это всё? На кой чёрт ему верить первому попавшемуся человеку? Он нащупал в кармане штанов мелкую свёрнутую бумажку. Достав и расправив её, он прочитал:       — «Пункт первый — Клементина», — монотонно произнёс Леви, пока женщина пытливо всматривалась в его черты, словно пытаясь уловить малейшую тень эмоций.       Словно ошпаренный кипятком, он бросил взгляд на табличку у соседней кровати, где было выведено «Клементина Рауш». Леви вновь посмотрел на неё, неуверенно пробегая взглядом по контуру острых ключиц, по нездорово-бледной, почти прозрачной коже, по очерченным скулам. Миллиметр за миллиметром. Но когда встретился с немой усмешкой и парой блестящих серых глаз, всё сразу обрело смысл — будто так и должно было быть.       — Здравствуй, Леви, — сказала Клементина, и уголки её губ опустились, хотя выражение лица оставалось мягким. Её голос звучал по-новому, но Леви не мог вспомнить, когда именно слышал его раньше — если вообще слышал.       Тем не менее, он вернул улыбку Клементины коротким «привет», и каким-то образом слоги прекрасно складывались в слова.       Возможно, потому что Леви уже произносил это тысячи раз. Возможно, так было задумано судьбой.

* * *

      Оказавшись в просторном кабинете, куда его проводила пожилая медсестра, Леви всё ещё не понимал, что происходит. Он уселся на стул в ожидании, пока доктор что-то запишет в карту пациента.       — Доброе утро, — белозубо улыбнулся тот, подимая голову. Леви сразу же не понравилась его прическа — зализанная, какая-то щегольская, совершенно не сочетающаяся с образом. — Меня зовут доктор Тельман. Выглядите весьма озадаченно, господин Аккерман. Плохо спалось?       — Когда человеку говорят, что он потерял свою память, он должен сиять как новогодняя ёлка? — ответил Леви с усталым и измождённым видом, в котором сейчас появилась какая-то резкость. — Антеро-какая-то там амнезия.       — О, вы уже в знакомы с диагнозом! Это упрощает беседу, — Тельман невозмутимо откинулся на спинку кресла. — Господин Аккерман, вы помните, что делали на прошлой неделе?       Леви очень хотелось верить, что всё это — одна злая шутка. Однако задумавшись над вопросом, Леви впал в ступор. В голове образовалась самая, что не на есть, зияющая тьма. Копошась в потаённых глубинах воспоминаний предстал образ до чёртиков уставшей женщины.       — Габи, — без раздумий выпалил он, глядя на тикающие часы, стоящие рядом с доктором, — почему-то я помню это имя и её саму, но что делал — нет.       Леви чувствовал укол разочарования, но делал вид, что не верил в свою внезапную амнезию. Память — самое драгоценное, что есть у любого человека. Пытаясь справиться с дурнотой, он глубоко выдохнул и смежил веки, монотонно барабаня пальцами по подлокотнику.       — Естественно, вы будете помнить госпожу Грайс, — кивнул Тельман. — Это человек, который провёл с вами большую часть своей жизни, включая момент, когда вы потеряли свою память.       — Получается, кроме неё в моей жизни никого не было? — Леви усмехнулся, но усмешка вышла недоброй. С горечью.       — Ну почему же? Были, — доктор призадумался. — Но специфика вашего диагноза состоит в том, что вы забываете события как до потери памяти, так и после. Могут всплывать обрывки, но вы не контролируете, что сохранится. Госпожу Грайс вы видели практически каждый день, потому вам даже не нужно сейчас её присутствие.       Леви давно похоронил себя под грузом усталости, разочарования и боли, сгноил в тюрьме собственной безысходности. В конце концов, это равнодушие, которое стало практически смыслом его существования за последние годы, покрыло его словно мрак — ужасный и парадоксальный, как бы это ни казалось на первый взгляд. И самое забавное то, что эту внутреннюю горечь внутри он прекрасно помнил. Никаких радостных моментов, только лишь боль.       — Поэтому у вас есть дневники, которые вы должны были читать каждый день, — подметил Тельман, поправив белый ворот. — Да, занятие, скажем так, не из самых приятных, но в вашей ситуации считайте, что вы изучаете биографию о самом себе. Пусть и отнимает это больше половины дня.       — Видимо, это не особо помогло, — хмыкнул Леви.       — Но это не означает, что мы должны опустить руки, верно? — Тельман выпрямил спину и улыбнулся. — Постоянный контакт с человеком гарантирует, что вы вспомните его завтра.       — И на сколько растягивается это «постоянно»?       — Чуть больше недели, — ответил доктор, но когда Леви недоверчиво сощурился, добавил: — О, уверяю вас, господин Аккерман, эту практику мы с вами уже испробовали. Вы даже меня помнили, так как приходили сюда вместе с госпожой Грайс каждый день.       — Тогда почему я вас не помню сейчас? — каким бы хмурым не казался Леви, доктор замечал в чем зерно интереса. Как бы тот не силился отрицать реальность.       — Всё просто — некоторое время вы перестали ходить ко мне на приём, а когда вновь оказались в этом кабинете, то нам пришлось заново знакомиться.       Дверь кабинета открылась. Вошла темнокожая медсестра, передав Тельману стопку папок, но как только она вышла, Леви вновь заговорил:       — Значит, если завтра и послезавтра я буду вас видеть, то не буду забывать? — Он спрашивал это с долей надежды, но чувствовал, что стоял на краю пустоты, а внутри — бесконечный космос, населённый обрывками воспоминаний, где чужие лица — звёзды, что мигали в бездне, но не вспыхивали по-настоящему. Леви не знал их.       — Да, вероятно, и не только меня. Главное не стоять на одном месте, — воодушевлял его доктор. — И будете помнить всех вокруг! Ладно, господин Аккерман, вам пора отправляться на завтрак. И не забывайте, пожалуйста, про дневники. Всё-таки это больше, чем выведенные чернилами буквы.       Вот только после разговора Леви всё ещё ощущал тошноту. Ноги подрагивали, стоило ему покинуть кабинет, а эмоции спутались и слились в одно мутное озеро. По пути обратно его окликнул неряшливый и седой длинноволосый мужчина:       — Э, а сегодня-то сигаретка будет, не? — с некой издёвкой выдал он, сидя на стуле у палаты.       — Мы знакомы? — Леви неохотно повернулся, встречаясь с мужчиной взглядом. От его вида хотелось податься в бегство — так неопрятно тот выглядел.       — Ты ж вчера тут тоже проходил, а я у тебя сигаретку стрельнуть хотел. Вдруг сегодня она у тебя появилась? Чё, забыл что ли?       — У меня амнезия, — мрачно сказал Леви. — Поэтому если мы вчера с вами что-то и обсуждали, я не вспомню. Да и не особо-то и хочется.       Усмешка мгновенно пропала с лица мужчины.       — Во дела… — он застыл, явно забыв о своей просьбе в виде сигареты.       Леви задерживаться не стал — отправился обратно в палату, где ему ещё предстоял разговор с Клементиной. Он уже решил, что терять нечего: амнезия реальна, сбежать не выйдет, но довериться знающим людям наверняка — не самая плохая затея. Было бы куда хуже, окажись Леви один на один со своей печальной судьбой.       В палате витал приятный аромат свежеиспечённого круассана, и Клементина уплетала его с особым удовольствием. Леви не хотел делать ей очередное замечание, да и уже не видел смысла — она явно поступала так, как заблагорассудится.       — И где же ваша язвительная отповедь, господин Аккерман? — Клементина нарочито рассыпала крошки по одеялу. Для женщины с столь бледной, точно как мертвеца, кожей, она выглядела довольно живой.       Леви раздраженно хмыкнул, не найдя слов, и бросил взгляд на чёрно-белое фото на тумбе, где была изображена балерина, исполняющая пируэт. На секунду задумался: откуда ему знать этот термин?..       — Это же… ты, — констатировал он, вопросительно посмотрев на Клементину, — только выглядишь… моложе.       