Жизнь дороже

      Из-за ухудшающейся погоды нам пришлось задержаться ещë на пару дней. Я задохнулась бы от этой атмосферы, если бы пришлось ещё раз ощутить на себе эти взгляды, впивающиеся в затылок. Все, конечно же, заметили наши с Эрамом и Арсланом переглядки, и никто не мог не почувствовать эту густую, тягучую напряжённость между нами. Дариун ходил мрачнее тучи, Гив увиливал от меня, Нарсас бросал взгляд, который было невозможно прочесть, и пытался заговорить с Эрамом, но, похоже, без особого успеха. Даже Фарангиз, казалось, молилась сейчас усерднее, чем обычно! “Разлад в команде – это опасно”, - должно быть, думали они. В душе всё сжималось, будто что-то умирало, когда я ловила себя на таких мыслях, как бы глупо это ни звучало. Сама же наговорила глупостей в порыве непонятной ярости, и теперь сижу тут, у ручья, пытаясь спрятаться от всех и смыть слёзы с лица. Сдерживать их всегда было для меня сложно, хотя в последнее время мне это неплохо удавалось. Видимо, добрые джинны на некоторое время сжалились надо мной, подарив стойкость, с которой я смогла выдержать все преграды. Как учила мама. Смешок вырвался из меня непроизвольно. Если бы она сейчас увидела меня в таком виде, то точно отругала бы...        Запах дыма костра вязнул в горле, смешиваясь с привкусом собственной гадости. Я сидела чуть в стороне от лагеря, спиной к стволу старого дуба, колени прижаты к груди так крепко, словно пыталась сломать собственные ребра. Слова, которые я швырнула Эраму, звенели в ушах, как обломки разбитого стекла. “Тебе всё равно”, “Ты не понял бы”. Каждый удар по нему теперь бил по мне самой, сотрясая и без того хрупкую внутреннюю стену.        Картины того дня снова накатили волной: искаженные страхи матери, хрип Луситанского капитана, пронзительный крик мамы… а потом кровь. Так много крови на осенних листьях. Я зажмурилась, стараясь прогнать видения, но они впились когтями, сливаясь с обреченным лицом Эрама, когда он отвернулся от меня. Я чувствовала себя растоптанной лужей грязи – испуганной, грязной, злой на весь мир и прежде всего – на саму себя. Проклятая слабость, эта вязкая трясина ужаса и бессилия, снова затягивала меня. Легко командовать войсками на бумаге, сидя в безопасности. Легко играть в пророчицу, когда не видишь последствий своих ошибок в искарëженных страхом глазах уже мëртвой служанки...        В нос снова ударил едкий запах дыма. Или это слезы? Я тщетно пыталась втянуть их обратно, но предательские капли скатывались по щекам, оставляя соленые бороздки на пыльной коже. Дрожь пробежала по телу, хотя ночь была не такой уж холодной.        Тихий шорох листьев. Я вздрогнула, инстинктивно пытаясь сделать вид, что все в порядке, что я просто говорю с духами под звездами, но этот осторожный шаг был слишком знакомым, слишком тихим. Мои глаза, мокрые и воспаленные, поднялись.        Арслан. Он стоял не ближе, чем в двух шагах, белая прядь трепалась на ветру, а глаза цвета летнего неба – огромные, полные тревоги – смотрели на меня не сочувствующе, а… видяще. Без осуждения. Без вопросов. Он просто видел меня. Разбитую. Грязную. Плачущую.        Он не сказал ни слова. Просто медленно опустился на корточки рядом со мной, на влажную от росы траву. Не слишком близко, чтобы не напугать, но достаточно, чтобы ощущалось его присутствие – согревающее, как тихое солнце.        —Я… я сказала ему ужасные вещи, – прохрипела я голосом, который не узнала сама. Запинаясь, почти захлебываясь. – Он был прав, Арслан. Он хотел остановить меня, чтобы я не набедокурила… не лезла в ловушку. Как дура. Как тогда… – В горле встал ком. Я заговорила о главном, о том, что жгло изнутри, рвалось наружу. – А мама… Мы просто бросили её там… на дороге. Гив пытался, он дрался, но… – Я сглотнула противный ком в горле. – Они все были хорошие люди… а я… – Сдавленный стон вырвался у меня, когда образы мелькнули перед глазами. – Я их всех убила, Арслан. Своим планом бегства. Они доверились мне.        