Три книжки для золушки

О, пожелтевшие листы В стенах вечерних библио́тек, Когда раздумья так чисты, А пыль пьянее, чем наркотик! Н. Гумилёв Король прижимает к груди книгу, словно щит.   Чонгук наступает. Боевой омега! Про таких в книгах не пишут. Тэхён в растерянности. — Вы дрочите на книги, ваше величество? — как бы спрашивает, но Тэхён не уверен. — Я… — он честно не знает!  — Что такое дрочите? Чонгук пытается не закатывать глаза: — Ну, трогаете себя там? — Там? — Тэхён правда не понимает, но, кажется, начинает догадываться и даже краснеть. — За член! Господи, трёте, сжимаете, туда-сюда водите?! — спохватывается и притормаживает возмутительный тон, вспоминая, что всё же король воспитывался в монастыре, а там вряд ли таким наукам обучают. Так что разбавляет неловкость комплиментом, — у вас восхитительно подходящие для этого дела пальцы.     — Я не понимаю… — альфа мямлит и пятится чуть назад. — Я никогда… Чонгук круглит блестящие глазищи, восклицая шёпотом: — Боже, сколько вам лет?! — Двадцать пять, исполнится через неделю, — наконец Тэхён может нормально ответить, но что-то ему подсказывает, что и в этом случае он всё равно облажался. — А вам? — Девятнадцать, — столь дерзкий мгновением ранее, омега улыбается робко, и владыка Эл-Алвлаксала окончательно и бесповоротно покорён шоколадными омутами. 

*****

Тэхён, младший принц в семье правящей династии Ким королевства Эллона, в десятилетнем возрасте был отправлен для дальнейшего воспитания в монастырь эллонских предикатов. Монархическое ранжирование не дозволяло ему стать королём — на престол должен был взойти старший брат, гамма Тэрин, а Тэхёну доставалась почётная и бесполезная должность Хранителя королевских ключей.   Тэрин любил младшего брата: непоседливого, весёлого, доброго, с большими голубыми глазами и копной серебристых волос. Но и своё предназначение и мечту о короне он любил определённо не меньше, даже, пожалуй, больше. Родители любили младшего сына, как полагается любить собственное дитя. Но на трон всё же сядет не он; ввиду того положенная ему часть любви была…всего лишь частью.  Любознательного маленького альфу ключи интересовали только с точки зрения доступа ко множеству комнат в замке, куда его резвая натура стремилась со всей непосредственностью, так не свойственной особам высших кровей. А ему постоянно твердили, что он должен быть сдержанным, ответственным, уравновешенным, благовоспитанным, надёжным, мудрым, в конце концов. Помилуйте, из всего этого списка Тэхён согласен на уравновешенность, что в его маленьких мозгах предполагало равные доли игрищ и серьёзности по необходимости!   Родители его позицию не разделяли, а потому, после пышного празднования первого десятка, совсем юный принц отбыл в уединённую горную обитель, где ему предстояло научиться «держать лицо и соответствовать». Так сказал папа, а папу Тэхён любил. Поэтому, изо всех сил приложив холодные ладошки к щекам (ах, папочка, я уже учусь держать!), маленький альфа старался не расплакаться, когда простая невзрачная карета увозила его прочь от привычного и родного, через вкрадчивый шёпот разлапистого ельника, к высящимся на самой границе Эллоны горам. Волю слезам он дал лишь ночью, когда остался один в маленькой комнатке, которой предстояло отныне стать его домом.  Жизнь в монастыре оказалась не такой уж невыносимой, как представлялось из королевского замка — скупые на похвалу учителя по-своему любили смышленого альфу, а тот показывал себя прилежным учеником. Дни складывались в недели, недели — в месяцы, месяцы — в годы, а Тэхёна ни разу так и не навестили. Напрасно он ждал, вглядываясь в выныривающую из густого леса дорогу с надеждой — вот сегодня, в его день рождения, захрустит снег под копытами шестёрки вороных, запряженных в королевскую карету, когда та подлетит к крыльцу; услужливый лакей распахнет дверцу, склоняясь с почтением, а из кареты выйдут отец с папой. И посмотрят на своего младшего сына с доброй улыбкой, и восхитятся, какой он соответствующий! А потом, возможно, даже позовут с собой. Туда, где горят красивые свечи в золотых люстрах высоких залов; где на десерт подают молочный крем с ароматом лимона и корицы под тонкой корочкой карамели; где Тэрин легонько дёргает Тэхёна за серебристый непослушный вихор и, пока тот в притворной обиде дует щёки, говорит, что братец вырастет самым красивым альфой, которого только видала Эллона.  Братец и правда вырос — вдали от королевской жизни, расцвёл поразительной красоты мужем. Сдержанным, ответственным, уравновешенным — всё, как и было наказано. Сдержанность, однако, сочеталась в нём со скрывающейся до поры ласковостью, ответственность —  с тлеющим на дне голубых глаз упрямством, уравновешенность — с потаённой радостностью. За несколько месяцев до его двадцать пятого дня рождения детские мечты Тэхёна, почти успешно почти забытые, наконец осуществились. Правда, вместо шестёрки вороных в упряжке была пара караковых меринов, вместо хрустящего снега под копытами — осенняя хлябь, а из кареты никто не вышел, никто не обнимал и не улыбался. Да и после, когда возмужавший принц прибыл во дворец, объятия были по-королевски протокольными, улыбки скупыми, и хвалить его никто не собирался. Тэхён вернулся, но к чужим людям. При одном из которых ему предписывалось стать статусным служкой.  Тэхён пропадал в библиотеке, пока Тэрин вовсю готовился к предстоящей коронации и грядущей свадьбе с принцем-омегой соседней Эллоне Алвлаксалы. А через месяц родители отошли от управления государством — впервые, пожалуй, рассмотрели и оценили младшего сына, в спешном порядке высочайшей волей сделав его лином при торжественно коронованном Тэрине. Вот и пригодилась взрощенная и выпестованная под надзором учителей-предикатов сдержанность и приобретённая не по годам мудрость — Тэхён с головой погрузился в дела государственной важности, фактически взяв на себя все монаршие труды.  