Три книжки для золушки

Раскалена лоза,

Чуешь, как жжёт внутри?

Не закрывай глаза,

Так и смотри, смотри, смотри...

Мельница, Голубая трава

Тебя целовать - под пеплом звёзды считать

Мельница, Огонь

Короли могут всё, а влюблённый король может и того больше. Так что его величество Ким Тэхён Третий велит разбудить лина и начальника стражи и заложить карету.  В утренней стыни последнего дня уходящего года троица отправляется к восточному эллонскому лесу — король едет за своим женихом. Юнги в столь тесном кругу позволяет замечание, хотя тон довольно деликатен: — Зачем вообще отпускали? — у него отобрали добрых два часа сна, вообще-то можно и поворчать. — Своё держать надо крепко, — Чимин накрывает его руку ладонью, что ничуть не мешает Юнги двинуть локтем в мужнины рёбра, — как курица яйца. Герцог так очевиден в своём обожании мужа сейчас. Полное и нескрываемое, оно вызывает некоторую зависть у короля, которого от его драгоценности отделяет целый час. Альфа обнимает неэнергично сопротивляющегося бету — тот лениво бодает макушкой в висок, больше похоже, что ластится, — и говорит, непонятно к кому обращаясь: — Великий брак — это не когда женится идеальная пара. Это когда неидеальная пара учится, как наслаждаться своими различиями.  И каждый думает о своём. Только у двоих своё — общее, а Тэхёну — пока только хочется обобщиться. Действительно, зачем откладывать то, чего хочется больше всего? Ожидание завтрашнего — потеря сегодняшнего. С такими мыслями король выходит из кареты, когда та, наконец, останавливается возле лесного домика. Окрестность блестит мириадами бриллиантов в розовых лучах встающего солнца, лёгкий дымок вьётся из трубы на заснеженной крыше, а утоптанный снег сахарно скрипит под ногами.  И Тэхён видит его. Наверняка встал раньше всех, растопил камины, теперь вот… кормит синичек. Тонкая рябинка-лапушка склоняется к распахнутому окну, алеет морозными ягодами, птицы с незатейливым звонким «зи-зинь» прыгают по подоконнику и клюют крошки. Чонгук переводит взгляд на Тэхёна — слышал ведь нежданных гостей, — щёки заалели пуще рябины, сердечко пташкой забилось. — Зачем пришёл? — спрашивает настороженно, но медленная улыбка расцветает в уголках губ, хмуринка на переносице разглаживается. — Я приехал за тобой, — шепчет король. А потом, распугивая утреннюю тишину и синичек, почти кричит, — ты выйдешь за меня, Чон Чонгук? Чонгук машет остановившимся поодаль Юнги и Чимину, негромко смеётся, слегка склонив голову к плечу: — А ты удержишь, Ким Тэхён? — Да! — король подходит под самоё окно и протягивает руки. — Тогда выхожу, лови! — Чонгук действительно перелезает через подоконник и спрыгивает прямо в руки Тэхёна. Чимин закатывает глаза. Юнги одобрительно ухмыляется. — Держи крепко, моё величество, — омега тычется холодным носом за ухо альфы и обвивает руками шею, пока тот укутывает его в отороченную пушистым мехом мантию. С утреннего объезда как раз возвращается королевский лесничий. Тэхён неловко кланяется будущему тестю, покрепче прижимая Чонгука к себе: — Господин Чон, прошу прощения, — однако замешательства в голосе ни на грамм, — что забираю драгоценность без отцовского позволения… — Ваше величество, — Чаян, спешиваясь, кланяется с улыбкой, — коль у вас есть позволение Чонгука, я чинить препятствий не стану.  — Пап, прости, — смущённо тянет Чонгук, ёрзая головой по плечу Тэхёна, — не мог бы ты принести сундучок из моей комнаты? Пока Хаян идёт в дом, король усаживает ясноглазку в карету и греет прохладные пальцы — пахнут хлебными крошками, до чего же вкусно! — тёплыми губами. Герцог Пак с мужем предпочитают тактично мёрзнуть снаружи, давая минуты интимности пока не венчанным с соблюдением всех формальностей влюблённым. — Что за сокровища прячет моя жемчужина в своём сундучке? — мурлычет альфа между поцелуями. — Всё моё богатство — книжка да письма, — робко улыбается Чонгук и тихо хихикает, — невелико приданое, не так ли? — А как же тот чудесный бальный наряд? — потирается щекой о тыльную сторону ладони. Омега кривит и дует губы: — Вчера, когда мы ехали домой после бала, Сонгиль и Сонбом всю дорогу изводили меня колкостями и замечаниями про мою ужасную причёску и нрав, совершенно неблаговоспитанный. Госпожа Чон не преминула, конечно же, принять участие в сей словесной баталии. Отец, как мог, защищал меня, — тяжкий вздох, — однако опыта в скандалах у него несравнимо меньше, чем у этих… Чонгук подозрительно умолкает. Тэхён ласково трогает его за подбородок: — Нрав твой полюбился мне безмерно, — чмокает в макушку, — а кудри твои краше любых вычурных кос, — вдруг хмурится. — Они тебя так сильно обидели? — Ещё чего! — ухмыляется Чонгук. — Это я их взгрел по первое число! — немного замялся. — Только двое на одного нечестно, а в пылу моё платье порвалось. Но им всё равно досталось больше! — стыдливо примолкает. — Чонгук, ты подрался?! — ахает король. Тут же зацеловывает зардевшиеся щеки, восторженно выдыхая, — моя храбрая ясноглазка! Мин Юнги осторожно стучит трижды, прежде чем дверца кареты открывается, впуская разрумянившихся на морозце бету и альфу. Сзади стоит Чон Чаян и протягивает Чонгуку деревянный ларец, а у самого глаза предательски блестят: — Пусть путь ваш будет добрым, дети мои, благословляю, — и, уже только к Тэхёну обращаясь, — доверяю вам самое ценное, ваше величество. — И я сберегу, — твёрдо обещает король. — После Новогодия ждём вас на положенное по случаю свадьбы торжество, а сейчас не вижу причин и не имею желания откладывать на завтра то, что можно было сделать вчера. Чонгук протягивает руку и шепчет: — Отец… Чаян сжимает ладонь сына своими и отпускает со словами: — Смотри вперёд, не оглядывайся назад и будь счастлив! Тяжёлая карета трогается и, набирая скорость, мягко катится в сторону Хоуэла. Лин вдруг протягивает руку королевскому жениху: — Дозвольте принести извинения. Верно, я был не прав по отношению к вам, — Чонгук осторожно даёт свою в ответ и замирает, когда лин оставляет уважительный поцелуй на дрогнувших пальцах. — Привычный свод правил не значит абсолютной нерушимости и единственной истины. Его величество слушал своё сердце, а я, признаюсь, руководствовался лишь устоявшейся закономерностью касательно монарших браков.   — Однако кто, как не король, эти правила может переписать сообразно своим устремлениям? — тонко улыбается омега. — Я не собираюсь вводить кардинальные перемены при дворе, уж будьте спокойны, и не держу на вас обиды или зла, герцог Пак. Однако смею надеяться, с взаимным уважением мы сможем постичь золотую середину между традиционным старым и дерзким новым.   — Я знал, что вы не так просты, — одобрительно кивает Юнги и поворачивается к Чимину, — так или иначе, будь открытым. Твоё сердце должно разбиваться иногда, дражайший супруг, даже если в своей должности ты пытаешься блюсти все писанные и неписанные законы, — от сарказма не сдерживается. А Чимин? Привык ведь! — Из трещин вырастает понимание, — а добавляет уже без иронии, — и сострадание. Чонгуку нравится Юнги. Юнги нравится Чонгук. Определённо, ему хочется завести дружбу с братом и сестрой Мин. А Юнги обращается уже к Чонгуку: — Госпожа Чон всегда столь визглива и неприятна, когда дело касается вас, Чонгук? Тот в непонимании смотрит на Юнги, что вздыхает с напускной грустью: — Когда ваш отец вошёл в дом, её крики, думается, растревожили