Мои плечи содрогнулись от нового приступа рыданий. Я уткнулась лицом в колени, стыд и горечь захлестывали. Я ждала молчания. Или тихих утешений, которые ничего не значат. Или даже справедливых слов о моей безответственности.        Вместо этого я ощутила легкое, почти невесомое прикосновение к верхушке моей головы. Не поглаживание. Не сковывающие объятия. Просто рука – теплая, твердая, но не давящая – легла на мои спутанные волосы и чуть-чуть нажала. Тихо. Терпеливо. Как будто говорила: Я здесь. Тебе не надо говорить. Я держу тебя.        И все во мне вдруг… расслабилось. Стена трещин, этой ужасной глобальной боли, как будто дала течь не наружу, а внутрь, унося с собой часть камня. Поток слез не прекращался, но стал глубже, чище, без яростных рыданий. Просто вода. Смывающая копоть. Очищающая ожог.        Я не видела его лица, только чувствовала эту ладонь на голове и самое краешком зрения – сгиб его колена рядом. Его тепло согревало ледяной комок внутри. Мы молчали долго. Звуки ночного леса – шелест, крик далекой совы, потрескивание костра – обволакивали нас тихой симфонией покоя. Боль не ушла. Горечь – тоже. Но они перестали рвать меня на части изнутри. Они стали… управляемыми. Как дикий зверь, загнанный в угол и стихший на мгновение.        Когда рыдания наконец утихли, сменившись тихими всхлипами, Арслан снял руку. Но не ушел. Он негромко вздохнул, и я почувствовала, как он немного сдвинулся, опираясь спиной о тот же дуб, плечом почти касаясь моего плеча. Теперь я чувствовала силу этого плеча, даже через ткань его походной туники.        —Она жива, Рудаба, – прозвучал его голос. Тихий. Уверенный. Без ложной надежды. Как констатация того, что он не может не верить ради меня. – Еë имя в списке. Значит, они везут её для обмена или выкупа. Значит, её берегут. Значит, у неё есть время.        Он ненадолго замолчал, будто давая мне впитать слова.        —И значит… – он чуть окреп голосом, – …значит, нам просто нужно найти её раньше. И забрать. Вместе. Не сегодня. Не завтра. Но раньше, чем с ней что-то случится. Обещаю.        Это не было пустым “всё будет хорошо”. Это был план. Прямой. Реалистичный. Основанный на той самой бумажке из нашей злополучной вылазки. Он давал не абстрактную надежду, а цель. Маршрут к спасению, пусть и долгий. Главное – рано или поздно.        Я осторожно подняла голову. Лицо было мокрым и опухшим, дыхание всё ещё срывалось. Но мир больше не рушился. Он был тяжелым, но стабильным. Я встретилась с его взглядом. Его глаза были устремлены в ночную даль, на звезды, а не на меня, будто давая мне время собраться. Но в них горел огонь той самой тихой, несгибаемой решимости, которую я знала с детства. Решимости мальчика, защищающего своих друзей.        —Вместе? – выдохнула я хрипло. Он повернулся ко мне. На его лице не было улыбки. Была глубокая серьезность, смешанная с облегчением, что я хоть немного пришла в себя. Он кивнул. Однозначно. Твердо.        —Всегда.        И это простое слово – “вместе” – оказалось мощнее любых пророчеств. Мощне найденного списка, силков прошлых обид и страхов. Оно грело изнутри, заполняя ту пустоту, что пробили в моей душе лезвия и крики. Я почувствовала, как чудовищная каменная плита на плечах наконец сдвинулась. Не упала. Просто… сместилась, позволив вздохнуть полной грудью впервые за долгие недели. Я осторожно прислонилась к стволу спиной и плечом – к его плечу. Не опираясь всей тяжестью. Просто чувствуя точку опоры. Точку тепла. Точку света в моем личном, только что утихшем аду.        Мы просидели так еще долго, не разговаривая. Двое потерянных детей, прижавшихся плечами друг к другу у старого дуба, пока пульсирующая боль в моем сердце медленно превращалась в глухую, терпимую ноющую тяжесть. И знаете что? Тяжесть эта почти ничего не весила по сравнению с той тьмой, что была всего час назад. Почти невесомость. Почти облегчение. Почти мир.        Эти слова эхом пульсировали в такт щемящему сердцу, вытесняя скрежет стекол и запах крови.

