Три книжки для золушки

Так вот, мурашечно,

Стайками бабочек,

Целенаправленно

К райскому яблочку.

До того, как я встретил тебя, я не знал, каково это — смотреть на кого-то и улыбаться без причины. Хотя причина есть! Ты — причина всего для меня. Неважно, куда я иду и что делаю — я думаю о тебе. Мои глаза завидуют моему сердцу. Потому что ты в моём сердце, и далеко от моих глаз. Надеюсь, этой гнетущей зависти осталось недолго. Ты — моя история любви, и я вписываю тебя во всё, что делаю, во всё, что вижу, во всё, к чему прикасаюсь, и во всё, о чём мечтаю. Ты — слова, которые заполняют мои страницы.  Почему я не могу просто волшебным образом войти в твою комнату, и мы бы просто обнимались до конца ночи, и я бы целовал твои волосы, когда ты начинаешь засыпать? Неделя до бала наполнена всякими королевскими делами. Тэхён через день пишет Чонгуку крошечные, по его разумению, письма — чересчур навязываться опасается, но совсем не писать не в силах.  Дважды посыльный возвращался без ответа. Сегодня же его величество приложил к письму небольшую книжицу — в обложке розового оттенка утренней зари, шёлка и с настоятельной просьбой прочесть вместе при встрече, — и розовую же шёлковую ленту, скромно расшитую жемчугом. Бал уже завтра, и Тэхёну очень хочется знать, принят ли его подарок. Ответ он получает даже раньше, чем думал  — прибывший посыльный отдаёт ему атласную белую ленточку и коротенькую записку.   Оставшись, наконец, один, король повязывает едва уловимо пахнущую жимолостью ленту на запястье, рядом с другой, оливкового цвета, с которой не расстаётся ни днём, ни ночью. С замиранием сердца читает записку, и улыбка неотвратимо завладевает не только его губами, но и всей душой. Чонгук верен своей дерзости и сейчас: «Ты украл моё сердце. Поэтому планирую отомстить — я собираюсь украсть твою фамилию.» В это же время Чонгуку совсем не до улыбок. За эти дни он измотан непрекращающимися поручениями мачехи, рутинной работой по дому и сверх всего — созданием нарядов для Сонбома и Сонгиля. И так получается, что ему самому по-прежнему нечего надеть на бал.  За окном темно, завтра опять вставать ни свет, ни заря, и Чонгук почти собирается заплакать, когда в дверь тихонько стучат. Отец заходит в комнатку с каким-то свёртком в руках и неловко молчит, явно не зная, как начать разговор. — Если ты пришёл отговорить меня ехать на бал, чтобы я не причинил вам ещё большего позора…— омега прикусывает губу и яростно комкает несчастный фартук, чтобы не расплакаться.  Хаян садится на кровать рядом с сыном, плечо к плечу, а в глаза смотреть стыдно. — Я не был тебе добрым отцом, прости, мой мальчик. Я всего лишь старый дурак, который предпочитал молчать и делать вид, что всё нормально. Они смотрят друг на друга, пожалуй, впервые так долго и открыто со времени, как госпожа Чон Хвани вошла в их дом хозяйкой. — Я видел, как король смотрит на тебя. И как ты смотришь на него, — Хаян говорит тихо, но от того и более веско. — Чонгук, если это твой человек, не слушай никого, только своё сердце. А оно у тебя чуткое, уж я-то знаю. Чонгук в неверии, но готов простить отцу многое. А тот продолжает: — Твой — это не про совпадающие качества или способности, а про то, как вы себя ощущаете, каждое утро просыпаясь рядом, — смущённо чешет затылок, — прости, вот уж не гадал, что придётся такие разговоры вести с моим мальчиком. Но, Чонгук, если ты чувствуешь, что тобой восхищаются, тебя уважают, тебя ценят, если тебе комфортно — это «да»! — Тогда почему… — Чонгук всё же не даёт словам сорваться с губ, вместо этого спрашивая, — ты думал, госпожа твой человек? — Я просто думал, что нужно жениться, — вздыхает отец. — Я не дал тебе