всех белок в лесу. Что-то про несносного, наглого и совершенно невоспитанного. Вы не удивлены, я вижу, — по-доброму улыбается омеге. — Ах да, окно по-прежнему оставалось открытым, так что было прекрасно слышно, как она наставляет своих отпрысков. — О, со всей страстью, на которую только способна, мачеха мечтает выдать их замуж за достойных, по её разумению, альф, — Чонгук смешно морщит нос. — И какие перлы извергли её уста в этот раз? Юнги цитирует: — В свадебной церемонии участвуют два кольца: одно надевают на палец омеге, другое продевают в нос альфе, — и с серьёзным видом смотрит на короля. — Ваше величество, оба кольца при вас?  Чонгук хихикает и жмётся к своему альфе. Тэхён охотно прилепляется ближе, гладит омежьи пальцы и ждёт не дождётся, когда же наступит надобность извлечь два обручальных кольца из потайного кармана. Едва миновав городские ворота, карета останавливается возле небольшой церквушки — король приметил её ещё по дороге к Чонгуку. Выбеленная начисто, с цветными витражами стрельчатых окон и маленьким шпилем звонницы, украшенная еловыми гирляндами с серебристыми звёздами, она приветливо распахивает двери, приглашая к главному в жизни таинству.  Тонко пахнет ладаном и миррой, горят, чуть потрескивая, толстобокие красные свечи; внутреннее убранство скромно ограничивается ветвями можжевельника да молочно-кремовыми и ярко-алыми лентами, повязанными на спинках скамеек. Капеллан, пожилой бета в серой шерстяной рясе, едва ли кажется удивлённым и радостно соглашается соединить союзом молодую пару. Чонгук уверен, что нет в целом свете правильнее места для него, как только рука об руку с Тэхёном. Ну и что с того, что он самый простенько одетый жених во всём Эл-Алвлаксале? Зато король на него смотрит, как на величайшую драгоценность, а Чонгук и ощущает себя так. Да к тому же и прехорошеньким! Когда священник спрашивает: «Добровольно ли вы явились и хотите заключить этот союз? Будете ли вы любить и уважать друг друга до конца своих дней?», молодожёны выдают единое «да», поворачиваются лицом к друг другу и берутся за руки. Он улыбается и перевязывает их запястья красной лентой: — Произнесите ваши клятвы. — Любовь — это когда хочется переживать с кем-то все четыре времени года. Я хочу нас, навсегда, ты и я, каждый день. Идти вперёд вместе, доверяя друг другу и твёрдо зная, что любви, которую мы несём в наших сердцах, хватит для того, чтобы наполнить счастьем все отведённые нам годы, — Тэхён знает, что связанный с ним сейчас Чонгук и есть средоточие его мира. И пусть лента будет развязана, их единство останется нерушимым. — Я полюбил тебя с первой встречи и не разлюблю вовек. Коль истина в любви, то вот моя — клянусь быть тебе добрым мужем, верным другом и лучшим альфой, — надевает наконец кольцо Чонгуку и с облегчением шепчет, — впору! Омега мгновение любуется идеально сидящим на его пальце тонким ободком белого золота и подымает на альфу блестящие глаза: — Знаешь, говорят, иногда самые маленькие вещи занимают самое большое место в сердце, счастье любит тишину, а любить и быть любимым — это как ощущать солнце с двух сторон, — и с клятвами кольцует отныне своего. — Клянусь, что стану твоей самой счастливой тишиной. Клянусь беречь в сердце наши маленькие радости и быть их источником для тебя. Клянусь быть твоей солнечной стороной. От этого дня и до самого конца.     Капеллан улыбается и торжественно завершает обряд: — За сим объявляю вас супругами! Новоиспечённый Ким принимает сдержанный первый супружеский поцелуй от своего мужа, пока свидетели Мин Юнги и Пак Чимин ставят подписи в брачном документе.   