Последний арабеск

      В среду во время обеда, Леви решил, что, несмотря на обыденность и повторение его ежедневных ритуалов, всё это вело к лучшему. Он постарался мыслить позитивно, вверил доктору собственное «я» и ждал, когда его память вернётся по крупицам, и ему не придётся умирать в конце каждого дня. Мелкие записки стали частью его жизни, прочтение дневников — рутиной.       — До какого момента ты уже дошёл? — раздался уставший, но старавшийся казаться приветливым женский голос. — С утра засел тут, не оторвёшь. Не скучно?       Леви поднял голову и встретился взглядом с пожилой медсестрой. Кажется, её звали Ирма.       — Читаю про подготовку к битве за Марию, — отрезал Леви, утыкаясь взглядом в строки. Эрвин, Ханджи, мелюзга из 104-го… Эти имена были его якорями. Доказательством, что он не всегда был один.       — О-о! Битва, говоришь, — Ирма словно воодушевилась и села напротив, не скрывая любопытства. Однако в то же время её голос заметно поутих. — Мой покойный муж тоже бывал на войне. Марли тогда воевали с Средиземновосточным Альянсом, если ты вдруг вспомнишь. Но что уж говорить про тебя и твой народ с острова… Даже представить не могу.       — И не надо, — холодно ответил Леви. Беседовать с ней он не горел желанием. — Хочу побыть один. Можно?       От внезапной смены его тона Ирма замерла, улыбку с лица точно мгновенно стёрли. Но она понимающе кивнула, поднялась и медленно вышла из столовой, оставив Леви наедине с собой. В этой удушающей, гулкой тишине. И это молчание обрушилось на него всей своей тяжестью. Руки сами потянулись швырнуть проклятые дневники к чёртовой матери, чтобы страницы разлетелись и остались лежать на холодном кафельном полу. Он уже сжал пальцы…       И замер.       Рядом со столом стояла женщина в длинной ночной сорочке, из-под которой виднелись исхудавшие щиколотки. В свете из окна её волосы горели, как расплавленное золото, и это сияние болезненным контрастом оттеняло восковую бледность кожи.       — Доброе утро, — на её лице сквозило любопытство, а голос был тихим. Она держала в руках поднос с едой. — Тебя с самого утра уже что-то расстроило?       — О, — Леви тут же обратился к своему привычному ответу и стал листать дневник в поиске ответов, — у меня амнезия, поэтому…       — Ты не помнишь меня. Я знаю, — её лица коснулась тень улыбки. — В конце каждого дня ты всё забываешь, поэтому завтра уже меня не вспомнишь.       Она села рядом, словно услышанное о его болезни её ни грамма не смутило. Взгляд Леви скользнул по её подносу: три пышные булки, двойная порция каши, щедрая горка джема. Аппетит, обманчиво цветущий на увядающем теле. И это она съест всё сама?.. Её, что, тут голодом морили и держали взаперти?       — Последняя страница, — женщина указала ложечкой на тот самый дневник, который он только что хотел уничтожить. — Вчерашняя. Там моё имя.       Леви нахмурился, однако он действительно нашёл свежую запись. Кле-мен-ти-на. Но кроме этого, Леви откуда-то знал, что они встречались раньше. Он чувствовал какое-то незнакомое опустошение, наблюдая за ней. Словно что-то медленно, глубоко, необратимо трескалось у него внутри.       — Странно, — тихо сказал Леви, впиваясь в неё взглядом. — Странно, что ты не рассказываешь о себе, если мы знакомы.       И потихоньку, словно хватаясь за нить в огромном клубке, он начал вспоминать: общая палата, её пальцы, тонкие и хрупкие, как осенние ветви; старый потёртый портрет, где она, сияющая, в пачке балерины… Всё это ускользало, размывалось в дымке, как бы Леви не силился ухватиться за детали.       — Почему ты решила, что меня что-то расстроило? — вынырнул Леви из потока воспоминаний.       Клементина на мгновение оторвалась от тарелки, прожевала, а после ответила:       — Я же знаю тебя, как облупленного. Жесты, взгляды… — перечисляла она, глядя ему в глаза. — Когда злишься, ты не кричишь. Ты замыкаешься в молчании и уходишь, чтобы остыть в одиночестве. А когда счастлив, то всеми силами делаешь вид, что всё как обычно. Чтобы никто не подумал, что ты дал слабину, — она улыбнулась, и отчего-то у Леви внутри от этой улыбки свернуло все органы. — Но я не настаиваю, правда. Можешь не рассказывать.       Леви внимательно посмотреть на неё. Он разглядывал её россыпь веснушек на переносице, крошку хлеба у угла рта, сине-зелёные глаза, в которых словно стояла тихая, давно выношенная печаль.       — Кто ты? — наконец выдохнул Леви, чувствуя, как нарастала неясная тревога.       Но внезапно столовая заполнилась звоном посуды, непрерывным гулом больных пациентов, шипением кофемашины. И хотя было не очень громко, но этот шум был способен затянуть на дно любого. В первую очередь это случилось с Леви. Не дождавшись ответа, он схватил дневники, резко встал, отнёс свой поднос к мойке и почти бегом покинул столовую.       Эти голоса заполоняли его, поглощали, точно паразиты. Войдя в палату, он сел на мягкую постель и на мгновение прикрыл веки. Стало тише, спокойнее… А после он увидел то, о чём недавно вспоминал. Это была не только палата Леви, но и той Клементины. Странной женщины, которая его знала и говорила с ним так, словно они знали друг друга всю жизнь, а его потеря памяти её совершенно не смущала. Сколько себя помнил и знал, Леви всегда жил один и предпочитал тотальное одиночество. Правда, Габи никогда не оставляла его наедине подолгу, но постепенно привык. Он состоял из собственных привычек так же, как и человеческое тело на восемьдесят процентов состоит из воды. Его дом — его крепость, его святая обитель, всегда пустая и одинокая, но в этом нет ничего романтичного или печального. Просто Леви так привык, а любая трещина в его устаканенном ежедневном быту — пусть и маленькая, почти незаметная, но всё же слабость.       И странно, что в его жизни теперь всё умножено на два. Две одинаковые чашки под кофе или чай, две пары домашних тапок, два стула у кровати. Два искалеченных человека, разделявших один кров. Кле-мен-ти-на. Её имя плясало у него на языке горькой пилюлей. Леви тотчас взялся за дневники и принялся искать о ней хоть какие-то данные. Но всё было тщетно — информации кот наплакал, только свежая запись, датировавшаяся вчерашним днём. Леви внезапно охватило раздражение, и он медленно смежил веки, устало потерев виски.       «По крайней мере, Эрвин и Ханджи уж точно расскажут больше, когда навестят меня. Надеюсь, что навестят…» — внезапно проскользнула мысль. Лучшие друзья, товарищи по службе, два самых близких человека. Правда, он ещё не дошёл даже до середины дневников, но это нерушимая связь с важными людьми его воодушевляла. Давала силу. Надежду?..       Он многое узнал про свою прошлую жизнь, друзей и о том, как раньше они выживали за пределами Стен. Иногда Леви казалось, что это всё было не с ним… Уж чересчур жалкая, трагичная и жестокая жизнь на одного человека. В одиночестве ему долго пробыть не удалось — через пять минут в комнату пожаловала Ирма и сопроводила до кабинета лечащего доктора. Тренировка памяти, приём лекарств, успокаивающие беседы… Леви уже перестал считать, сколько раз он хоронил веру на нормальную жизнь. Да и будет ли она нормальной, если память всё же восстановится?       Леви постоянно сомневался.