ни высокого происхождения, ни отцовской любви в должной мере. А король добрый человек. И упрямый, — усмехается. — Уж если задумал, не отступится. Достойный альфа, правда. Такому не страшно дитя отдать. Чонгук всё же всхлипывает, ведь не каждый день родительское благословение получает. Отец тем временем кладёт ему на колени свёрток: — Это свадебное платье твоей матушки. Вот и пригодилось через столько лет. Чонгук восторженно замирает, развернув холщовую тряпицу. Платье словно соткано из неба и звёзд, из весны и морских волн; а под ним находятся и туфли, из тяжёлого белого шёлка, с длинными боковыми ремешками, которые можно завязать красивыми бантиками на изящных лодыжках!  Отец поднимается, чтобы уйти, досадливо хлопает себя по лбу и достаёт из кармана две катушки шёлковых ниток: — Надо было раньше тебе всё отдать.  Чонгук улыбается, прижимая к груди нежданное сокровище, и мотает головой: — Ночь впереди, я управлюсь! К утру наряд готов, и Чонгук даже успевает урвать пару часов сна перед тем, как его будит кухарка. Сонгиль и Сонбом за обедом спорят, чей туалет богаче и красивее, дело доходит до серьёзной склоки, пока госпожа Чон не цепляет колким замечанием Чонгука, стоящего на коленях возле камина и выгребающего золу: — А в чём же будет блистать наша замарашка? Сонгиль встревает тут же: — Пепельный оттенок не моден в этом сезоне, какая жалость! Не так ли, Чонгук? — Ты всегда можешь пошить платье из мешковины и украсить его куриными перьями, — мерзко хихикает Сонбом. В притворном ужасе округляет рот и подносит руку к напомаженной загодя щеке, — только вот досада, времени-то уже не осталось! Вся троица заливается смехом, а Чонгук не успевает ничего ответить, как в гостиную входит Хаян в сопровождении незнакомого господина. Омеги тут же принимают изысканные — в их понимании, — позы, благовоспитанно кланяются на приветствие, на что Чонгук, тихо поздоровавшись, закатывает глаза. — Меня зовут граф Ли. Я прибыл по поручению его величества, чтобы доставить вас ко двору с наибольшим удобством, — снова кивает каждому, — господин и госпожа Чон, и их сыновья, Сонгиль, Сонбом, — задерживается взглядом на младшем омеге, — и Чонгук. Чонгук прячет улыбку в уголках губ, но вспыхнувшие нежной розой щёки не утаить. Впрочем, в поднявшейся суете до того дела никому нет.  Мачеха визгливо командует Чонгуку шевелиться расторопнее, пока он помогает её отпрыскам облачаться в элегантные одежды. По мнению же самого Чонгука, в ворохе парчи и кружев Сонгиль и Сонбом выглядят как два неопрятных свёртка, но он предпочитает держать это при себе. Из отведённого на омежьи сборы часа Чонгуку остаются крохи, однако в означенное время он выходит в гостиную. Сонгиль и Сонбом принимаются было хихикать, глядя на его серую шерстяную накидку с остроконечным капюшоном, но мигом затыкаются, когда замечают жемчужную ленту и шёлковые туфли.  Чонгук не имеет ни малейшего желания потакать чужому любопытству, поэтому без разговоров идёт и усаживается в карету. Явный восторг не демонстрирует, но оглядывается с интересом — такую роскошь видит впервые. Накидывает на ноги тёплый плед — его величество озаботился, не иначе, — и насмешливо смотрит, как остальное семейство протискивается через резные дверцы, а после устраивается с недовольным ворчанием на мягких сиденьях. Неожиданно отец оказывается рядом, обнимает осторожно, и Чонгук не хочет ни смотреть на недовольство мачехи и её сыновей, ни что-либо говорить. Он хочет спать — мостит голову на отцовском плече, чувствует родное тепло, по которому так невозможно тосковал, и сладко засыпает под мерное покачивание кареты, везущей главную драгоценность короны к влюблённому величеству.