Уже сидя в карете, Чонгук интересуется: — Это что же, выходит, я стану королём? — таращится на Юнги, а тот с почтением кивает. Омега прыскает, — вот умора, ваше величество Чонгук!  Тэхён нарочито строго поправляет: — Ваше величество Ким Чонгук Первый! — и довольно жмурится, целуя пальцы единовластного короля своего сердца. По прибытии во дворец остаток дня наполнен поздравлениями — скромными и витиеватыми, искренними и не совсем, — от сановников и обслуги. Чонгук с удовольствием любопытничает, пока Тэхён самолично показывает ему подробности устройства их резиденции. Омеге интересно всё! Величественный зал заседаний королевского совета; вкуснопахнущая кухня с горячими плитами и шумными поварятами; большая оранжерея с пышными, неведомыми ему растениями и фонтанами-чашами, в которых плавают крошечные блестящие рыбки.  В убранстве богатство особо не выставляется напоказ, а и всего ценнее для них разделённые на двоих поцелуи в редкие моменты отсутствия чужих глаз.  Чонгук круглит глаза, осматривая гигантскую, по его меркам, гардеробную — которая теперь для него одного! Смущённо отводит взгляд от широкого ложа, когда Тэхён тянет его за руку через — теперь их! — опочивальню дальше, к тёплым купальням, благоухающим цветочными ароматами. Совсем уединиться не выходит даже в библиотеке, до которой они добираются к позднему вечеру. Тэхён не успевает поцеловать вставшего на носочки и тянущегося к его губам Чонгука, как двери тут же открываются, и вездесущий лин с хитрой улыбкой приглашает их к столу. — Подожди, — Чонгук тихо хихикает в шею Тэхёну, когда его подхватывают на руки и несут в сторону небольшой залы, где, как Чонгук теперь знает, обыкновенно трапезничает король, — не стоит ли мне переодеться к ужину? — Не утруждайся, моя драгоценность, — шепчет Тэхён нежно, — после ужина одежда тебе вовсе не понадобится. Они ужинают в компании лишь Чимина и Юнги, но Чонгук розовеет ушами от своих мыслей и больше елозит приборами по тарелке, чем ест. И дело совсем не в том, что томлёный палтус со сливочным шпинатом и лисичками ему не по вкусу. Дело в Тэхёне, бросающем на своего омегу всё более беззастенчивые и голодные взгляды. Так, что тот, впихнув в себя пару кусочков шоколадно-ванильного кекса с яблочным соком, в конечном итоге встаёт из-за стола и, скомкано извинившись, едва ли не бегом бросается на выход. Юнги успевает крепко схватить за рукав рванувшего следом короля и на возмущённый рык мягко щурит кошачьи глаза: — Ваше величество, дайте ему немного времени, — отнимает свою руку и поднимает раскрытые ладони в успокаивающем жесте. — Я бета, но такие омежьи переживания, поверьте, мне понятны. Ручаюсь, ваш супруг отправился в купальню, — Юнги несколько смущённо прокашливается, — не сочтите за дерзость, но позвольте дружеское напутствие: покамест обуздайте свой порыв и подождите, он придёт вскорости. И ваше терпение будет вознаграждено доверительностью гораздо благодарнее, чем если вы тотчас поспешите воссоединиться, — вопросительно смотрит на короля, — вы понимаете, о чём я говорю? Тэхён грузно вздыхает, кивает, однако поднимается со своего места: — Благодарю за вашу дружескую помощь в столь важный день, — даже и кланяется слегка, хоть волнение и тяга к своему велят: безотлагательно догнать, облачить в объятия, избавляя от одеяния, залюбить отложенным до времени полным телесным, чтобы горячело, влажнило и, отдаваясь, бралось целиком. — А сейчас я всё же вас оставлю. Справьте Новогодие, как считаете приятным для вас, а мы с мужем… — чуть спотыкается о не такое уж прикрытое серьёзностью лукавство во взгляде Чимина. — Впрочем, до встречи в следующем году, — Тэхён уже не здесь, он там — его там это теперь всегда с Чонгуком, где бы тот ни