По этой причине лин Ким не поехал на свадьбу старшего брата, а остался королевским наместником. Без особых сожалений проводив помпезную процессию, отбывшую в Алвлаксалу, Тэхён вернулся к исполнению королевских обязанностей.  Торжественная часть растянулась на несколько недель, а после пришли дурные вести — обратной дорогой новоиспечённая королевская чета с большей частью кортежа попали под обвал в горном ущелье. Спастись удалось только нескольким вельможам, повозки которых плелись в самом конце процессии. Они, собственно, и оказались горевестниками поневоле, добравшись до Хоуэла и с причитаниями упав в ноги единственному наследнику трона.  Ноябрь хрустел последними опавшими листьями, схваченными предзимними морозами, завывал зябкими ветрами в каминных трубах и мёл тонкой позёмкой, когда Ким Тэхён Третий тихо взошёл на престол, увенчанный серебряной короной с кроваво-красными рубинами.  По сути, ничего не изменилось, кроме наличия короны на его голове, ведь он по-прежнему управлял Эллоной. Ах да, маленький нюанс в виде перешедшей под его же управление Алвлаксалы — с заключением брака Тэрин стал и тамошним государем, а после его гибели Тэхён унаследовал, как полагалось, всё, — его не смущал. Тэхён был королём по сути своей, пусть первородство брата и вынуждало до поры держаться в тени.  Его, умного, сильного, решительного, в конце концов, просто привлекательного альфу, смущали только… балы. Вернее, необходимость, согласно этикету и правилам приличия, взаимодействовать с омегами, оказывать им знаки внимания и присматривать кандидатов в супруги.  Его величество со скучающим выражением лица сухо кивал очередному представленному королевским очам омеге, упорно игнорировал танцы и предпочитал скрываться в библиотеке. Не испытывая желания проникнуться не интересующим его вопросом светских омег, но в осознании необходимости заиметь, хоть и малые, познания в том, с какой стороны к сим омегам подходить, привыкший знания извлекать из книг, Тэхён нашёл несколько омежьих романов и принялся читать… Хмурил и заламывал брови, хватал себя за уши, краснел, фыркал — и в итоге брезгливо отбрасывал очередное чтиво. Почему-то омеги там всегда были слащавы до приторности, глупо хлопали ресничками и норовили упасть в обморок, альфы вели себя грубо, что называлось страстью, а любовь преподносилась в виде томных вздохов под луной и жеманничания.  И как же ему тогда эту сторону жизни изучить? Он ведь больше не в монастыре живёт. Нет, конечно, Тэхён знал, что у альф бывает гон, худо-бедно монахи пояснили. Но ему ещё в первый раз было сказано, что эту часть альфьей природы лучше подавлять. Для кого лучше — юный принц спросить счёл неуместным. Только исправно принимал отвар, который вручал ему лекарь и от которого жутко хотелось спать. Тэхён и спал, а когда просыпался, не понимал, что с ним происходило. Стыдливо менял постель, шмыгал в купальни и возносил благодарственные молитвы, что на несколько месяцев избавлен от этого непонятного, мокрого и вялого состояния.  Что и как происходило у омег, альфа понятия не имел. А заиметь надобно, чай, не дитя уже давно, почти четверть века! Вот и решился спросить у своего лина.  Герцогу Пак Чимину выпала должность королевского камердинера. Король решительно воспротивился тому, чтобы ему помогали одеваться — в общем-то привык сам себя обслуживать; а вот герцог ему по нраву пришёлся, сразу на него внимание обратил, как только ко двору прибыл. Умён, не хвастлив, уважителен без подобострастия, за словом в карман не лезет, но за языком следит — ну чем же не королевский советник, чья обязанность всегда быть рядом, стоять за спиной, незаметно помогать королю нести бремя власти?  Так Ким Тэхён Третий своим первым королевским указом объединил два королевства в одно, наречённое Эл-Алвлаксалом, а вторым — назначил герцога Пака лином. Условия было два — честность и преданность; герцог, присягая, поклялся в обеих. Альфа Пак Чимин всего на пару лет старше Тэхёна, но при дворе как рыба в воде. Интриг не плёл, даже и склонности не имел, хоть нужная для придворного доля хитрости всегда была при нём. И совершенно бесхитростно, улыбаясь, запросто мог перегрызть глотку, если кто сдуру слово неуважительное позволит в сторону его мужа, беты Мин Юнги.  Редко такое, но бывало. Не каждому свойственно уважение, у иных высокомерие свет белый затмевает. А тут бета, да начальник королевской стражи! Можно сказать, главный воин. Королевство уже век не воюет вовсе, процветает мирно. А Юнги словно со страниц военных хроник сошедший — серьёзный, хмурый даже, есть в нем угроза скрытого в ножнах клинка. «Интересно, на супружеском ложе каков он, когда приходит час обнажить мечи?» — ох, нет, не пристало в такие дела нос совать, Тэхён аж головой закрутил от неудобства, которое себе же и причинил непотребной мыслью. Картина, однако, перед ним занятная. — Будешь ещё раз меня перебивать, отрежу яйца, — угрожает Юнги Чимину, держа кинжал в опасной близости от оных. А Чимин что? Не боится вовсе, усмехнулся — привык. Только нежно целует сжатые в полоску губы; те раскрываются, и они — что?! Святые угодники, поедают друг друга?! Король не может сдержать удивлённого вздоха. Он обнаружен, хотя и не таился вроде… Юнги закатывает глаза, шлёпая мужа по рукам, умостившимся на крепких ягодицах, а Чимин опять улыбается. — Я вам нужен, ваше величество? — прячет улыбку в почтительном поклоне. — Вопрос не то чтобы безотлагательный, но деликатного свойства, — король как-то виновато смотрит на Юнги.  