*****

Король сегодня особенно красив. Рукава белой рубашки расшиты алым, как рубины короны, узором, в котором без труда угадываются цветки жимолости; белая мантия до середины бедра, белые бриджи и белые бархатные сапоги — его величество сияет. Как и его глаза, когда наконец находят в череде представляемых ему омег и их родственников розовую жемчужную ленточку в каштановых кудрях того, кто так мил его сердцу. Как и его короткие волосы, костюм Чонгука совсем не отвечает нынешней моде для омег: облегающий гладкий нежно-розовый лиф с округлым вырезом  приоткрывает ключицы; на манжетах, обнимающих запястья, по три жемчужных пуговки; линия талии на своём природном месте; широкие струящиеся брюки, словно юбка в пол, небесно-голубого цвета. А не падкий до моды Тэхён очередной раз оказывается абсолютно падким до маленькой трясогузки. В обрамлении жемчугов или в разводах золы, не имеет значения. Когда семейство Чон свидетельствует своё почтение королю, Чонгук, как самый младший, представлен последним. Сейчас Тэхён может уделить ему лишь несколько мгновений.   Чонгук не уверен, что до сих пор не спит — он в королевском дворце, на праздничном балу. Новогодие на носу. На прекрасном, с родинкой на самом кончике, носу, о который Чонгуку так хочется потереться своим, когда взгляды омеги и альфы встречаются. — Вы приняли моё приглашение, я рад. Чонгук храбро не отводит глаз: — Ну, если с молодой омегой не происходит никаких приключений в родной местности, ей стоит поискать их на стороне, — дерзкий тон смягчается до волнующегося, — строго говоря, вы случились со мной в отчем доме, и я так проникся, что постоянно о вас думаю. — И вы обязательно расскажете мне, что же вы думаете, — его величество вынужден пока отпустить свою жемчужину, но из поля зрения не теряет. Когда наконец объявляют первый танец, Чонгук не слышит. Увлечённо пробует представленные на столиках закуски, отмечая про себя, что королевский повар, бесспорно, хорош, а он, Чонгук, воплощение изысканнейшего омеги. Ведь даже не четырьмя укусами руководствуется, а двумя! Когда его локтя осторожно касаются, вздрагивает и оборачивается. Король кланяется и протягивает руку: — Чон Чонгук, вы окажете мне честь? На них смотрят, Чонгук смущён до крайности, но быстро кивает и вкладывает свои пальцы в плен королевской ладони. Их первый танец и все последующие — только друг с другом. Тэхён бережно кольцует свою драгоценность чуть выше талии и в танце ведёт уверенно, Чонгуку согласно следует и почти расслабляется, пока от волшебного кружения его не отвлекает горячий шёпот: — А что это такое у тебя в кармане, ясноглазка? Чонгук сбивается с такта, цепляясь мыском туфли за бархат королевского сапога, но надёжные руки упасть не позволяют. — Всего лишь милая книжица, которую мне презентовал один весьма настойчивый альфа, — Чонгук гордо вскидывает подбородок, якобы ни капли не стесняясь своего неловкого спотыкания. — Надо же, каков наглец! — ухмыляется Тэхён. — И что в той книге? — Одно влюблённое сердце, три поцелуя и королевство впридачу, — так же ухмыляется. Но всё же сдаётся и отвечает серьёзно, — пока не знаю. Намереваюсь выяснить в вашей компании. Тэхён довольно мурчит для одного Чонгука и мечтает предаться чтению с любимым омегой. Когда в танцах объявлен перерыв, к ним подходит лин и, извинившись перед Чонгуком, просит короля о разговоре наедине. Чонгук, в данный момент ощущая себя в эпицентре витающих в воздухе сплетен, растерян. Особой доброжелательности не ощущается. Но он не успевает огорчиться основательно, как к нему подходит девушка-омега. Одета богато, но не вычурно, улыбается открыто и протягивает тарелочку с крошечным пирожным. Чонгуку она определённо нравится. — А вы действительно милашка, господин Чон Чонгук, — одобрительно кивает. — Ах, оставьте, какой из меня господин! — смеётся Чонгук, принимая сладость. — Можно просто Чонгук. Простите, не знаю, как к вам обращаться, госпожа? — Можно просто Юнджи, — возвращает