был. Решительное стремление короля, кажется, не остановимо никакой силой. Однако он замирает у чуть приоткрытой двери купальни, когда слышит тихий бархатный голос любимого мужа: — А вот этот розовый? Отвечают незамедлительно: — Жемчужина рассвета, господин, — раздаётся едва слышное позвякивание стекла, — а вот жёлтый, осенний калейдоскоп. Тэхён понимает — уж ему ли не знать названия сортов хризантем! — что камердинер показывает Чонгуку ароматические настои для принятия ванны. И понимает, как же прав был Юнги… Подслушивать и подсматривать нехорошо, и это известно каждому ребёнку. Ноги словно приросли к полу, но Тэхён находит в себе силы оторваться от бесчестного занятия. Потому что сейчас — дать время. Им обоим. Осторожно ступая, отходит от двери, не поддаваясь больше соблазну, и идёт в другую купальню. Та меньше, в ней спокойный полумрак и тишина, а едва тёплая вода на время избавляет от разгоревшегося внутри буйства. Чонгук — в белом шёлковом халате, румяный после купания, пахнущий чистотой и хризантемами, — заходя в спальню, снова в смятении. Он не понимает, чего боится больше — того, что Тэхён уснул, так и не дождавшись его, или того, что Тэхён ждёт и, возможно, не в лучшем расположении духа из-за его внезапного бегства.  Тэхён сидит, склонившись над невысоким прикроватным столиком, и что-то пишет в книге при мерцающем свете свечей. — Что ты делаешь? — от волнения голос Чонгук даёт петуха, омега внезапно икает и испуганно зажимает рот ладошками. Но Тэхён смотрит так ласково и влюблённо, что все страхи и неловкость забываются. — Это Книга записи актов гражданского состояния королей, — откладывает перо. — В моей, то есть в нашей, написано пока совсем немного. — Ну-ка, посмотрим, — Чонгук, улыбаясь, подходит и обнимает Тэхёна сзади. Уложив подбородок на его плечо, читает. — Ким Тэхён Третий взошёл на престол пятнадцатого ноября. Двадцатого ноября Эллона и Алвлаксала объединены в Эл-Алвлаксал. Гражданское состояние — взял в мужья Чон Чонгука тридцать первого декабря, — Чонгук хмыкает, — душевное состояние — любить и холить Чонгука до конца времён. Омега сопит в ухо и смеётся: — Разве можно такое писать в этой книге? — Я волен писать всё, что сочту важным, — Тэхён тянет Чонгука за руку и усаживает на колени, — как и ты.  Прикусив нижнюю губу, Чонгук старательно выводит в середине следующей страницы: «Ким Чонгук любит своего мужа». Ожидая, пока чернила высохнут, омега поёрзывает, естественно, не только по коленям альфы. И, когда Тэхён сжимает через шелка его талию, ощущает шевеление в области, которую не принято называть в приличном обществе.   С тихим вздохом Чонгук закрывает книгу, гладит корешок и кладёт руки на обложку. Бархат её винно-бордовый, цвета настоявшейся, готовой разлиться страсти. Их третья совместно читанная — если то позволительно назвать чтением, — книга в сочетании с близостью Чонгука для Тэхёна как пронзающая стрела для мишени. Он довольно изучил теорию практики, но там не было ничего о таком аспекте усиления близости между партнерами. Определение нормы для них связано с границами, которые сами по себе могут различаться в зависимости от времени и места. Книга в руках Чонгука не есть обязательное условие желания близости Тэхёном. Но наличие её неминуемо желание это вызывает. Спусковой крючок? Пикантная приправа для оттенения вкуса? В любом случае, Тэхён не думает, что он неправильный, даже если акт чтения так его распаляет. Он не испытывает необходимости взять книгу в постель — там ему нужен только Чонгук.  