***

       Солнце клонилось к закату, окрашивая лагерь в теплые тона меда и рубина, столь контрастировавшие с ледяным комом в моей груди. Мои ноги казались чугунными гирями, а сердце колотилось где-то в горле, готовое выскочить. Весь день после спокойной ночи под дубом я долбила себя мысленным молотком. Арслан дал мне опору, но подлинное очищение требовало действий, гораздо более страшных, чем признание вины перед ним. Оно требовало пройти через огонь – извиниться перед Эрамом. Особая пикантность ситуации добавлялась тем, что выбор мой пал на вечернюю трапезу у общего костра, когда все ключевые обитатели нашего маленького передвижного двора собирались вместе: Нарсас с его проницательным взглядом, Дариун – эталон спокойной силы, Фарангиз – олицетворение мягкой мудрости, Гив – чья высокая оценка мне была особенно ценна… и Арслан, чье молчаливое присутствие сегодня было щитом и напоминанием о слове “вместе”. Эрам сидел чуть поодаль, методично чистя клинок. Его обычно уверенная осанка казалась немного скованной, взгляд избегал меня. Увидев мое решительное движение в его сторону, несколько бесед застыли. Нарсас приподнял правую бровь, Фарангиз замерла с куском хлеба в руке. Дариун лишь чуть скосил взгляд, но его концентрация на мече сразу стала притворной. Гив перестал мешать котел с похлебкой. А Арслан… Арслан просто смотрел на меня. Смотрел с той же тихой, обволакивающей верой, что была у него под дубом.        Весь воздух словно загустел. Мои ладони вспотели. Мама… Доведи… Пусть хватит смелости.        Я остановилась перед Эрамом, заставив его наконец поднять голову. Глаза его, обычно такие ясные и твердые, были как озера после бури – глубокие, темные, с холодной рябью на поверхности. Вид его уязвимости придал мне сил. Я вдохнула полной грудью, заставляя голос не дрогнуть:       —Эрам.        Наступила тишина, пропитанная ожиданием. Даже ночные цикады, казалось, притихли.        —Я… приношу извинения. – Слова повисли в воздухе. – За то как я говорила с тобой вчера. Оно было… подло. Низко. Ничтожно. – Я не могла не смотреть ему в глаза, видела, как там зашевелилась тень. – Ты был прав тысячу раз. Прагматично прав. Ты как воин пытался предотвратить глупость, потенциальную гибель человека… а я, в своей истерике и эгоизме, назвала тебя камнем. Сказала, что тебе все равно. – Мои щеки горели от стыда. – Мне нет оправдания. Я знала… знаю, что ты потерял свою мать. Что твоя способность мыслить ясно, как сталь, а не как сгоревшая головешка, – это не холодность. Это сила. Сила, которая не раз спасала жизни. И я оскорбила ее и тебя.        Я увидела, как его пальцы чуть сильнее сжали тряпку для полировки. Но напряжение в плечах начало уходить.        —Я не прошу забыть сказанное. Твоя обида справедлива. Я… прошу только возможности искупить эти слова делами. Когда придет время искать мою мать… и мы найдëм ее, Эрам, найдем! – моя интонация зазвучала убежденнее, как мантра, данная и Арсланом, – …я хочу, чтобы ты был рядом. Потому что твой ум, твой хладнокровный расчет там будут нужнее всех моих прорвавшихся чувств вместе. Если ты… сочтешь возможным дать мне этот шанс.        Тишина казалась бездонной. А потом… уголок его губ дрогнул. Не в одобрительную усмешку, как бывало. В едва уловимую, редкую, как весенний луч сквозь тучи, улыбку. Она коснулась глаз, растопив часть льда в них. Он медленно кивнул.        —Признания своей черной слабости – дело не для слабых, госпожа, – его голос был тихим, но достигал до каждого уголка стоянки. – Уголки губ опять тронулись. – А расчет, краеугольный камень любого дела – ваш выбор слов правилен. Когда будут решать судьбу пленников, ноги мои и клинок будут к вашим услугам. Он не сказал “принято”, не сказал “прощаю”. Дал гораздо больше – костяк будущего союза на фундаменте признанной правды.        Вздох облегчения пронесся по лагерю, но тут же смешался с удивленным гулом. Я почувствовала, как тяжесть пополам спала с плеч. Но оставался еще один камешек. Поворачиваясь от Эрама, я встретилась глазами Арслана. Его взгляд был теплым, откликаясь на мою маленькую победу над собой. Но я знала, что мой путь очищения не закончен. Я подошла к нашему складному походному столику, за которым сидели он, Нарсас и Фарангиз. Гиве стоял чуть позади, опершись на лопату. Дариун наблюдал через кострище. Все вновь замерли, инстинктивно чувствуя неожиданный поворот.        —Арслан, – я обратилась к нему по имени прямо и мягко, без придворного лоска. Я видела, как Дариун чуть наклонил голову, Гив замер. Даже Нарсас смотрел с притворным равнодушием, но его взгляд горел любопытством. – То, что я скажу… должно было быть сказано давно. – Я глубоко вздохнула. – Мне стыдно за слова, что я однажды бросила в сердцах… о твоей матери. О том, что она не любит тебя.        Его глаза неожиданно сверкнули от удивления и боли – этого давнего шрама. Фарангиз тихо ахнула. Дариун нахмурился, вспомнив, видимо, ту сцену. Нарсас же выпрямился совсем немного – это задело его.        —Я считаю ее не правой во многом. Но… – я крепко сжала руки, глядя ему прямо в лицо, – это не давало мне право говорить такое тебе. Ударить в самое больное место тому, кто всегда был мне поддержкой и опорой... Моя обида на нее… она не должна была ранить тебя. Я использовала твою боль как оружие. Это… полное отсутствие души. Прости меня за это больше всего, Арслан.        Я даже склонила голову в маленьком поклоне – не по этикету, а от души.        Тишина на этот раз была оглушительной. Я слышала треск огня и биение своего сердца. Потом… моей щеки коснулась легкая дрожь. Я подняла голову и увидела, как по бледным щекам Арслана катятся две светлые, быстрые слезинки. Не рыдания. Не боль. А какое-то потрясающее, смиренное облегчение от признанной правды и чистосердечия. Он не вытирал их, просто стоял и смотрел на меня этими незащищенными, небесно-чистыми глазами ребенка, которого наконец поняли в его давней тайной муке.        —Рудаба… – он прошептал так, что услышали только я и, может быть, Фарангиз рядом. – Никто… никто никогда…        Он замолчал, слишком переполненный эмоциями. Это было лучшее “я принимаю” из всех возможных.        Я тоже чувствовала, как влага подступает к глазам. Но это были слезы света. Легкости. Огромный, горящий уголь вины внутри меня начал по-настоящему остывать, превращаясь в пепел, готовый стать удобрением для чего-то нового.        Нарсас вдруг тихо покашлял. Его голос прозвучал неожиданно лишенным обычной иронии, почти что… почти почтительным:        —Признание чужих ран, причиненных своим собственным несовершенством… редкое качество среди сильных мира сего, особенно юных. Вносит… неожиданный элемент прямодушия в наш непрямодушный мир.        В его взгляде, направленном на меня, был впервые чистый, незамутненный скепсисом интерес и капля тепла, как к равному сопернику на поле чести.        Фарангиз улыбнулась, кивая мне с безмолвным “Молодец, дитя”. Гив тихо хмыкнул, его глаза сияли не совсем понятными для меня эмоциями. Дариун же лишь кивнул мне через костёр, показывая свою поддержку. Однозначную и безапелляционную.        Эрам, вставший во время моего разговора с Арсланом, смотрел на эту немую сцену признаний и слёз. Его лицо больше не хмурилось: было нейтрально, но с еле заметным огоньком чего-то… возможно, понимания. Принятия.        Я отступила на шаг. Вечерний ветерок обнял меня как чистый плащ. Чувство было… неописуемым. Как будто из меня вынули мешки с песком, привязанные к спине с того рокового дня в лесу. Как будто я смогла взлететь после долгого падения. Воздух казался сладким, мир вокруг – ярким. И самое главное – я взглянула на Арслана, чье лицо теперь сияло не только от заката, но и от слегка стыдливой, облегченной улыбки, на смиренного Эрама, на мудрую Фарангиз, на хмурого, но смягчившегося Нарсаса, на восхищенного Гиве, на непоколебимого Дариуна…        "Очищение. Вот как оно ощущается," – подумала я. Не как победа над врагом, нет – как победа над самой собой. Самой тёмной своей частью. И когда я села обратно на свое место у костра, приняв тарелку с похлёбкой от Гива, во рту оставался вкус… странной, терпкой, но чистой радости. Пепел горькой вины рассеялся. Остались только тёплые искры надежды и уважения в глазах тех, чье мнение в этом странном мире для меня вдруг стало невыразимо дорого. Сегодняшних впечатлений было более, чем достаточно...