его же слова. — Мин Юнджи, — на забавно вытаращенные глаза Чонгука качает головой, — да, я старшая сестра того несчастного, что замужем за напыщенным индюком Пак Чимином. Чонгук, не сдержавшись, прыскает, едва успевая прикрыть рот и словить крошки. — Извините, Юнджи, — прокашливается, — отчасти с вами согласен. Герцог настроен ко мне неблагожелательно, насколько я могу судить. Но ваш брат не выглядит несчастным рядом с ним. — Ах, это мне впору извиняться, мои шутки не всегда уместны, — незаметно смахивает с рукава Чонгука крошку, — на самом деле герцог хороший человек. Вы убедитесь в этом, когда познакомитесь с ним более основательно. — Не имею желания, — морщится Чонгук. — Поверьте, не всегда всё так, как кажется, — Юнджи хитро прищуривается, — и привыкайте. Вам тут жить. Вспыхнувшие щёки Чонгука говорят ярче пустых возражений, а неугомонная Юнджи уже подхватывает его под руку и тянет куда-то: — Пойдёмте, я познакомлю вас с теми, кто уже вам симпатизирует. Даже при дворе есть место тёплым чувствам и дружбе.  Меж тем Чимин, за закрытыми дверьми бального зала, прямо посреди широкого коридора, едва ли не вычитывает короля: — Ваше величество, у нас присутствуют два принца из соседних королевств. Официально о брачных намерениях не заявлено, но всё и так прозрачно. Вы должны уделить им время… — Должен? — холодно перебивает король дальнейшие излияния. — Я должен только своему будущему супругу. Юнги, стоящий рядом, довольно хмыкает и награждает мужа ласковым подзатыльником: — А я говорил вам, герцог Пак! Лин мысленно обещает себе больше не лезть в сердечные дела короля, предпринимая последнюю попытку: — При столь разном социальном положении может возникнуть разнобой, приводящий к крушению! И вы недостаточно хорошо знакомы! Юнги смотрит на него укоризненно: — Счастье в браке — абсолютнейшая случайность. Будь характеры сторон постигнуты ими до мелочей или будь они похожи как две капли воды, сие вовсе их блаженству не способствует. Впоследствии они достаточно переменятся, чтобы хлебнуть свою долю недовольства. Так что лучше как можно меньше знать о недостатках персоны, с коей вы намерены провести всю жизнь. Тэхён изгибает бровь в сочувственной усмешке: — Полагаю, вы свою долю хлебнули? — и обращается уже к лину, — глупые по вашему разумению вещи, герцог, перестают быть глупыми, если они совершаются разумными людьми наглым образом. Смею надеяться, вы всё же считаете меня разумным, а уж наглости мне в данном случае не занимать! — не терпящим возражения тоном заканчивает неприятную тему, — я совершенно точно собираюсь жениться на Чонгуке, если он, конечно, не против принять моё предложение. Выражение «влюбиться по уши» настолько избито, неопределённо и обманчиво, что может почти ничего не означать. Его одинаково часто употребляют, описывая чувство с первого взгляда и истинно глубокую привязанность — Тэхён уверенно попадает в два из двух. И если бы у него было несколько пар ушей, он определённо был бы влюблён по каждую! — Пренебрежение здравым смыслом — верный путь к счастью, — вздыхает Чимин, смотря в спину удаляющемуся в зал королю, и обнимает мужа. — Вы опоздали, ваше величество, — язык Юнджи порой действительно не знает удержу, — на следующий танец Чонгука уже пригласил вон тот симпатичный граф. — Король никогда не опаздывает, он всегда приходит вовремя, — голос Тэхёна строг, а глаза улыбаются. Он смотрит только на стыдливо опустившего голову Чонгука, берёт его руки в свои и поочерёдно целует. — Никому не отдам свою драгоценность. Чонгук обескуражен и совсем капельку испуган — он никому ничего не обещал, не нужны ему никакие графы, будь они хоть трижды симпатичны, и вообще это всё проделки Мин Юнджи! А вдруг он огорчил короля? Ничего, однако, не указывает на огорчение, когда его величество вежливо интересуется: — Не желаете ли прогуляться, Чонгук? С удовольствием покажу вам свою личную библиотеку. Дозволительно ли молодому незамужнему омеге взять короля под руку, пусть даже после так явно выказанной серьёзности намерений, Чонгук не знает. Его величество же, сделав знак музыкантам играть следующий танец, сам устраивает омежью ладошку на сгибе локтя и увлекает Чонгука из зала.  