* * *

      Когда доктор Тельман пожелал Леви хорошего дня и озарил улыбкой, Леви не захотелось возвращаться в палату. В первый раз за долгое время его охватила жажда вдохнуть свежий воздух, ощутить ту самую «жизнь», которая казалась далёкой и недосягаемой. За окном сияло солнце, его тёплые лучи мягко отражались на сверкающем снегу, окутывавшем территорию больницы. Внимание Леви привлекла толпа пациентов, скопившихся возле фонтана на небольшой поляне. Пройдя вперёд, он отчётливо слышал мелодию, играющую из магнитофона. Кажется, это было «Лебединое озеро».       — Невероятно! — услышал Леви восхищённый голос незнакомого пациента. Это был старик в инвалидной коляске в сопровождении молодой женщины. — Несмотря на такую тяжёлую болезнь, она всё ещё продолжает танцевать… Карин, ты же видишь? — с трепетом добавил он, указывая на девушку.       — Вижу-вижу, дедуль, — отозвалась Карин, улыбаясь. — Балет всегда вызывает восторг.       А пройдя ещё дальше, Леви увидел, как подле фонтана изысканно, точно лебедь, танцевала Клементина. Даже без пачки, пуантов и привычного сценического образа она была… чудесна. Величавость её движений и грация заставляли затаить дыхание, а взгляд цеплялся за каждую плавную извивку. Леви усмехнулся: когда же он стал таким поклонником балета? Когда ж он вдруг ощутил внутри эту нежную, искристую любовь к искусству? Его переполняли самые светлые и искренние чувства. Пируэт, гранд-жете… Он вперил на неё немигающий взгляд, и Клементина его заметила, чуть улыбнувшись. Однако она казалась уставшей, её движения были аккуратны, чуть осторожны. И было ясно — не без причины она здесь. Не зря же она находилась в больнице, значит, чем-то больна.       Когда последняя нота стихла, и мелодия затихла в воздухе, поляна наполнилась теплыми аплодисментами. Клементина, смущённая и чуть покрасневшая, склонила голову в благодарность, отвечая на тёплые слова пациентов и врачей. Толпа начала рассеиваться, но Леви остался стоять неподвижно, наблюдая за ней, дожидаясь. Когда же поляна опустела, он подошёл к Клементине.       — Фуэте ан турнан, — вдруг сказал Леви. — Последнее движение.       — Верно, — тихо согласилась она. — Ты помнишь его название… приятно.       Между ними повисла неловкая пауза. Леви сделал ещё один шаг навстречу, и вмиг Клементина сделала то же самое. Они неловко рассмеялись и Леви, мягко демонстрируя решимость, проговорил:       — Думаю, нам стоит вернуться в палату и всё обсудить, — он смотрел прямо на неё. — Иначе я правда сойду с ума.       Если уже не сошёл.       — Есть место куда более… уютнее, — Клементина едва хитро улыбнулась. — На пятом этаже есть зона с камином и диваном. Там часто засиживаются пожилые пациенты по четвергам, но сегодня должно быть просторнее.       Леви кивнул и не стал возражать. До нужного места они шли медленно, размеренно. К Клементине тотчас вернулся медбрат, поддерживая её и помогая идти. Время от времени его взгляд скользил по лицу Клементины, вызывая у Леви глубокие раздумья о её состоянии. Она постоянно опиралась на перила или плечо сопровождающего, и по её виду было ясно — ей не нравилось чувствовать чужую жалость. Когда они наконец преодолели последнюю ступеньку и переступили порог пятого этажа, их встретило тихое уединение. На небольшом месте отдыха было спокойно, почти пустынно, и это приятно удивило их.       — Благодарю вас, Хьюго, — мягко сказала Клементина, уделяя медбрату короткую улыбку. — Ах, если бы тут был лифт… тогда было бы совсем удобно.       — Да, я понимаю, — ответил он, задумчиво кивнув. — На его обустройство уже всё утвердили. В ближайшее время начнутся работы.       — Вот как, — тихо проговорила Клементина, вперив расфокусированный взгляд куда-то вдоль коридоров. — Что ж, очень… вовремя.       В последнем слове Леви отчетливо уловил иронию.       — А сколько времени вы собираетесь здесь провести? — спросил Хьюго, взглянув на наручные часы. — Час, два…?       — Не беспокойся, я помогу ей добраться до палаты, — произнёс Леви, не спеша взяв её под руку. Медбрат удивлённо кивнул, оценив его решимость.       Оставшись наедине в уголке с просторным диваном и уютным камином, Леви и Клементина медленно прошли вперёд. На этом этаже запах не был насыщен привычным спиртом — вместо этого витал нежный, нейтральный аромат. Было совсем немного кабинетов, врачи редко проходили мимо.       Леви сел на край дивана, дав понять, что разговор начнётся, когда обоим будет удобно. Тёплая пульсация огня мягко согревала их, и он, взглянув на неё, спокойно начал:       — Мой первый вопрос, пожалуй, будет вполне предсказуемым. Чем ты болеешь?       Клементина немного помедлила, погружённая в раздумья, видно, с огромной неохотой отвечая на этот вопрос. Наконец, она тихо произнесла:       — Кахексия, — Клементина опустила взгляд на собственные руки, словно стараясь скрыть нечто внутреннее. Её голос звучал чуть тише, и в его тоне слышалась нотка иронии и усталости, несмотря на внешнее спокойствие. — Мне, конечно, очень свезло как бывшей балерине заиметь именно это.       Леви немного подумал, пытаясь возродить в памяти значение этой болезни. Но, так и ничего не вспомнив, спросил:       — Что это значит? Это смертельно?       Клементина подняла глаза, её взгляд был уставшим и чуть тревожным. Пальцы нервно перебирали ткани на руках, словно пытаясь отвлечься.       — Проще говоря, — начала она, — это сильное истощение организма. Вот, собственно, и всё. Отсюда — слабость, необходимость в помощи при передвижении. И… всё же, это не смертельно.       — Но ведь ты танцевала сегодня, — Леви недоверчиво глянул на неё. — Кружилась, исполняла различные движения. Или ты не настолько слаба для этого?       Клементина успела вздохнуть, и в её глазах мелькнула горькая усмешка:       — Я слаба совершенно для всего, — произнесла она хмуро. — Пытаюсь есть больше, пихаю в себя еду, чтобы набрать немного веса. Ну а ещё я стараюсь не забывать былое. Помню, как раньше любила балет и буквально жила им. Это всегда даётся тяжело теперь, но ради тех чувств, мгновений радости, что я всё ещё могу испытать… Я научилась терпеть.       На какое-то время они замолчали, Леви всё ещё переваривал её слова и вспомнил о последней записи в дневнике.       — Я записал, что мы были знакомы и, судя по всему, ты знаешь меня очень хорошо, — Леви вперил на неё взгляд полного интереса в ожидании ответов. — Расскажи мне о себе, если это действительно так. Без тайн, секретов и прочего.       Клементина кивнула, соглашаясь с необходимостью честности.       — Что ж… — с её лица спала лёгкость, сменившись полной сосредоточенностью. — Как ты уже прочитал сегодня, меня зовут Клементина Рауш. Недавно мне исполнилось тридцать восемь лет, я родилась и выросла здесь, в Марли. С детства моя матушка твердила, что мне суждено стать балериной и выступать на большой сцене. Что, впрочем, и случилось, — Леви приметил, как она вмиг окунулась в воспоминания, прикрыв веки. — Я стала настоящей звездой, сенсацией, человеком, которого обсуждали все. Меня окружали взгляды, овации — я была на вершине славы. Мой отец хотел поскорее выдать меня замуж за влиятельного и богатого человека, чтобы обеспечить нашу семью, выбраться из нищеты. Он мечтал о моей удаче любой ценой.       — Он вырастил тебя, чтобы ты обеспечивала всю семью? — поинтересовался Леви со слышимым презрением.       — У него было слишком много долгов, — выдохнула Клементина. — Азартные игры поглотили его, словно чёрная дыра. Он всё старался исправить ситуацию, мне кажется, искренне. Пока однажды, наконец, не договорился с влиятельным владельцем оружейного завода. Тогда моя жизнь… внезапно изменилась.       