Леви решил умолчать о морщинах: это женщина, как-никак, а толика этикета в нём, на удивление, ещё сохранилась.       — Всё так, — подтверждая его догадку, кивнула она. — Удивительное время. Хотя место моего первого выступления оставило… неоднозначные впечатления.       — Почему?       Клементина слегка поёжилась, словно поднятая тема заставила её пропустить через себя череду неприятных воспоминаний.       — Молоденькие девицы часто подвергались, скажем… не совсем тактичным действиями со стороны городской элиты, которая приходила на выступления, — ответила она с некоей тоской, протерев уголок рта от крошек.       Нетрудно было догадаться, о чём речь. Леви поутих, пытаясь понять: почему они общаются так естественно, словно он и не забывал её вовсе? Попытка развеять мысли с треском провалилась, а Леви, как бы не сбегал от самого себя, был загнан в угол подобно затравленному зайцу.       — Я тебя знаю? — он поднял мёртво-уставший взгляд на Клементину.       — Знаешь ли?.. — Её губы искривились в горькой ухмылке.       Леви вспомнил слова доктора о том, что у него есть дневники. Найдя их на тумбе, он взял их и положил на колени, но его тотчас остановил робкий смех Клементины.       — Забавно… Это действительно забавно.       — Что? — рассеянно спросил Леви, перелистывая страницы. Он улавливал глазами «солдаты», «титаны», «война»…       — Наблюдать за тобой, — Клементина всё так же продолжала ухмыляться, и от этого она, к сожалению, казалась старше, чем была на самом деле. Хотя Леви не знал её возраста. — И каждый раз знакомиться…       — Значит, мы были знакомы, — констатировал Леви, продолжая рыскать в поисках ответов. Он бегло листал страницы, пытаясь найти малейшее упоминание её имени, но ни первый, ни десятый дневник не давал этого.       — Ты не найдёшь там ничего обо мне, — легко сказала Клементина, но в её голосе слышалась грусть. Она тоскливо посмотрела в сторону окна. — Лучше давай поговорим о том, насколько сегодня хорошая погода. Можно даже выйти прогуляться…       — Я, блять, пытаюсь собрать свою жизнь по кускам! — почти рявкнул Леви. Миндальничать он с ней не хотел. — Ты явно что-то знаешь. Откуда мы знаем друг друга? Или тебе есть что скрывать?       Её улыбка была лишь механическим движением мышц — несчастная усмешка, скрытая за накрахмаленной картинкой красивого лица.       — Возможно, я расскажу тебе… если ты согласишься выйти прогуляться со мной и подышать свежим воздухом. Эта палата выглядит весьма удручающе, разве нет?       Леви не мог понять, что испытывал сильнее: отчаяние, страх или раздражение. Все чувства смешались, но самым ярким было одно — боль. И в то же время нечто мягкое и невесомое, когда они смотрели друг на друга. И на секунду, словно вспышка, в его голове предстал её образ, точно с чёрно-белого фото. Клеметина изящно кружилась на сцене, стоя на пуантах.       Гранд жете, точно… Так ведь оно называлось.       — Какая, к чёрту, прогулка… — он запнулся, когда Клементина ухватила его за руку. — Да что ты вообще…       — Ты сильно голоден? — Клементина улыбнулась ему, и на секунду его злость поутихла. — Я так давно не выходила на улицу… Составишь мне компанию?       Она вела себя так, словно всё хорошо, словно ничего не происходит. Леви же хотелось попросту лечь на простынь, укрыться одеялом и отрешённо смотреть в потолок, чтобы его никто и никогда больше не трогал.       — Ты ошибаешься, если думаешь, что я так просто от тебя отстану, — Клементина продолжала уговаривать его, сидящего перед ней каменным изваянием. — Мы совсем ненадолго, а там, глядишь, вернёмся к завтраку!       Леви сдерживал себя от порыва гнева, но в момент понял, что все его чувства, эмоции и банально всё вокруг — ничего. Пустота. Бессмысленная трата времени, ведь завтра… он всё равно ничего не вспомнит.       — Ладно, плевать. Идём.       Взяв тёплые вещи, они вышли из палаты и оказались в коридоре. Леви не мог не заметить, с каким трудом Клементина переставляла ноги — словно каждая из них весила по тонне. Печальное зрелище.       — Ох! — из-за угла вышла пожилая медсестра и чуть не выронила на пол белоснежные наволочки. — В-вы что тут…       — Доброе утро, Ирма, — поздоровалась с ней Клементина. — Мы немного опоздаем на завтрак или совсем его пропустим. Хотим прогуляться около больницы. Видела, какой там снег выпал?       — Доброе! А ты поговорила с доктором, дорогая? Можно ли тебе… — женщина резко замолчала, словно чуть не проговорилась.       — Я думаю, что он уже точно не будет против, — ответила та, и Леви почувствовал, как Клементина сильнее сжала его руку. — И пусть не беспокоятся.       — Ну хорошо… Только впредь так резко не выводи господина Аккермана куда-либо в его-то состоянии. — Ирма заметно нервничала. Её взгляд бегал то по Клементине, то по Леви, который по-прежнему не радовался перспективе прогулки. — Сама понимаешь… всякое может быть.       — Что, вдруг я попытаюсь кого-нибудь невзначай покалечить? — с резкостью ответил он, стараясь отвести от себя жалость. Клементина явно не стала дожидаться, что он ещё мог выкинуть, и просто повела его к выходу.       Ирма проводила их долгим и печальным взглядом.       — Она наша медсестра, — пояснила Клементина, надев в дверях тёплую куртку. — Ирма может показаться чересчур навязчивой и опекающей, но это её работа. К тому же… пожилые люди всегда такие.       — Надоедливые? — Леви резко застегнул молнию. — Не нравится она мне. И всё мне вокруг не нравится.       Клементина усмехнулась, и они покинули больницу, которая уже успела надоесть ему запахами болезни, лекарств и спирта. Люди тоже особого восторга не вызывали. Во дворе раскинулась небольшая поляна с фонтаном в центре, окруженная снежными дорожками, небольшими изысканными скульптурами и лавочками. Двигались монотонно, почти безмолвно. Даже хруст снега под их ботинками, словно сахар, был громче однородного гула голосов.       — Я давно не была на улице. — Клементина озиралась, как маленькое дитя, когда они с Леви уселись на скамью. — Только и делала, что поглядывала в окно.       — Тебя что, как подопытную мышь держат взаперти? — предположил Леви. Его внимание привлекла маячившая у фонтана черноволосая девушка, которая то и дело прыгала вокруг, точно умалишённая. Предположение о подопытной мыши стало крепче. — Ела ты сегодня так, будто голодом морили. Чем ты болеешь? Точно не заразная?       — Это Маркелла, — словно не услышав его, Клементина указала на странную девушку, не снимая с лица улыбки. — Её отец считает, что она психически нездорова и каждую неделю привозит сюда.       — Твоё любимое развлечение — это переводить тему? Да срал я на эту девку, — недовольно сказал Леви. — Вытащила меня сюда хрен знает зачем, а теперь я морожу свою задницу. Скрываешь от меня, были ли мы знакомы, не можешь ответить на обыкновенный вопрос. Что за херня?       — Леви, ты… — с тяжестью начала она. — Я…       — Какими уж мы были знакомыми, если ты уходишь от ответов? — гневно продолжал Леви. — Зачем ты вытащила меня сюда? У меня в голове каша, я никого и ничего не помню, а ты хочешь, чтобы я спокойно смотрел на фонтан и на скачущую девку? Словно всё в порядке?       Леви чувствовал, как внутри всё кипит и клокочет от гнева, а по телу проходится болезненный, обжигающий жар. Клементина казалась раздавленной его словами.       — Я… понимаю тебя, — наконец решилась заговорить она. Их ладони лежали рядом, и он заметил, как робко Клементина пыталась коснуться его руки кончиками замёрзших пальцев, но остановилась. — Мы ещё успеем всё обсудить, но сейчас… это тяжело. И я понимаю, почему ты не доверяешь всем вокруг.       — Ни хрена ты не понимаешь и не сможешь понять, — Леви отдернул руку. — Я не доверяю людям, потому что им не за что доверять. И не люблю их, потому что любить не за что!       — Зря ты так, — прошептала она. — Тебя окружают очень хорошие люди, Леви. Некоторые проживают жизнь в одиночестве, так и не познав истинного счастья…       — Я не чувствую себя одиноким, — отрезал он, убрав руки в карман. — У меня никого нет. И никогда не было.       Острые, колючие снежинки, как перья подбитой птицы, опускались на их плечи. Клементина мягко улыбнулась.       — О, это неправда.       — С чего это ты взяла?       — Ты ещё не прочитал дневники. — Она медленно поднялась с места, Леви — следом за ней. — Иначе бы не разбрасывался такими словами.       — А ты их, что, тоже читала? — недоверчиво спросил он. Они стояли друг перед другом, и Леви впервые осознал, что Клементина выше его на половину головы. — Откуда ты про них знаешь?       — Ты сам мне их дал.       Леви сначала не поверил. Буквально вся его жизнь была запечатлена на пожелтевших бумагах, а он так легко поделился ими? Клементина неспешно обвела взглядом весь дворик, начиная со снежных тропинок, заканчивая скульптурами и фонтаном.       — Здесь мы говорили о балете, — тепло сказала она, вновь взяв Леви за руку, но уже без неловкости. — Стояло тёплое лето. Ты напевал мелодию, а я пальцами исполняла арабеск на твоей ладони. Потом гранд жете на холодной траве, фуэте… Всё завершилось па-де-вальсом. И ты улыбнулся.       Их руки по-прежнему соприкасались. И вдруг, словно вспышка, в голове Леви ясно возникло то, как Клементина плавно, словно лебедь, кончиками пальцев изображала арабеск… Как он, затаив дыхание, смотрел на неё, пока она изящно кружилась возле фонтана босыми ногами. Раз, два, три… Раз, два, три… На третий раз он вспомнил, как пылали его губы, как он вдыхал терпкий запах её духов, а внутри становилось жарко.       Но как бы Леви не силился ухватиться за это воспоминание… всё исчезло. И не желало возвращаться.       Не произнося ни слова, они направились обратно в больницу.

* * *

      За завтраком в столовой, плотно набитой людьми и гомоном голосов, Клементина сделала предложение:       — Я правда помогу тебе вспомнить всё. С дневниками.       — Это займёт вечность, — мрачно сказал Леви, не сводя взгляда со стопки дневников, что лежали рядом. — Шестнадцать штук. И надо постараться запомнить каждый момент своей жизни.       — Не беспокойся, — Клементина отпила горячий чай. — Только не знаю, насколько это будет полезно для тебя. Меня например… каждый раз бросает в дрожь.       — А смысл переживать, если я завтра всё равно забуду?       Повисла давящая тишина. Леви вспомнил слова доктора о том, что если каждый день контактировать с людьми или возрождать в памяти события из дневника, то есть шанс, что он не забудет. Быть может, ещё не всё потеряно?       — Это лучше, чем жить, словно ходячий труп, — сказала Клементина, и её взгляд потускнел.       — Скорее, ходячее ископаемое, которое стирает себя в порошок в конце каждого дня. — Леви хмыкнул, так и не притронувшись к еде. Всё его внимание было сосредоточено на пожелтевших страницах дневников. — Как же это всё тошноты жалко... Когда начнём?       — Не хорони себя раньше времени, — ответила Клементина, жадно уплетая сдобную булочку, опять сыпя крошками на стол, словно ела в последний раз… или впервые в жизни. Может, она так пыталась вернуть облик живого человека за счёт вредной еды? Леви внимательно разглядывал её бледное, как полотно, лицо. Костлявое тело, словно коснёшься невзначай — и оно посыплется, развалится на части. Но раз уж врачи позволяли ей питаться этим… кто он такой, чтобы возражать.       Вплоть до самого вечера в палате они то и дело читали о его жизни: бедная, угасающая на его глазах мать, смерть друзей и товарищей, чудовищные титаны, Разведкорпус… Элитный отряд, размозжённый в решето из-за некой Энни Леонхарт.       — Энни, Энни… — бормотал Леви, вперив взгляд на потолок. Он лежал на своей постели, пока Клементина сидела рядом на стуле, листая вместе с ним дневники. — Почему-то от этого имени меня всего раздирает от злости.       — Ещё бы, — вздохнула Клементина, перелистывая очередную страницу. — Она убила отряд, ставший тебе близкими людьми. А Петра и Оруо должны были пожениться после вылазки.       Леви гневно сжал простынь.       — Если в конечном итоге я не смог убить её, то какой из меня воин? — выцедил он. Ему стало так горько, так тошно и погано внутри, что не хотелось ни есть, ни пить — только вывернуться наизнанку.       — Ты хочешь знать всё наперёд?       — Нет, продолжай… — Леви опустил веки, постепенно выпуская из себя боль и скопившуюся злобу.       Слушая её, он подумал, что эта биография о самом несчастном человеке на Земле. Каждый раз, когда Клементина сообщала об очередной смерти близкого человека, Леви задумывался: может, ему повезло? Всевышний даровал ему беспамятство, избавив от прожитых мук и горя, преследовавших его с самого рождения? Повезло ли? Он уничтожал себя в конце каждого дня, и всё начиналось заново.       — Почему тебя нет в моих дневниках? — Леви резко поднялся, когда Клементина дошла до места, где говорилось о подготовке к битве за Марию. Но она промолчала. — Тогда я напишу о тебе сам. Чтобы завтра мне и без того не пришлось ломать голову.       Леви вырвал у неё дневник, быстро пролистав до последней страницы, которая оборвалась на дате «18.03.869», и, взяв ручку, стал с яростной решимостью выводить слова:       «2 декабря 872. Моя жизнь — сплошное дерьмо, учитывая, что я узнал о своём прошлом. Я познакомился с некоей Клементиной Рауш в больнице Марли, хотя не понимаю, зачем нас поселили в одной палате. Ей тридцать восемь лет, она бывшая балерина и это единственное, что мне удалось узнать. Клементина рассказала мне про войну, титанов и пролитую кровь, но ничего не говорит о себе и о том, что нас связывает».              — Люди действительно переживали за Разведкорпус, — внезапно заговорила Клементина, взяв другой дневник. — Ваше подразделение в тот момент стало единственной надеждой...       — Блять! — Леви захлопнул дневник, и они встретились взглядами. — Это всё, безусловно, важно. Но теперь это древняя история, которая не имеет никакого отношения к тому, что мне приходится здесь переживать. Где они, все эти люди? Жан, Эрен, Микаса, Саша, Армин… Конни ещё, если я не ошибся. Эрвин и Ханджи, с которыми я, судя по дневникам, провёл так много времени. Где они? Я остался один. Всё это не имеет никакого смысла. А ты…       — Не понимаю, почему ты так зацепился за меня, — усмехнулась Клементина, отложив дневник на тумбу. — На твоём месте я бы рылась в этих текстах, как маньяк.       — Потому что ты здесь! — продолжал наседать он. — Ты знаешь меня таким, какой я сейчас! Остальные исчезли или умерли, я даже не могу знать, сколько ещё людей сдохло около меня. Ты — единственное живое звено. И отказываешься говорить.       Леви потер веки, успокаиваясь. Встав с кровати, резко выключил свет в палате, поняв, что сегодня с него хватит.        — Тельман сказал мне, что если я буду видеть тебя в течении недели, то не стану забывать, — наконец пробормотал он, так и застыв у стены. — Это правда? Такое уже было?       Клементина промолчала. Встав со стула, она вернулась в свою постель и отвернулась к стене, пока Леви беспомощно ждал ответа. Но…       Леви вернулся в кровать, безотрывно глядя в потолок. А потом услышал, как Клементина едва слышно всхлипнула, накрывшись одеялом по самые плечи. Почему? Что её так волнует? И почему… её слёзы жгли его сильнее, чем все воспоминания вместе взятые, о которых он сегодня прочёл?