Суровый взгляд беты неожиданно теплеет — начальнику стражи нравится молодое величество, пусть он и не склонен демонстрировать это так явно, как муж-герцог, — он молча кивает и оставляет альф наедине. Король тушуется, не зная, как начать, но лин приходит на помощь: — Смею предположить, ваше величество, поскольку вопрос деликатный, это касается омег?  Тэхён краснеет, кивает и по-прежнему молчит. — Вам понравился кто-то определённый? — Чимин прощупывает почву осторожно.   — Что? Ах, нет! — Тэхён отмирает и мотает головой. — Просто омеги… моя информированность в данном, ммм, случае… — нервно прикусывает губу и выдыхает. — Отсутствует. — Позвольте вам помочь, — Чимин легонько тянет несопротивляющегося короля за рукав — иногда такие вольности позволительны без чужих глаз, ведь они даже могут зваться друзьями, король и его верный лин, — обратно в сторону библиотеки. — Вы смотрели немного не там, — достаёт с самой нижней полки стоящую в углу книгу и протягивает её двумя руками. Обложка затянута роскошным алым бархатом, размер с большую шкатулку, вес в руках ощутим немалый — Тэхён принимает фолиант с некоторой опаской, но и с предвкушением. Раскрывает на случайной странице и тут же захлопывает, цветом щёк соперничая с бархатом обложки. — Не буду мешать, ваше величество, — герцог почтительно кланяется, совершенно без насмешки. Уже у двери оборачивается, добавляя серьёзное, — я всегда помогу вам в любом вопросе. Тем вечером Тэхёну почитать так и не довелось, как и несколькими последующими, поэтому, когда наступило время ехать на охоту, он взял книгу с собой.  Первая королевская охота полагалась каждому взошедшему на престол государю в месяце коронации, Тэхён и так едва не нарушает традицию. К охоте в целом он приязни не испытывал, поэтому соглашается с настаивающим лином только потому, что так положено. Собственно, охотиться король не собирается, а собирается отдохнуть.  Он ни разу не был в королевских охотничьих угодьях, но полагается на уверения Чимина, что это прекрасное место. Недалеко от столицы, на границе густых эллонских лесов, стоит уютный двухэтажный домик с непременной библиотекой, небольшой конюшней при дворе и крошечным яблоневым садом — так говорит Чимин. Правда, сейчас зима и никаких яблок, но прелестное можно найти в любую пору года. С таким настроем король с немногочисленной свитой после полудня чудного декабрьского дня выдвигаются по дороге, ведущей к восточному лесу. Время в пути пролетает незаметно, а на последней развилке, под старым раскидистым дубом, их уже ждут. Невысокая серая в яблоках лошадь, с длинной гривой и хвостом до самых бабок, шумно фыркает, выпуская облачка прозрачного пара из розовых ноздрей. Столичные кони приветственно ржут в ответ. — Господа, — тонкий аромат жимолости невесомо плывёт в морозном воздухе, когда всадники равняются с омегой — определённо, омега; волнуется, но держится уверенно, — и обмениваются поклонами, — добро пожаловать. Заинтересованно стреляет глазищами, не удерживается; не каждый день такие гости визитом жалуют. А король-то и правда хорош! Статный, безупречно стройный, в нарядном зелёном охотничьем костюме, ловко сшитом, красив и лицом, и в каждом движении. Так думает омега. На омеге не по размеру камзол, явно с чужого плеча, нелепого жёлтого цвета, простые коричневые штаны и смешная жёлто-коричневая шапочка с одиноко торчащим за тульёй пёрышком неизвестной птицы. Однако ведь не одежда красит человека, не так ли? Этого вот одень хоть в мешковину, красоты не спрячешь. Румяный, ясноглазый, ладненький, чудо как прелестен! Не то что все те. До. Так думает король.   Броня королевского сердца, похоже, не выдерживает и паутинится трещинами; с тихим «как вас зовут?» хризантемы расцветают навстречу жимолости, сзади вздыхает герцог Пак — вот вам и яблоки, и прелестное! — а кто-то из свиты насмешливо роняет: «Ну какова трясогузка!» — Чон Чонгук, — прекрасно расслышавший чужую бестактность омега чуть хмурится. Привыкший держать лицо король робеет перед маленькой трясогузкой, но готов следовать куда угодно, когда Чонгук разворачивает свою лошадь и взмахивает рукой: — Прошу за мной!

*****

Чон Хаян, королевский лесничий, нежно любил свою жену, красавицу Понсу. Жили они дружно и ладно, растили сына Чонгука, радовались и изредка печалились, всё вместе. Когда Чонгуку пятнадцать исполнилось, матушка неожиданно заболела и вскоре зачахла. Отгоревавший, казалось, отец через год женился снова, посудив, что негоже ему, альфе, омегу воспитывать одному, да и хозяйство всё же какое-никакое имеется.  С той поры безбедная жизнь Чонгука закончилась. Госпожа Чон Хвани, женщина недалёкого ума и скудных познаний, делом всей своей жизни посчитала устройство браков своих детей. Чонгук в их число, конечно же, не входил. Погодки Сонгиль и Сонбом, к несчастью Чонгука, тоже омеги, только чуть старше, видели в красивом мальчишке прямую угрозу свершению сих великих целей. А потому младшего омегу переселили в маленькую комнатку при кухне и объявили, что он должен без устали работать по хозяйству. Хоть и есть у них кухарка, горничная, конюх, плотник, для Чонгука всегда работа найдётся. А ежели со всем справится, мачеха всегда отыщет, чем озадачить.  Чонгук защищался по-своему — дерзил, хмыкал, закатывал глаза, но трудился исправно. Отец, как-то вступившись за родного сына и заполучив долгий желчный скандал от Хвани и её отпрысков, противостоять новым порядкам больше не пробовал. Чаще был в лесу, чем в собственном доме, мысли тяжёлые гнал от себя и выбрал не вмешиваться. 