Чонгук слышит все мерзкие шепотки — «решил как-то слон приласкать комара», «королю хочется развлечься с деревенским простачком», «как альфа очень понимаю, сам бы не прочь сорвать такой цветок», — и испытывает неодолимое желание провалиться сквозь землю. Вместо этого расправляет плечи, вздёргивает подбородок и лучезарно улыбается. Когда за ними закрываются двери и они остаются одни в полутёмном коридоре, Чонгук со всего размаху шлёпает Тэхёна по плечу. Тут же утыкается в широкую грудь и жалобно бубнит: — Я сейчас умру! — Они того не стоят, моя храбрая ясноглазка, — Тэхён гладит подрагивающую спину, скользя пальцами по тёплому шёлку, и тычется носом в каштановую макушку. — Ты станешь их господином, но до того я разберусь. С каждым. По-своему. Скалится хищно, а Чонгуку вовсе не страшно. Со вздохом отстраняется и нарочито тянет: — Нууу, и где же библиотека? Тэхён молча ведёт его чуть дальше, где за алой велюровой портьерой оказывается небольшая ниша с неприметной дверью. Вот за этой дверью и есть личная библиотека короля. Хотя Чонгук скорее назвал бы это кабинетом — несколько полок с книгами, широкий дубовый стол с письменными приборами, пара мягких кресел и большая полукруглая оттоманка.   — Любите читать лёжа, ваше величество? — омега прячет волнение в дерзость, разворачиваясь лицом к альфе. — Перед тобой готов стоять на коленях, — действительно собирается опуститься на колени, но Чонгук хватает его за локти и тянет к себе. — Пожалуйста, не надо! — почти стонет. — Я умру опять! Тэхён с трепетом сжимает тонкие омежьи пальцы и нервно сглатывает. Его переживание перетекает к Чонгуку через соединённые руки и мурашками бежит к плечам. — Хорошо сказать труднее, чем хорошо изложить в мыслях, — с беспокойством его величество словно ищет в чёрных глазах напротив ответ на вопрос, который не задал, но сейчас решится. — Я не ужалю, ведь обещал, — маленькая трясогузка смела, а король робок. — Чонгук, — начинает Тэхён, и все заготовленные загодя слова выветриваются из головы. Пусть так! Он скажет сердцем. — Я не любил никого, кроме тебя. Ты пронзил мою душу. Я наполовину мучаюсь, наполовину надеюсь. Не имею намерения подавлять свои чувства, поэтому дозвольте сказать, как пылко я восхищаюсь вами и люблю вас, — в столь волнующем моменте король путается в степенях вежливости, однако главное звучит ясно и чисто. — Окажете ли вы мне честь принять моё предложение руки и сердца? Чонгук ловит каждое слово — они все для него! — Я хочу, как и любой другой человек, быть счастливым. Но, как и у всех остальных, это должно быть именно по-моему, — серьёзно глядит на альфу. — Проверить это можно, только ответив «да», — как бы размышляет Чонгук. Вдруг неожиданно тоненько смеётся, — вы сейчас сломаете мне руки. — Ох, прости, — сокрушается Тэхён и тотчас целует каждый пальчик. Покончив с извинительной лаской, спрашивает опять: — так ты окажешь мне честь? — Окажу, пропади всё пропадом! — выражение, совершенно неподобающее благовоспитанной омеге, из уст Чонгука звучит усладой для короля. — Но есть ещё кое-что, что я хотел бы вам сказать, — и, не давая времени опомниться от собственной смелости ни себе, ни Тэхёну, выпаливает: — я тебя люблю! Вспышка смущения окрашивает щёки Чонгука цветом поспевающей в июньском саду вишни, и он беспокойно переступает с ноги на ногу. — Жемчужина моего сердца, ты делаешь меня самым счастливым альфой в Эл-Алвлаксале и за его пределами, — благоговейно шепчет король, вдыхая нежнейшую жимолость. Чонгук отчётливо чует пикантные ноты в пышных хризантемах, от интимности смущаясь ещё больше. Но отчего-то взывать к спасительной дерзости желания нет, лишь крепнет и ширится желание рук не размыкать и в руки эти — надёжные, сильные, пленительные, а прямо