Леви рассудил вслух:       — Предполагаю, что он был тираном?       — Нет, совсем нет, — Клементина покачала головой, и её голос смягчился. — Йозеф очень любил меня, заботился, действительно помог отцу выбраться из ямы долгов. Возил меня по разным странам, я увидела мир. Но я никогда не разделяла его взгляды касательно войны и того, что происходило на Парадизе.       В этот момент Клементина показалась Леви мягкой и хрупкой — прекрасным цветком, дрожащим лепестками от излишне прохладной атмосферы, царившей в больнице. И сам Леви, от упоминания родного острова, несколько напрягся.       — Йозеф ежедневно твердил о необходимости устранить всех дьявольских отродий, — тихим голосом продолжила она. — Спонсировал войну, поддерживал кровопролитие. Он не терпел противоположных мнений и всегда настаивал на своём, заставляя меня молчать, когда я пыталась высказать свою точку зрения.       — Вот бы увидеть лицо твоего муженька, когда он понял, что мы оказались обыкновенными людьми, — процедил Леви, вспоминая прочитанные за сегодня записи. И даже без них он чувствовал, как злоба внутри нарастала.       Клементина заметно осунулась в лице.       — В этой теме он был жесток и непреклонен. Но когда я забеременела, он постарался реже говорить о работе. Стремился посвящать время мне, а после появления сына — и ему. Он казался более мягким, более человеком. Но потом…       Она вмиг закаменела, голос дрожал.       — Не говори, если больно, — спокойно проговорил Леви. — И так хватает дерьмового состояния.       Несмотря на суховатую и рубленую манеру общения, было видно, что Леви вызывал у неё симпатию своей прямотой и возможностью изъясняться откровенно.       — Нет, я… скажу, — набравшись смелости и сжав кулаки, Клементина продолжила: — Однажды, когда я танцевала на большой сцене и выступление подошло к концу, ко мне в гримёрную пожаловал хороший друг Йозефа. Он был… не совсем трезв, — бледное, осунувшееся лицо Клементины исказили гнев и холод. Глубокие тени под глазами придавали ей вид измученный и неприветливый. — Я всегда замечала его неравнодушие по отношению ко мне, но Йозеф же закрывал глаза и не верил, что его друг будет проявлять внимание к любимой жене.       Леви пытался гнать прочь дурные мысли, что возникали в голове, но слова Клементины разрушили все его надежды.       — Он изнасиловал меня, — боль словно остро резанула по её сердцу. Она крепко сжала кулаки и сцепила зубы. Ногти впились в ладонь, заставляя вспомнить о самом страшном дне. — Прижимал к себе, шептал ужасные и грязные вещи… Я не помню, как очнулась и пришла в себя, но была уже без одежды. Словно моё сознание защищало меня всеми возможными способами. Но это не помогло.       — Блять, — тихо выругался Леви, смежив веки. Злость остро брала своё. Тугой узел образовался в желудке, а в горле как-то быстро пересохло. — Скажи, что он получил по заслугам.       Клементина вздрогнула всем телом. Леви понял, что её фантазии об отмщении помогали ей оплакивать прошедшее и удерживаться в настоящем. Справляться с бессилием и бесконечной, топкой как липкое болото, печалью.       — Йозеф не поверил мне, его друг всё подстроил так, что это я полезла к нему, обмазал себя помадой, попросил какую-то женщину расцеловать его для большего убеждения. С другом он знаком с детства, как же ему не доверять… — она горько рассмеялась. — Муж вышвырнул меня, забрав сына и лишив всего. Благо я осталась на сцене, но слухи испортили мне всю репутацию.       Ему отчего-то резко захотелось взять её за руку, поддержать, разделить пережитую боль, пропустить её через себя… И Леви взял. Её тонкие пальцы продолжали подрагивать. Они напоминали ему глыбу льда — настолько холодными они были.       — А как же мать и отец? — вспомнил Леви, большим пальцем оглаживая её костяшки. — Что они сказали?       — Они были в ужасе, но когда это всё произошло, через пару дней случился Гул Земли, — прошептала она, глядя на их руки. — Йозеф ворвался в мой родительский дом и сказал, чтобы я немедленно уезжала с ним и сыном. Может, вспомнил, что всё-таки любил меня, или понял, что ошибался, или просто не хотел отнимать у ребёнка мать. Но в этот день родителей не было дома, они поехали к родственникам на окраину города, старались найти помощь, вернуть сына… Надеялись, что всё образумится.       Слёзы струились по её щекам, не останавливаясь ни на секунду, как будто кто-то сорвал замок, сковывавший все эти долгие тёмные годы сердце Клементины узами равнодушной тишины. Леви вновь гнал подальше от себя плохие мысли.       — Колоссальные титаны раздавили их, — прошептала она. — Они, наверное, не поняли, что вообще произошло. У них даже нет могилы, Леви.       Что-то остро кольнуло внутри него, что-то знакомое и такое раздирающее. Может, потому что у его матери не было могилы тоже.       — Я пыталась что-то найти про них, разузнать… Но всё тщетно. Когда война была окончена и титаны исчезли, Йозеф вновь оставил меня одну и больше я о нём ничего не слышала. Завод был разрушен, а я вернулась сюда, в Марли, — слёзы больше не струились по её бледным щекам, но голос всё ещё дрожал. — Продолжила танцевать, никто уже и не вспоминал тот случай… Словно Всевышний дал мне второй шанс начать всё сначала.       Леви медленно убрал руку, вперив на неё взгляд.       — Мне жаль, — тихо сказал он, пытаясь переварить услышанное. — И после ты… действительно стала счастливее?       Клементина задумалась, и мимо прошла медсестра с папками в руках. Увидев двух беседующих пациентов, она торопливо приблизилась.       — Может, вам чайку? — предложила она доброжелательно, улыбаясь. — Тут так похолодало под глубокий вечер… Даже камин не особо греет!       Без колебаний Леви и Клементина кивнули друг другу в знак согласия. Медсестра, исчезая за дверью коридора, поспешно вернулась с подносом, на котором дымился горячий заваренный чай.       — Спасибо, — коротко поблагодарил Леви и, когда медсестра растворилась в коридорах, обратился к Клементине: — Я не настаиваю на том, чтобы ты продолжила. Кажется, я услышал уже достаточно.       В чашку с горячим чаем упала крохотная, переливающаяся, как хрустальная бусинка, слеза. Клементина прижала холодные пальцы ко лбу и, непрерывно глядя в одну точку где-то в замершей тишине больницы, вновь заплакала. Тихо-тихо. Горячие слёзы влажными блестящими полосами расчерчивали её лицо на три части.       — Ты спросил, стала ли я вновь счастливой, — продолжила она и подвинулась к Леви ещё ближе, поставив чашку на стол. — После очередного выступления я встретила мужчину. Он подошёл и сказал, что я была великолепна. Сначала я испугалась, вспоминая тот случай в гримёрной, но… — Клементина мягко улыбнулась, обнажив зубы. — Он оказался самым лучшим мужчиной, которого я встречала за всю свою жизнь. Угрюмый, немного замкнутый и такой же покалеченный. Одинокий не по физическому состоянию, а по состоянию души. Сильнейший воин человечества. Мужчина, которого я впервые полюбила.       Леви запнулся на полуслове, так и не найдя, что ответить на это. Что-то внутри сковало, завыло одиноким подстреленным животным и вместе с тем приятно кольнуло внутри.       «Мужчина, которого я впервые полюбила» — вновь раздался в его голове голос Клементины. Спокойный, обыденный, даже немного сухой. Таким голосом на железнодорожной станции объявляли, что поезд скоро прибудет на платформу. И такой голос меньше всего подходил, чтобы признаваться в любви. Наткнувшись на эту мысль, Леви распахнул глаза и замер, как если бы всю его жизнь поставили на паузу. Грудь изнутри обожгло странным холодом, дышать стало физически больно. «Мужчина, которого я впервые полюбила» — и так по кругу, раз за разом, будто кто-то перематывал плёнку. Кадры бежали в обратном порядке, чтобы проиграть этот эпизод ещё раз.       — Значит, мы познакомились с тобой в театре? — наконец, Леви прервал тишину и осмелился заговорить. — И мне нравился балет…       Ему внезапно захотелось сбежать. Податься в бегство от нахлынувших вдруг чувств, эмоций и того самого ощущения нужности. Женщины в его дневниках были редкостью — если вообще были. А здесь же, как Леви предполагал, развернулась самая настоящая история. Без титанов, слёз и пролитой крови. Он мало верил в это, однако от самого себя Леви точно сбежать не мог — уж сильно кольнуло у него внутри от её признания. Та часть его человеческой личности — угрюмой, хмурой, лишённой всякого чувства и вкуса жизни, будто уже окончательно и навсегда от него ускользнувшей, — не могла сопротивляться этой тоске. Тоске по человеку, к которому — Леви был вынужден это признать — он так сильно был привязан. Клементина шагнула прямо в его уставшую душу. Невольно Леви споткнулся о неприятную, самоуничижительную мысль: что он сам не против ей принадлежать, и он бы на многое согласился, чтобы снова, пусть даже на пару коротких минут, оказаться в этом моменте.       Снова переступить порог их общей палаты, зацепиться взглядом за её старую фотографию в раме и вспомнить, как она танцевала. Коснуться холодных рук, пройтись кончиками пальцев по расправленной холодной постели и подушке, на которой сохранилась вмятина от чужой головы.       — Ты пришёл туда вместе с Габриэллой и темнокожим мужчиной, всё время забываю его имя, — задумалась Клементина. Постепенно эмоции от её рассказа поутихли, она оживилась. — Но я помню, что он оказался очень приятным собеседником.       — Габриэлла? — переспросил Леви, словно не веря собственным ушам.       — Габи.       — Я понял, просто эта малявка всё ещё строит из себя взрослую, — хмыкнул Леви, вспоминая её совсем ребёнком. — Напридумывала себе всякую чушь.       Они рассмеялись, кажется, впервые за этот долгий и тяжёлый от воспоминаний день. Даже стало теплее, весь колючий холод рассеялся в воздухе. Дышать стало легче. Однако Леви терзал ещё один немаловажный вопрос.       — Как ты заболела? — спросил он, вновь пригвоздив взгляд. — Это наследственное?       — Из-за постоянного стресса, нервов и недосыпа… — её взгляд вмиг потускнел. — Всё постепенно накладывались друг на друга.       — Я запишу твою историю в дневник? — вдруг спросил Леви, одушевлённый предстоящим письмом и взглянул прямо в глаза. — Я однозначно должен знать это, мы далеко не чужие друг другу люди.       — Не стоит, — Клементина резко сменилась в лице.       — Почему? Хотя бы про болезнь, — настаивал Леви.       Но в первую очередь ему чертовски хотелось записать о том, что его вообще любили.       — Потому что тебе ещё предстоит узнать о том, как протекали наши совместные дни, — с некой интригой ответила Клементина. — И потом можешь спокойно всё записать.       — И ты каждый раз будешь вспоминать о своём прошлом, когда будешь мне рассказывать о себе? — недоверчиво отрезал Леви. — Это же самоубийство чистой воды. Ты буквально будешь резать себя без ножа.       Клементина положила свою руку на его. Так, будто это обыденность и самое привычное, что ей когда-либо приходилось делать. На секунду Леви даже дрогнул.       — Зато это поможет мне легче относиться к прошлому. Чем больше я вспоминаю, тем быстрее пройдёт моё исцеление, — мягко улыбнулась она в ответ.       Леви всё равно хотелось записать хотя бы малую часть услышанного, но вопреки принципам и уважению к Клементине, он не стал этого делать. И когда они решили покинуть уютное место и вернуться в палату для сна, он понял, что так и не притронулся к уже остывшему чаю.       И больше всего он не хотел, чтобы этот день заканчивался. Потому что завтра он вновь всё забудет. Он резал эти мысли на части.