*****

Всё семейство с немногочисленной прислугой торжественно встречает короля на широком крыльце. Госпожа Чон кудахчет, что курица, суетливо кланяется господам и раздаёт указания домочадцам, а в душе её весьма лучезарные ожидания — какие возможности от этого визита для её кровиночек! Те, конечно же, рядом, неловко крутятся меж приезжих аристократов, глупо улыбаются и манерно, как им кажется, хихикают.  — Ваше величество, отдохните с дороги, — мачеха, ничуть не стесняясь, влезает в разговор, который ведут король, лин и начальник стражи с её мужем, — а после ждём вас к ужину. — Спасибо, — с улыбкой благодарит Тэхён, а сам оглядывается по сторонам — Чонгука нигде не видно. Не видно его и за ужином, когда все собираются в гостиной к щедро накрытому столу, а король приглашает семью лесничего присоединиться. Мачеха победно улыбается, Сонгиль и Сонбом жеманничают с удвоенной силой, не забывая блюсти правило «четырёх укусов для изысканных омег». Чонгук заходит в гостиную, чтобы убрать ненужную посуду и подать десерт. На нём простые холщовые штаны и рубашка, видавший виды, но чистенький фартучек, а волнистые каштановые кудри обнимает атласная ленточка с милым бантиком.  Тэхён желает стать лентой в волосах Чонгука. И ветром — касаться его ресниц. Потрескавшаяся броня сыплется пылью к ногам омеги, обутым в грубые деревянные башмаки. — Чонгук, — произнесённое имя ласкает язык альфы и уши омеги, — вы уже поужинали? Чонгук отрицательно мотает головой, ставя перед королём тонкую, белого стекла тарелку с вишнёвым суфле. — Тогда я прошу вас за стол, — Тэхён настроен решительно. — Он же служанка! — восклицает возмущённо госпожа Чон. Тут же осекается под строгим взглядом короля и добавляет уже куда как тише, — для него нет стула. — Не беда, я уступлю свой, — король встаёт и жестом предлагает Чонгуку сесть. — Пожалуйста, Чонгук, я настаиваю. Омега склоняет голову к плечу, не отводя глаз от короля, и так становится совершенно похож на очаровательную птичку. — А вы будете есть стоя, ваше величество? — дерзость вырывается изо рта прежде, чем Чонгук успевает её словить. Юнги рядом с Чимином одобрительно хмыкает; ему определённо нравится этот омега и то, как он держится.    — Подождите, — просит Чонгук. Исчезает на кухне и возвращается с деревянным табуретом, ставит возле королевского стула и хлопает по нему ладонью. — Это моё место.  Тэхён тут же плюхается на табурет и вновь указывает на стул: — И всё же я настаиваю! — не только у Чонгука тут черти в глазах пляшут.  Чонгук молча садится на единственно доступное место, безуспешно пытаясь спрятать довольную улыбку, и придвигает к себе порцию жаркого. Тэхён тянется за своим десертом, любуясь так близко профилем слегка смущённой птички, и видит едва заметный пепельный развод на щеке. Достаёт из кармана белый шёлковый платок с вышитыми алыми вензелями и едва сдерживается, чтобы не наклониться поближе: — Вы позволите?  Смущение в жимолости ощущается сильнее, когда король аккуратно касается щеки благоухающей хризантемой тканью, стирая след от золы.   — Похоже, не обязательно читать книги, порой достаточно только взгляда на них, — шепчет Юнги мужу, умиляясь такому взаимодействию. Герцог Пак испытывает лёгкую растерянность от происходящего. — Ваше величество, ужин удался на славу, не так ли? — Чимин улыбается лучезарно, а под столом больно щиплет Тэхёна за бедро. Наклоняется к уху и тихонько шипит, — прекратите так жрать, вы же не мужлан! Тэхён только что не урчит от наслаждения — десертом и близостью ясноглазого омеги. У Чонгука здоровый аппетит, он ест не жадно, но быстро и не мало — Тэхён очаровывается всё больше.  — Это же вы готовили? — не обращая внимания на лина, спрашивает Чонгука и, получив утвердительный кивок, расплывается в улыбке. — Вкус волшебный! Горьковато-свежая сладость с тонким ароматом. Очень в тему был бы полусухой мускат с розовыми тонами, но до него это лакомство не дожило, да, — откладывает приборы и смеётся. — Борюсь с желанием облизать тарелку! — Отчего же боретесь, ваша милость? Королю дозволено всё, — фыркает Чонгук. — Жаль, кастрюля уже помыта. А то я бы вам дал, — говорит с расстановкой, не забывая между делом набивать рот. — Облизать, — смотрит прямо в глаза и сладко улыбается. — Кастрюлю.   Мачеха цветом лица соперничает со свёклой, отец усмехается, Сонгиль и Сонбом в один голос восклицают: — Чонгук, ты невыносим! — Я не притворяюсь кем-то, кем не являюсь. Это тяжело и утомительно, — Чонгук аккуратно отставляет в сторону пустую тарелку и поднимается из-за стола, чтобы собрать посуду. — С теми работами, что даёт мне досточтимая госпожа Чон, утомления и так хватает сполна. А вы кушайте, кушайте, братцы, а то, не ровен час, ветром унесёт, да в такие дали, что женихи не отыщут. — А вы знаете, госпожа Чон, в прошлом месяце граф Собонг доставил ко дворцу несколько ящиков прекрасных яблок, — кто, как не лин, спасёт положение. — Дозвольте поинтересоваться, а какие сорта растут в вашем саду? Беседа течёт в спокойное русло, темы сменяют одна другую — что модно в нынешнем сезоне, будет ли эта зима холоднее предыдущей, какую музыку пишет придворный композитор ко дню рождения короля, в котором часу выезд на охоту, — пока король не выказывает желания пойти спать. На самом деле общество госпожи Чон его тяготит с начала ужина; хочется найти Чонгука и убедить его, что инцидент исчерпан.   К сожалению, герцог Пак решительно пресекает эти попытки и настойчиво провожает короля в отведённую тому комнату. И даже некоторое время стоит за дверью, дабы убедиться, что его величество не натворит ничего, что не вяжется с высочайшим саном. Сон никак не идёт, и Тэхён, вдруг вспомнив про книгу, всё же полнится решимости — встаёт, накидывает халат, достает из дорожной сумки так и не читанную науку и тихо идёт в библиотеку.   Светильники в коридоре дают тусклый свет, но его более, чем достаточно, чтобы найти дорогу. А в библиотеке оказывается вдруг светло — на столе стоят два больших фонаря. Тэхён не успевает огорчиться, что не только его потянуло на ночное чтение, как из-за высокой полки, плотно уставленной книгами, выходит Чонгук.  — Что-то ищете, ваше величество? — глаза усталые, но улыбается лукаво даже. — Хотел почитать, — Тэхён улыбается в ответ, — а нашёл вас.  — Можно посмотреть? — и тянется к книге. Тэхён больше не улыбается — он неожиданно в ужасе. А Чонгук меж тем открывает обложку, с усилием удерживая фолиант на весу, и читает название. — Альфье дело — омежье тело, — декламирует. — Ого! — листает пару страниц, пока король в ступоре. — Ох, тут написано, что слово «дрочить» не следует употреблять во всеуслышание, но в самом действии нет ничего постыдного, и если делать его с умом, то получишь превеликое удовольствие, — в задумчивости переводит взгляд на короля. — Я слышал, как наш конюх просил у горничной нижнюю юбку, чтобы дрочить на неё… Король отмирает, выхватывает книгу из рук омеги и отскакивает назад. 