сейчас пленяющие, — отдаться. — Не откажет ли мне мой прекрасный жених ещё в одной просьбе? — мурлычет альфа. Чонгук изгибает бровь в лёгком сарказме: — Как будущему супругу, мне полагается согласиться? — и тут же вздыхает. — Видите, дерзкая часть меня порой неудержима и правит языком прежде, чем я успеваю как следует подумать. Достанет ли у вас терпения, ваше величество, выносить мой характер? — В твоей дерзости нет непочтительности и нахальства, — качает головой Тэхён, — я вижу в ней лишь смелость и решительность. И я люблю тебя целиком, не избегая какой-то части твоей натуры, но принимая и ценя каждую в их нераздельности. Абсолютно точно Тэхён для Чонгука особый. Для Тэхёна Чонгук готов согласиться, что он омега, слабый и хрупкий; хочется голосом мягким и бархатным, движениями плавными; возможно, даже говорить глупости, хлопать ресничками и наряжаться хочется. Король меж тем улыбается мягко: — Касаемо просьбы… Разве не одолевает мою ясноглазку любопытство, что же таится под обложкой подарка, преподнесённого неким наглым альфой? Чонгук немедля извлекает из кармана книжечку и снова вздыхает: — Отчего же рядом с вами берётся такая податливость во мне? — храбрость не утеряна, но уступает беззащитности, — я верю, что вы не используете это знание недостойным образом. — Не позволю к тебе недостойного ни от себя, ни от кого другого, — заверяет Тэхён. И ему, кажется, становится труднее дышать, когда он смотрит на книжку в руках Чонгука. Небольшой томик лежит в левой ладони, а пальцы правой так трогают тонкие листочки — указательный и мизинец касаются верхнего среза, а средний и безымянный скользят между раскрытыми наугад страницами. В концепции внимательно прочитанной алой книги Тэхёну пуще лёгкого представить, как его собственные пальцы скользят у Чонгука между… — Разделённая нежность, жар объятий твоих, тот единственный трепет, что один на двоих, — Чонгук жмурит глаза и втягивает голову в плечи. — Я смущаюсь. Тэхён становится на полшага ближе: — Твоё смущение не менее притягательно, чем твоя дерзость, — осторожно обнимает за тонкую талию. Расстояние между ними всё ещё существует, и у Чонгука есть выбор. Он и выбирает — тихонько вздыхая, не отстраняется, позволяя прикосновению перерасти в более откровенное поглаживание. — Из ладони просыпались пылью, потерялись в камнях все слова, что тебе говорили про меня, — буквы пока собираются в слова, а вот Чонгук начинает рассыпаться. Ещё тонко, по самым краешкам — тёплые ладони альфы гладят лопатки под розовым шёлком, и первое крошечное постанывание Чонгуку удаётся обернуть в следующую часть строфы, — что у меня тёплые плечи и гордые речи, и колючие свечи в темноте высоко… Тэхён склоняет голову и ведёт носом вдоль ключицы, выдыхая: — У тебя тёплые плечи и дерзкие речи, — невесомо целует надключичную впадинку, — книги в твоих руках волнуют так… низко, — утыкается в железу у основания шеи, но без своеволия, — обычно волнение в груди. А сейчас почему-то в области, хм, ниже. Чонгук подрагивающими пальцами листает страницы, поднимая книгу повыше, и читает пляшущие перед глазами буквы: — Соловьиным стоном зальётся ночь, горек дар его, словно дикий мёд. И сказать нельзя, и молчать не в мочь… Чонгук чувствует тёплые губы на своей шее, в маленькой интимной ямочке за мочкой уха, и не сдерживает больше стона, в котором теряется тихий хлопок упавшей на пол книги. И Тэхён. Тоже теряется, и тянет с низким рокотом: — Так не молчи, ясноглазка, молю! Омега подчиняется, подчиняя альфу — цепляется за широкие плечи, с тонким сладким стоном выгибается в пояснице, толкая бёдра к чужому возбуждению, и запрокидывает голову в попытке набрать больше воздуха в лёгкие, с готовностью подставляя шею под более основательные поцелуи. Чонгук готов растаять, когда Тэхён вдруг замирает. — О, — только и может сказать король. — О! Чонгук изгибает брови и распахивает глаза в ожидании продолжения. — У тебя там… тоже… — смущение его величества в другое время