***

       Смрадная жаровня клубилась кровавым дымом, смешивая запах серы и гниющей плоти в тесной каменной келье где-то в подземельях экс-дворца. Тени плясали на стенах, придавая вид двигающихся теней самим происходившим. Три фигуры в чёрно-багровых робах низкого культа Закха, жрецы Кхуршид, Изенис и Зинта, совершали хаотичный ритуал вокруг жаровни. Их движения были порывисты, как у кукол с порванными нитями, а глаза горели лихорадочным безумием.        Перед ними, держась чуть поодаль у сырой стены, стоял человек в Серебряной Маске. Его узкая прорезь для глаз была пристально устремлена на бредящих жрецов, но напряженная поза и сжатые кулаки выдавали глубокую внутреннюю дрожь, граничащую со страхом – не перед неизвестностью, но перед ними, и особенно перед Зинтой, главным жрецом. Его фигура, высокая и костлявая, казалась, вбирала в себя весь мерцающий мрак комнаты.        —Перерожденная! – взвизгнул Кхуршид, швырнув в огонь горсть костей, которые затрещали и испустили зловонный пар. – Она была в наших руках! Душа из Иного места, сосуд Знания! Ткани судьбы рвались для нас!        —Рвались и спутались! – подхватил Изенис, бия себя кулаками в грудь. Его голос звучал как скрежет камней. – Луситанские псы! Глупое острие, тупая сталь! Убийство, хаос – они помешали чистому взятию!        Зинта не двигался. Он просто смотрел сквозь пламя на Серебряную Маску, и именно этот гипнотический, нечеловеческий взгляд заставлял Гермеса – ибо кто же этот мечтающий о мести сын, как не он? – чувствовать, как холодный пот стекает по спине под доспехами.        —Она жива. – Голос Зинты был тише змеиного шипа, но от него содрогнулся даже воздух. – Отрубленная ветвь дала побег. Мазь из праха предсказательницы готовилась… но не свершилось. Кто-то… или что-то… помешало весам склониться по воле Закха. – Он резко повернул к костру, и ярость исказила его лицо. – Кто одел ее в кольчугу из воздуха? Кто замкнул дороги, невидимые нам? Кто защищает ее?!        Гермес нахмурился под маской. Защищает? Эта Рудаба, марионетка Андрагораса, бредящая отрывочными видениями… Кто, кроме её продажного отца, дергающего нити, или глупца Арслана, мог осмелиться помешать воле культа? Или сама ее чуждая душа, проклятое знание даёт ей такое преимущество? Мысль его раскалилась докрасна: "Она видела. Видела падение Экбатаны… Предвидела нашествие. Она предвидит и моё триумфальное возвращение. Она может показать мне путь к сердцу короля-убийцы Андрагораса и его выродку."        —Господин, – Зинта повернулся к нему всем своим исходящим безумием телом, и Серебряная Маска невольно отступил на шаг. Голос жреца был каплей яда в ухо. – Ты жаждешь крови королевской. Её пророчества – твой ключ. Ключ к падению Эктбаны твоей рукой. Ключ к страданию врага. Но кто прячет ключ от его законных владельцев? – Он протянул костлявую руку, указывая прямо на грудь Серебряной Маски. – Найди этого тайного стража. Вырви плевел у корней. И тогда… тогда девочка станет твоей тростью, направляя тебя к твоей мести и… к нашей Власти. Без помех.        Кхуршид и Изенис закачались, бормоча обрывки заклинаний, хором вторивших последним словам своего наставника:        —Тростью к мести… Без помех… Власть без помех…        Гермес сжал челюсти так, что скрипнул металл маски. Гадость этих тварей была отвратительнее любой физической угрозы. Но нужда… Нужды сильнее страха и отвращения. Рудаба была нужна. Как живая карта к погибели Арслана и его отца. Он дал короткий, резкий кивок.        —Я найду того, кто защищает её.        Он резко развернулся и вышел из душераздирающей комнаты, хлопнув дверью. За ней слышались лишь приглушенные, безумные хихиканья и шелест пепла в жаровне, казавшееся теперь насмешкой. Чистый, пустой холод каменного коридора, казалось, был райской свободой после того ада. Но вопрос грохотал в сознании Гермеса громче своих солдатских шагов: Кто? Кто осмеливался, кто имел силу оградить девочку и её проклятое знание от самого беспощадного мрака? Ответ был ключом ко всему. И он, Гермес, намеревался разбить этого стража, чтобы освободить дорогу к своей мести и – к далеко идущим планам культа, которых он и боялся, и был вынужден использовать. Следующий рывок будет направлен не на саму Рудабу… а на ту невидимую защиту, оседающую росой на ее пути.