*****

— А как вы делаете себе приятно? — Чонгук ждёт развёрнутого ответа, уж непременно.   — Ну, книги… — бормочет Тэхён, впервые в жизни не понимая, почему его страсть к чтению вынуждает покраснеть до самых кончиков ушей. И он что, оправдывается?! Ну нет, в конце концов, он король, а в Эл-Алвлаксале лучшая библиотека на континенте! — В нашей библиотеке множество книг, — расправляет плечи, чувствуя себя более уверенно в знакомой теме. — Есть очень редкие и ценные экземпляры. Меркотские книги с шёлковыми страницами, китарские — по секретному способу изготовленные из перламутра устриц. Конечно, пергаменты, папирус, — воодушевляется всё больше.  — Да понял я! — машет руками Чонгук, прикусывает свою очаровательную нижнюю губку и довольно улыбается. — Всё-таки книги. И как ощущения? — Ощущения? — король чует подвох, но отвечает, как понимает. — Я горжусь библиотекой… — Заметно, ваше величество, — омега не ёрничает, нет. — Ощущения от взаимодействия с книгами. Знаете ли, я не думаю, что елозить членом по шёлку то же самое, что по перламутру. Должно быть, здорово отличается. Чонгук всё же слегка краснеет от собственной наглости, Тэхён — от неё же. — Вы снова мне дерзите? — спрашивает растерянно король.  — Вам не нравится, ваше величество? — вскидывает соболиные брови, блестит глазищами. — Меня это, — альфа взволнованно вздыхает, — привлекает. Больше, чем я мог представить.  Мысли о книгах вдруг ощущаются по-новому: с Чонгуком Тэхён хочет прочесть каждую — вместе, и это пьянит. Чонгук хмыкает: — А вот мачеха отнюдь не находит мою дерзость дозволительной. Через это столько работы у меня одного. Тэхён делает полшага вперёд.  — Отчего не нанять помощника? — Спросите у госпожи Чон! — Чонгук видимо злится, но быстро берёт себя в руки. — Она словно мстит мне за что-то. А во мне — упрямство, что не позволяет страшиться чужому велению. При всякой попытке меня запугать храбрость моя восстаёт.  Маленькая отчаянная трясогузка — где-то на небесах готовятся запеть свадебные фанфары.   — Почему вы не носите длинные волосы? — неожиданно спрашивает король.  — Не вижу причины, — фыркает Чонгук. — Это, конечно, красиво, но, касаемо меня, совершенно непрактично. Я встаю раньше всех, ложусь всех позже, ещё с косами возиться? Ну нет! — проводит рукой по коротким кудрям. — Мне нравятся ленточки. Единственное украшение, которое мне доступно.  — Вы сами как украшение, — Тэхён искренен в словах, но Чонгук почему-то дует губы.   — Это вам не сказка о кроткой омеге, которая ковырялась в золе, пока не пробил её час. Я в золе не ковыряюсь, — немного смущается, — нет, иногда приходится, конечно, а пробить и сам могу. Так, что мало не покажется.  — Вы так не похожи… — начинает Тэхён, но его перебивают. — На нормального омегу? — щурится Чонгук.  — На других. Вы… — король захлёбывается воздухом и чувствами, — один такой! Чонгук пытается изобразить высокомерие, но терпит неудачу — выходит едва ли холодно, скорее, мило: — Я не опускаюсь до уловок, чтобы пленить альфу! — Вам и не нужно! — король страстно сжимает книгу, прикладывая к груди, и шагает чуть ближе. — Я уже пленён. Добровольно.   — И безвозвратно? — хмыкает омега, а потом срывается на шёпот, доверяя тайное: — Имейте в виду, если я полюблю, это будет навечно.  Из его уст звучит сладкой угрозой; тэхёново сердце в груди разгоняется до галопа.  — И безвозвратно, как вам угодно, — волнуется, ведь это уже признание. — Я прошёл полпути, не успев сообразить, что отправился. — Как мне угодно? — Чонгук собирается нахмуриться, но передумывает, когда король ступает ещё ближе. — Всё-таки вы читали не те книги, ваше величество, — вздыхает он. — Как же вы собираетесь пользоваться тем, чем одарила вас природа? — Я опять не понимаю, — шепчет Тэхён.   Омега протягивает ладошки и требовательно командует: — Дайте ваш самоучитель! Король в том положении, что только подчиниться — отдаёт безропотно.   Чонгук, разворачиваясь, кладёт книгу на подставку, похожую на небольшой аналой, но открывать не торопится; тонкие пальцы трогают бархат обложки, гладят корешок, проводят по срезу страниц. Тэхён, повинуясь порыву, что сам себе объяснить не может, подходит сзади, становится ближе некуда, дышит Чонгуку в затылок и укладывает свои руки на его. Чонгук замирает на мгновение и выдаёт тишайшее рваное «ооо!», когда Тэхён начинает гладить обложку его руками. Король вдыхает нежную жимолость, сладеющую всё сильнее, и кутает её в хризантемы. — Что вы делаете? — шепчет омега, не в силах отвести взор от того, как красиво и правильно смотрятся их пальцы вместе. — А вы знаете, что жимолость сказочно благоухает именно в сумерках? — отвечает вопросом на вопрос альфа, а сам беззастенчиво выводит какие-то неописуемые фигуры в тёмных кудрях кончиком носа. — На благоухание слетаются огромные ночные бабочки-бражники. Они засовывают головы внутрь цветков и тогда их можно ловить голыми руками.  — Если вы намекаете… — голос дрожит и прерывается. — Мои руки сейчас в плену у ваших. — Оставим намёки, говорю прямо — это я в вашем плену, — Чонгук ощущает тёплое дыхание на загривке, хризантемы цветут в окружающем воздухе чуть горьковатой терпкостью, и до чего же ему нравится! Чонгук тоже любил читать и читал всё, что попадалось под руку. Юный омега не был искушён в делах любовных, конечно, но всё же перед королём имел однозначную фору. — Засунуть голову в цветок звучит немного страшно, — не в силах дать в ответ, уходит от признания. — Никаких бабочек в моём цветке. Пока один королевский бражник не полетел столь близко, — сглатывает шумно. — У меня кружится голова, когда вы дышите так близко.  — А если не голову и не в цветок? — Чонгук заливается краской от такого вопроса, но, видимо, этот альфа в самом деле не понимает подтекста.   — Попридержите коней, ваше величество, уж больно резвы, — бурчит омега, — вы ещё и книгу-то небось не открывали. Почитаете мне? — Давайте почитаем вместе? — то ли предлагает, то ли просит Тэхён. — Внутреннее чутьё подсказывает мне, что без вашей помощи эта книга не может быть понята мной в должной степени. Чонгук, согласно подчиняясь, открывает книгу наугад. Тэхён из-за его спины видит только название главы — «Ласки омежьего естества языком», — и иллюстрацию, весьма содержательную и настолько смущающую их обоих, что две пары рук синхронно захлопывают книгу. Руки Тэхёна по-прежнему на руках Чонгука; Чонгук дёргается, ударяя Тэхёна затылком в нос, и нервно хихикает: — Прошу прощения, ваше величество, даже моя дерзость имеет пределы. Эта книга требует чтения в одиночку.  Тэхён снова гладит пальцами Чонгука обложку.  — Вам нравится ощущение, когда вы касаетесь бархата? — словно не слышал того, что Чонгук сказал только что. Омега засомневался даже, так ли его величество несведущ, как представлялось ранее. Порхающие в груди омеги бабочки добрались до живота, щекоча крылышками какие-то чудесные крошечные точечки, испускающие сладкое удовольствие. Удовольствие сродни тому, что он испытывал, когда трогал себя и познавал своё тело. Но сейчас было не так. Точечек много, очень много, они сливаются тонкой сеточкой, которая оплетает невесомо, но властно покрывающуюся мурашками кожу бёдер, и поясницы, и живота, и стягивается куда-то вниз. Мурашки становятся слишком горячими, и Чонгук трепещет, убирает пальцы от королевских поглаживаний, но его запястья тут же перехватывают и руки разводят в стороны. Он так и застывает, словно распятие, спиной чувствуя сердцебиение Тэхёна.   Чонгук мелко дышит, пока альфа бережно поворачивает его кисти ладонями вверх и осторожно обнюхивает — волосы, шею, плечи. Крупная дрожь рассыпается до самых кончиков пальцев, когда Тэхён выдыхает возле пунцовеющего уха.   Чонгук, не выдерживая больше, вырывает руки, разворачивается и упирается кулачками в грудь Тэхёна, смотря чёрными глазами снизу вверх: — Ваше величество, вам нужно идти спать. Иначе завтра на охоте вы ничего не поймаете. — Мне нет дела до охоты, — совсем по-мальчишески отмахивается король. — Если бы не настояние моего лина, я бы вовсе не поехал.  — Вы жалеете, что поехали? — шепчет Чонгук.  — Что? — теряется Тэхён на мгновение, но тут же берёт омежьи кулачки в свои большие ладони и поочерёдно целует. Чонгук тает, как воск свечи у основания фитилька. — Знаете, жемчуг обычно находят в море, а я вот свою зимнюю жемчужину встретил в заснеженном лесу. — Как складно вы вещаете, — лепечет Чонгук. И неожиданно икает. — Вы смущены, моя драгоценность? Поверьте, я тоже смущён, не меньше вашего, — альфа аккуратно трогает большим пальцем подбородок омеги, мягко заставляя чуть запрокинуть голову. — Позволите моим губам прильнуть к вашим? — Какой вы всё-таки… — не закончив предложение, Чонгук вздыхает, слегка поворачивая голову вбок — он-то точно нужные книги читал, да и пару раз украдкой видел, как конюх с горничной губами бесчинствовали, — и замирает в ожидании, опустив ресницы. Но король вдруг отстраняется и горько спрашивает: — Я вам так неприятен? Чонгук распахивает глаза: — Что?! — Вы отвернулись. Я понимаю, всё так неожиданно… — Тэхён замолкает. — Ах, ваше глупое величество, что же мне с вами делать? — надломленно шепчет Чонгук. — Пожалуй, покажу вам, насколько вы мне неприятны. Осторожно обнимает почти поддавшегося отчаянию короля за шею — и льнёт сам, прижимается мягким ртом к раскрывшимся от неожиданности губам. Алая книга, подтолкнувшая к такому повороту событий, скромно лежит на подставке, когда целомудренный король отнюдь не целомудренно припадает не только губами, но и языком к дерзкой жемчужине, разделяя с ней первый для обоих поцелуй. Чонгук сдаётся первее. Отталкивает его величество, суёт ему в руки сдёрнутую с головы ленту… и убегает, не сказав ни слова.   Тэхён слегка обескуражен, но улыбается счастливо до невозможности. Прижимает к щеке атласный подарок, мечтательно вздыхая, и открывает книгу — он встретил омегу по сердцу, а ведь кроме сердца есть и другие аспекты. Король намерен совершенствоваться во всех.  Чонгук в это время, лёжа в постели, решительно запускает одну руку в штаны, ладонь другой прикусывает, чтобы не быть слишком громким, и представляет восхитительные королевские пальцы на своей коже.