могло бы выглядеть забавно, но сейчас не до смеха. — Что тоже? — Тоже, такое, — сбито шепчет Тэхён, — возбуждение. Чонгук закатывает глаза: — И не только такое, — уточняет ехидно. Одной рукой обнимает Тэхёна за шею, а другой берёт его ладонь, укладывает на свои округлости пониже спины и прижимает как следует. Или — ох! — не следует, потому что тонкий шёлк под ладонью становится влажным. — А ты думал, у меня там розы цветут? Тэхён руки не отнимает. Осторожно сжимает, ведёт по очертаниям. Сминает сильнее, становясь в ласке более уверенным. Чонгук льнёт ближе некуда, выписывает бёдрами вензеля, крепко притираясь к стоящему члену альфы своим. Хризантемы искрят в воздухе, сплетаясь со сладостью жимолости в дурманящий аромат. Чонгуку кажется, что он слышит гул собственной крови, и жаркая истома стекает вдоль позвоночника, омывает живот и стягивается дрожащими струнами в самом низу. Тэхён проводит двумя пальцами между ягодиц Чонгука, по бесстыдно мокрому шёлку. Большой палец цепляется за верхнюю кромку брюк, сминая ткань и касаясь оголившейся поясницы. А Тэхён не собирался, честно, но как же манит — проникнуть, сжать, войти! — Чонгук, Чонгук, Чонгук, — заполошно шепчет Тэхён, отдёргивая руку. — Мы не можем, — быстро и как-то судорожно зацеловывает лоб, щёки, подбородок, — я не могу трогать тебя так, пока мы не супруги. — Господь всемогущий, тогда трогай не так! — шипит Чонгук, — Через одежду не считается ведь? — В книге написано, как можно выплеснуть обожание до брака, — почти взвывает альфа и смотрит на свою жемчужину с отчаянием, — но я чувствую себя таким неловким. Чонгук берёт лицо Тэхёна в ладошки и заставляет его смотреть прямо в глаза: — Что есть ловкость в любви? Умение в любом деле — это навык, приходящий с опытом, никак иначе. Совместному удовольствию тоже нужно учиться. Нет ничего дурного или постыдного в том, что мы сейчас учимся. Вместе и по взаимному согласию. Для Тэхёна Чонгук мудр и нежен в таких словах, терпелив, добр и бесконечно любим — так Тэхён видит сердцем. — Возможно, тебе захочется читать стихи, когда ты трогаешь меня. Или, не знаю, облизать пуговицы на моём рукаве? — Чонгук сам смущается. Но ведь не он рос в монастыре! И пусть управление государством ему не по силам, в таком вопросе ощущает себя более искушённым. В настоящем моменте даже ответственным до известной степени за них обоих. — Или вовсе молчать. Нет же чёткого свода правил в столь интимной сфере. Только пробуя, мы найдём своё высшее наслаждение. — Тогда позволь мне попробовать, — действительно собирается опуститься на колени. И, действительно, со стихами. — Радость моя, подставь ладонь, можешь другой оттолкнуть меня. Радость моя, вот тебе огонь, я тебя возлюбил боле огня. Чонгук разгорается без возмущений. Король Эл-Алвлаксала, любимый альфа, без пяти минут муж перед ним на коленях, горячо дышит в междубедрие, крепко держа за задницу возбуждённого до кончиков волос омегу — не до возмущения как-то! — Чонгу-у-ук, — протяжно басит, прижимается щекой к возбуждению, потираясь, дышит в пах. Неумело приноравливает руку к чужому члену. Чонгук накрывает его пальцы своими, располагая в лучшем для себя положении и задавая нужное сжатие и скольжение, и одобрительно выстанывает на каждое движение. Альфа лижет влажный шёлк и скрытое под ним, чувствуя языком омежий предвкус через тонкую ткань.    А Чонгуку много не надо. Вцепился в тэхёновы плечи, поскуливает и крупно дрожит навстречу ласкающим пальцам и рту. Наслаждение взрывается серебристыми звёздами, а ощущения полнее и слаще, чем в одиночку. Теперь Чонгук знает. Тэхён тяжело дышит сквозь стиснутые зубы и щурит глаза, стараясь не сжимать бёдра омеги слишком сильно.        — Я помогу, — вполголоса воркует Чонгук, опускаясь на колени рядом с королём. Накрывает его член ладонью, а Тэхён, тихо рыча, натужно толкается дважды и звенящее напряжение в паху лопается. Он кончает, скрючившись, упираясь лбом в изгиб чужой шеи и стискивая талию омеги, пока Чонгук крепко, с нажимом водит по длине, другой рукой прижимая к себе за подрагивающие плечи.  