Тэхён нервно сглатывает и поднимается вместе с Чонгуком. Омега склоняется над столиком, растопыренными пальцами упираясь в книгу, пока альфа расстегивает тысячу, кажется, мелких, как божьи коровки, пуговичек, осторожно стягивает с рук одеяние и отбрасывает в сторону. Чонгук в нужных местах кругленький, в нужных — тоненький и стройный. Тэхён падает в бесконечное любование супругом, касаясь напрягшейся спины, точёной талии, округлых бёдер, и восхищённо выдыхает.  — Что? — Чонгук нервно дёргает плечом, даже не повернувшись. Тэхён осторожно разворачивает его к себе лицом и нежно шепчет: — Я порабощён снова. Чонгук проявляет отчаянную инициативу, врезаясь в губы короля быстрым поцелуем. — Моя храбрая ясноглазка, — осторожно берёт Чонгука за плечи, — признаюсь, я тоже боюсь. Очень боюсь сделать неправильно или неуместно.  Чонгук вздыхает, смотрит своими невероятными глазами и качает головой: — Ты поклялся быть лучшим альфой для меня, а я — твоей солнечной стороной. Значит, будем бороться со страхом вместе.   Спорить с голым омегой трудно, даже и пробовать не стоит.   Тэхён, придвинувшись невозможно близко, укладывает ладони на тонкие лопатки, а потом вдруг берёт книгу. Едва касаясь поясницы, ведёт вверх по позвоночнику, рассыпая ворох мурашек крошечными ворсинками бархата по тёплой коже. Чонгук извивается и хихикает: — Что ты делаешь? — Заговор на успешное обучение, — улыбается муж в ответ. — В той книге было написано, что твёрдое — это хорошо обласканное мягкое. — Тогда обласкай, — шепчет Чонгук с придыханием. — Я твёрд в этом желании как никогда.  Тэхён подхватывает свою драгоценность на руки и бережно укладывает на ложе. Чонгук, вытянувшись по струнке, не пытаясь прикрыться всё же, напряжённо смотрит на мужа. Тот, разоблачаясь, путается в полах своего халата: — Палка-принуждалка, — бормочет неловко, являя своё восстающее достоинство.   Чонгук неожиданно расслабляется и хохочет: — В какой книге ты набрался таких выражений?! А Тэхён наступает; под сосредоточенным блеском потемневших глаз Чонгук затихает, словно смех отсекли вдруг тонким острым лезвием — лёжа обнажённый, с бесстыдно твердеющим членом, ощущает власть, сладко-сильную, невозможно притягательную в близости и открытости слегка раздвинутых бёдер.  — Сейчас это не имеет значения, — Тэхён становится на колени сбоку от мужа и начинает исследование. Лёгкое поглаживание мизинца оборачивается серьёзными последствиями. Тревожные мысли уступают натиску желания. Прекрасные манеры и умение держать лицо в теперешнем положении неуместны. Чонгук перебирает его пальцы в ответ, пока Тэхён трогает губами ладонь, тонкую пульсирующую жилку на запястье, размашисто лижет предплечье до самой ключицы. Тягуче шепчет в ухо, мягко касаясь пальцами шеи: — Тебя целовать… Чонгук хватается за плечо альфы и тянется к его лицу до столкновения приоткрытыми губами. Проведя языком от клыка к клыку, толкается во влажный услужливо принимающий рот. От поцелуя тело становится певучим и звонким, а Чонгук тихонько стонет, и стон этот с корня языка медленно скатывается в глотку Тэхёна, неся в себе и на себе обобществляющиеся запах и вкус.  Чонгук, чувствуя тягучую влажность меж ягодиц, слегка суетится, юлит бёдрами, сгибает колени и упирается стопами в ложе. Слияние губ прерывается — Тэхён, не отводя острого взгляда от лица мужа, переползает к нему между ног, нависает сверху и жадно целует — повороты, изгибы, каждое движение. Облизывает, прикусывает шею и ключицы. Раз за разом выводит языком спирали вокруг напрягшихся сосков, перед тем как лизнуть их. Нежит пальцами, а после — губами поджавшийся живот. Чонгук — дрожит, Тэхён — дрожь обласкивает и алчно слизывает: словно лакает нежные гладкие подпашья, проходит языком, сперва на одной ноге, после — на другой, к кругленьким коленкам, обцеловывая