*****

Раннее утро проходит в относительном спокойствии. Госпожа Чон самолично подаёт завтрак, Сонгиль и Сонбом больше мешают, чем помогают ей, Чимин щедро сыплет охотничьими байками. Чонгука нигде не видно, и это волнует короля. — Благодарю, всё было очень вкусно, — Тэхён поднимается из-за стола и жестом останавливает поднявшегося следом Юнги, — я немного прогуляюсь. Прогулка приводит Тэхёна на конюшню, где он — наконец! — находит свою драгоценность.  — Доброе утро, Чонгук, — как же Тэхёну нравится, нравится, нравится повторять его имя! — Я бы сказал, добрый день, — Чонгук выходит из денника, в котором чистил лошадь. — Выспались, ваше величество? — Не так чтобы очень, — мнётся король. — Отчего же? — якобы незаинтересованно спрашивает омега, а у самого сердечко трепещет. Он ведь о Тэхёне всю ночь думал. — Комарам не сезон нынче, воздух свежий, постель мягкая. — Порой мысли жалят и спать не дают похлеще комаров, — вздыхает Тэхён.   — И какие именно мысли жалили вас? — не может сдержать улыбки.  Король на всякий случай оглядывается по сторонам, убеждаясь, что они тут одни, но всё же решается не сразу.  — Смелее, ваше величество, я же вас не ужалю, — подбадривает Чонгук.  — Рискну довериться вам, — кивает, наклоняется и шепчет в самое ухо, — я дрочил! Чонгук бросает щётки, хлопает в ладоши и заливается хохотом. Тэхён озадачен и смущён — он, конечно, не ждал поздравлений, но гордится достигнутым за одну ночь прогрессом, а такая реакция ставит его в тупик.  — Простите, ну простите же, ваше величество, — Чонгук утирает выступившие от смеха слёзы, оставляя на лице грязные разводы, — я искренне рад, что та книга принесла вам удовольствие! — Никакое удовольствие не сравнится с удовольствием назвать вас своим мужем, — достаёт из кармана платок и вытирает щёки омеги. Чонгук вмиг становится серьёзным, глаза распахивает в невозможной круглости и хрипло шепчет: — Да что вы такое говорите? — неожиданно всхлипывает. — Ну вот, вы опять испачкали платок. — Это всего лишь платок, — пожимает плечами король, — и я говорю правду.  — Со мной вы никаких платков не напасётесь, — ещё чуть-чуть, и слёзы польются уже не от смеха.  — Я вручаю вам своё сердце, а вы печётесь о платках, — Чонгук не знает, как справиться с нежностью в голосе короля, он в ней тонет! — Могу ли я… И как же не вовремя трубит рог, возвещая о том, что королю пора на охоту! Конюшня наполняется людьми, и Чонгуку ничего не остаётся, как уйти. Но прежде он быстро шепчет Тэхёну на ухо: — Я тоже дрочил, мой король, — и добавляет во всеуслышание, — удачной охоты!

*****

Наездник из Тэхёна неплох, но когда дело доходит до галопа, ему всё ещё не хватает практики. Поэтому в пылу скачки, когда все так увлечены, король весьма удачно для себя и совсем незаметно для остальных падает с лошади и остаётся совершенно один. Лес прекрасен в зимнем уборе. Снег серебрит стройные сосны, раскинув тонкое кружево на хвое, чуть поодаль на поляне красуются крошечные ёлочки. И — вот так дела! — на поляну выходит лань. Осторожно ступает длинными ногами по пушистой белизне, прядёт большими ушами, а потом замирает и смотрит на Тэхёна огромными влажными глазами.  Тэхён в сущности не думал об охоте — ни как о развлечении, ни как о необходимости. А тут вдруг захотелось узнать — что же чувствует охотник перед тем, как выстрелить? Король медленно поднимает арбалет, наводит на лань и смотрит в прорезь прицела…. Нет, ему определённо это не нравится! Он уже готов опустить оружие, когда его сбивает с ног невесть откуда возникший Чонгук.  Уселся сверху и трясёт Тэхёна за грудки: — Ишь чего удумали, ваша милость! Это моя любимица, она ручная! — Я не собирался стрелять! — поверженный король сопротивляться не думает, но оправдаться спешит. Чонгук подозрительно прищуривается; свою жертву, тем не менее, терзать перестаёт: — Зачем тогда целились? — Просто… — Тэхён сглатывает. — Хотел понять. — Поняли? — омега смотрит внимательно. — Да, — король морщится. — Мне это не по нраву. — А это по нраву?! — Чонгук шустро пихает пригоршню снега за горловину охотничьей куртки его величества, а тот, вцепившись в тонкую омежью талию, хохочет. Ну до чего дивная жемчужинка ему попалась! — Мне по нраву ты, Чонгук. Чонгук свою возню прекращает, наваливается всем телом сверху и неожиданно спрашивает: — Я красивый? А Тэхён любуется ненасытно — румяными щеками, родинкой под нижней губой, крошечным шрамиком на скуле. — Красивый, — и до того хочется снова прильнуть, — никого краше нет в целом свете. — Эка у вас опять всё складно, мой король, — ухмыляется Чонгук, однако не отстраняется. — Раз я твой король, вот моя королевская воля. Чонгук презабавно и премило хмурит брови, пока альфа говорит: — Назови меня по имени. Пожалуйста. Чонгук замирает, а потом решительно выдаёт: — Тэхён, — пробуя на язык интимное. Заканчивает же в своей манере, — ты всё-таки дурак. — Но не безнадёжный, — улыбается Тэхён, а Чонгук от этой улыбки плавится снова. — Поцелуешь? — Такова королевская воля? — вроде короля дураком провозгласил, а сам не лучше. — Просьба, Чонгук, — альфа подтягивает его чуть выше, — и между прочим, целоваться — значит вдыхать душу друг друга. Так написано в книге. — Ох, отчего-то мне кажется, что в той книге написано несколько иначе, — выдыхает Чонгук в опасной близости от чужих губ. — Хотя всякое чтение полезно. — Ты — моя книга, хочу читать тебя и перечитывать снова и снова, — Тэхён смотрит внимательно, ждёт ответа. — Открытый финал меня не интересует. — Ты так много болтаешь, Ким Тэхён Третий, — шепчет Чонгук, — книжный за… Альфа целовал омегу. Дрогнувшие раскрывшиеся губы, одуряюще сладкие, не сжигали до пепла — согревали бережным теплом.  