Наслаждение даёт понимание, что телесное выражение любви может ощущаться пряно и мокро, выглядеть некрасиво, но приносит единение такого рода, какое в книгах не опишут. Теперь Тэхён знает. Они через это вместе ещё крепче и основательнее. Вместе во всём. Король встаёт сам и помогает подняться своей драгоценности. Чонгук нежится в объятиях, пристроив щеку на груди Тэхёна и счастливо прикрыв глаза. Дозволяло бы время и место, свернулся бы мурлыкающим котёнком под боком и уснул. — Мы поженимся сразу после Новогодия, ясноглазка, — урчит Тэхён в каштановую макушку и целует волнистые пряди. Чонгук притворно вздыхает: — Это в следующем году, — и тотчас улыбается, — ожидание радости тоже есть радость. — Разделим её с нашими подданными прямо сейчас? — ухмыляется король. Чонгук вскидывает на него испуганный взгляд и трясёт головой: — Мы не можем показаться в таком виде! — приподнимается на носочки и клюёт быстрым поцелуем собирающегося возразить короля. — Я сам скажу отцу, а ты сообщи своему занудливому лину, — дует губы при мысли о том, что придётся как-то привыкать и к такому обществу. — Хорошо, сегодня я довольствуюсь этим, — соглашается его величество, крепче обнимая омегу за тонкую талию, — а герцог Пак… Определённая предвзятость вызвана его должностью и положением, но не характером. Я уверен, стоит вам узнать друг друга получше, вы сможете подружиться. — Не хочу сейчас говорить о нём, — фыркает Чонгук, а Тэхён нежно касается губами его виска. — Не подлизывайся, — строго не получается, — несносный, — шепчет между поцелуями, — и я такой же…

*****

Самолично проводив семейство Чон, Тэхён со вздохом смотрит вслед теряющейся в ночной темноте карете: уезжая, Чонгук забрал с собой сердце короля, сотню поцелуев в копилку и обещание счастья. Чимин осторожно, чтобы не слышали стоящие поодаль стражники, замечает: — Всё-таки женитесь, — даже не вопрос, но король кивает. — Тогда открою вам мой секрет успешного брака, — лин тихо хихикает и даже по-свойски толкает короля плечом, — яйца курицу не учат. Ну, вы понимаете, да? Тэхён думает, что понимает, и это слегка румянит его щёки. Уровень посвящённости его величества в некоторые вопросы существенно возрос за прошедшую неделю. Он и приобщиться успел. Только о том никому знать не обязательно. Чимин хочет добавить что-то ещё, как на его плечо ложится чья-то рука, заставляя вздрогнуть от неожиданности. — Дозвольте проявить любопытство, ваша светлость герцог Пак, — вкрадчиво интересуется невесть откуда возникший начальник стражи, — кого вы подразумеваете под сей птицей? Король прячет улыбку, делая знак стражникам следовать за собой, и оставляет супругов разбираться наедине. Всё же слышит, уходя, угрожающий шёпот Юнги: — Не стоит держать кур дома, они могут снести яйца! Наверняка существует какой-то закон сохранения суммарности супружеской пары, удерживающий в равновесии этих двоих. Любовь в семейной жизни больше нуждается в доброте и скромности, чем в остроумии и гордой красоте. Однако чета Пак-Мин сочетает, казалось бы, несочетаемое в каком-то своём балансе личного счастья друг с другом — об этом в том числе думает король в безуспешных попытках заснуть этой ночью. Естественным образом мысли его заполняет Чонгук, Чонгук, Чонгук. Зачем было расставаться? Пусть на дни, но это ощущается неправильностью, которая из смутного недовольства возрастает в уверенную решительность. И с третьими петухами его величество встаёт с постели, с весьма определёнными намерениями.  Тэхён — король. С одной стороны, это диктует нерушимые фундаментальные принципы, с другой — оставляет бесконечную свободу для их развития и распространения на неосвоенные области. Так почему бы не освоить брак по любви?  Незамужний омега провёл ночь в отчем доме, не в королевской опочивальне. Формальные приличия не нарушены. И эта ночь становится последней, когда они врозь.