Омега целовал альфу. Искренне, самозабвенно, чудесно распахнуто в своей юной победной красе. Мир на мгновение замер, то ли раскинувшись простором в невозможные дали, то ли сжимаясь вокруг них в тесный кокон; а они соединились в одно целое. И это придавало смелости обоим. Внутри Тэхёна росло осознание, что он держит в руках диковинную птицу счастья. Только бы не упорхнула, осталась, согласилась свить гнездо. Зверь внутри, столько лет спавший и ею же разбуженный не далее, как вчера, мягко жал уши, урчал жалобно, покорно припадал на лапы — «я уже твой, а ты моим станешь?» — Этак я без твоих поцелуев скоро жить не смогу, — едва лепечет Чонгук, утыкаясь лбом в переносицу Тэхёна, и дышит загнанно. — Тогда мы немедля идём к твоему отцу, — не успевшего опомниться омегу ставят на ноги и осторожно стряхивают налипший на жёлтую курточку снег. И король не шутит, — я буду просить твоей руки.   — Пожалуйста, пожалуйста, — Чонгук испуганно хватает короля за руку и сбито целует, — погодите, ваше величество! Тэхён застывает струной, с болезненной растерянностью глядя на свою драгоценность: — Ты не хочешь? — голос предательски ломает последнее слово. — Нет, нет, нет, — заполошно шепчет Чонгук, прижимает ладонь Тэхёна к разрумянившейся щеке, носом тычется в шею — ближе, ближе к так нужным сейчас хризантемам. — Пожалуйста, Тэхён, дай мне, — судорожно вдыхает и чувствует, как альфа расслабляется, укладывая руку на его талию, — немного времени. Он и сам не знает, чего именно боится. Вчера — перепачканная золой служанка в отчем, что порой хуже чужого, доме, а завтра — супруг короля в золотом дворце Хоуэла?!  — Ясноглазка, — нежно зовёт Тэхён, — ну, посмотри на меня, мой хороший. Чонгук сопит ему в шею и мотает головой. — Ясноглазка, нууу, — прохладными пальцами гладит за ушком. Чонгук наконец отрывается от тёплого укрытия и смотрит на альфу своими невозможными глазищами. — Ты не сердишься на меня, ваше величество? — путается, растеряв дерзость в королевских поцелуях; губы подрагивают — не заплакать бы. — Я сержусь на себя, драгоценность, — из бережных объятий не выпускает, — я тебя напугал. — Я такой глупый! Всё таки он омега, а где омеге плакать, как не у альфы на груди? Вот и плачет маленькая трясогузка своему королю. — Шшшш, — Тэхён его качает, как дитя, по спине гладит, — ты не глупый, Чонгук, ты — любимый. Чонгук всхлипывает всё реже, успокаивается. Смотрит доверчиво, улыбается несмело и робко: — Тебя, наверное, обыскались, да и меня тоже. Тэхён достаёт платок. Чонгук прыскает и закатывает глаза: — Ну опять! — Три платочка для прекрасных щёчек моей ясноглазки, — воркует король, стирая холодную влагу с бледнеющей кожи. А Чонгук уже тянет короля к краю поляны, где в густом подлеске лениво дремлет ждущий их серый Юрашек. — Готов поспорить, наездник из тебя куда как лучше, чем из меня, — вздыхает Тэхён, обнимая Чонгука со спины, когда они неспешно едут в сторону дома. — Отец с детства учил меня ездить верхом, хоть я и не альфа, — довольно кивает Чонгук. — А танцуешь так же хорошо?  — Не смею надеяться, — улыбается омега, — хотя мои верные напарники по танцам не жалуются. — Это кто же? — Тэхён пытается ревниво тискать Чонгука через тёплую курточку, но выходит не очень. — Метла, да грязная посуда, — хохочет и ёрзает Чонгук; конь осуждающе фыркает — мало того, что вдвоём взгромоздились, так ещё возню устроили! — Тогда имею намерение предложить свою кандидатуру, — провозглашает король. — В качестве метлы или грязной посуды? — хоть Тэхён не видит лица Чонгука, он уверен, что омега закатывает глаза. — Чонгук, через неделю Главный зимний бал, и я прошу у тебя первый танец, — королю вообще-то не до шуток, — и все последующие. Ох уж омежья душенька — Чонгук прежде, чем подумать об остальном, куксится от того, что ему совершенно нечего надеть. Тэхёну об этом неведомо, потому молчание истолковывает не в свою пользу и тяжко вздыхает: — Если ты не хочешь… Чонгук спешит перебить: — Я согласен! Между тем, они уже подъезжают к дому; во дворе суета, похоже, на поиски короля снаряжается целая экспедиция. Рассерженным ураганом подлетает лин: — Ваше величество! — слов, очевидно, не хватает, а на омегу щурится с подозрением. Даже осуждающе. — Довольно, герцог, угомоните уже ваше беспокойство, я в полном порядке, — хмурится король, спешиваясь. И тихо, так, что слышно только Чимину и подошедшему Юнги, с отчётливой сталью в голосе практически рычит, — и не смей так смотреть на Чонгука. Юнги ухмыляется, он ведь с самого начала за эту дерзкую трясогузку. Муж-то его, даром, что лин, очевидного не видит. Но это пока; забыл, бедолага, в заботах государственной важности, как сам рьяно отстаивал свой выбор спутника жизни. Так Юнги ему напомнит. Конечно, король первое лицо в государстве, но и герцог отнюдь не простак. А любовь — не смотрит она ни на чины, ни на звания, ни на толщину кошелька. Только сердцем в самую душу. Чимин почтительно склоняется перед королём: — Ваше величество, нам пора возвращаться, — ему, очевидно, не совсем верят, так что веско добавляет: — в ваше отсутствие прибыл гонец. Возникли дела, требующие вашего непосредственного участия.   Тэхён вздыхает, но не спорит. А Чонгук опять словно испарился… Однако каким-то чудом у них есть буквально несколько мгновений наедине, когда Тэхён, переодевшись и собрав вещи, спускается по лестнице на выход. Чонгук поднимается навстречу с принадлежностями для уборки — работа ждать не будет, как и нагоняй от госпожи Чон, если он вздумает отлынивать.  — Ясноглазка, — Тэхён берёт свободную руку Чонгука, склоняется к раскрытой ладошке и целует прямо в серединку. Сгибает дрогнувшие пальцы, пряча поцелуй во временное вместилище, — пожалуйста, верни через неделю. Я буду ждать. Все домочадцы опять на крыльце; в этот раз, чтобы проводить короля. Прежде, чем отбыть, его величество обращается к своему лесничему: — Господин Чон, жду вас с вашей дражайшей супругой и тремя очаровательными сыновьями на Главном зимнем балу, не забудьте, — Тэхён специально подчёркивает слово, а уж ради Чонгука не грех и приукрасить остальное. Чонгук отходит от окна, когда королевский кортеж покидает двор. Внизу слышны восторженные крики Сонгиля и Сонбома, им вторит мачеха — у них праздник, да какой! А у Чонгука — работа, видавший виды фартучек и королевский поцелуй в ладошке, который нужно обязательно-обязательно вернуть.