ямочки. Кольцует тонкую лодыжку, тянет ступню к своему лицу. Чонгук раскинувшимися руками вцепляется в простыню и выдыхает гортанное «ааа!», когда Тэхён, проведя носом по своду стопы, целует пальцы — засасывает, то обволакивая каждый поочередно, то просовывая язык между. Жар румянца густо растекается и затапливает шелковистую кожу омеги. Чонгук, гибкий, как щучка, бочит, призывно раскрывает бёдра и утробно мычит на первое другое прикосновение. Палец, не встречая особого сопротивления, скользит в обволакивающую, обильно покрытую соками глубину. Отклик в теле томит Чонгука, мелькая оранжевыми каплями отражённого пламени свечи в его глянцевитых чёрных глазах. Он жмурится, прогибаясь в спине, точно зная, что Тэхён смотрит — так, что взгляд этот обжигает. И вид бесстыдно-прекрасного омеги столь обещающ и манящ, что альфа сам начинает дрожать, борясь с мучительным нетерпением. Чонгуку под закрытыми веками видятся огненные вспышки, своей кожей он чует пот на коже Тэхёна, когда тот ложится сбоку, глубоко дышит в висок и двигает, двигает, двигает — оглаживает внутри, растягивает вход, почти вынимает и снова, снова толкает длинные пальцы в нутро. Не открывая глаз, Чонгук поворачивается к Тэхёну, закидывает ногу на его бедро и крутит тазом, желая наполненности большей, чем сейчас. Льнёт, плотно, даже болезненно, притирая скользкие члены, зажатые между животами. И в эту смазанную потом и предэякулятом тесноту Чонгук просовывает руку; за отсутствием пространства для особых маневренных ласк пытается перебирать тяжёлые упругие альфьи яйца; постанывает, тая под пальцами и губами.  Не понимая, чего ему больше хочется, подчинения или господства, Чонгук на секунду освобождает рот Тэхёна, толкает его на спину, плюхается сверху и снова впивается поцелуем.  У Тэхёна в груди зарождается телесный гулкий рокот, стремящийся выбросить его в полный бесконтроль. Он вынимает пальцы из Чонгука, припечатывает влажную руку к лопатке, а другой мнёт ягодицу, оттягивая её в сторону. Чонгук протяжно и глубоко стонет, на что альфа взрыкивает и переворачивает их обоих. Раскрывшиеся бёдра призывают к действию; и он пытается войти, но не получается: либо Чонгук слишком мокрый, либо Тэхён слишком взволнован. Протянув руку, Чонгук берёт его член и слегка сжимает, прежде чем помочь головке протолкнуться внутрь себя. Оказавшись внутри, Тэхён толкается медленно, постепенно, ища правильное направление. А оно одно сейчас — вперёд и назад, вперёд и назад, снова вперёд… Чонгук под ним сверкает широко распахнутыми глазами, давит на плечи, щерит клычки и скрещивает ноги у него на пояснице, глухо ударяя пятками по ягодицам.  Тэхён рвётся вперёд так, что тело Чонгука дёргается вверх. Утробные звуки вырываются изо рта омеги, когда альфа наконец находит нужный размашистый темп; спальня наполняется звуками плоти, шлёпающейся о плоть, и густым запахом соития.  Нехватка опыта компенсируется обоюдострастной самоотдачей, и в неотвратимо накрывающем экстазе вожделение, столь долго подавляемое по одиночке, выплёскивается совместным, почти одновременным, вязким — в месте соединения и парящей лёгкостью — в голове. Нет книги, в которой было бы описано, как правильно вести себя после такого. Стало быть, лучшее, что можно сделать — быть самим собой. Так думает Чонгук, когда к нему возвращается способность мыслить складно, и осторожно выползает из-под Тэхёна, тут же подкатываясь под бок и бодая макушкой в висок — хочет понежится и, возможно, даже поболтать — омега пока не определился. Но он определённо в упоении и сытом довольстве, причина и даритель которых лежит рядом, пытаясь прийти в себя. Тэхён же, едва осмыслив экстаз, ошарашен внезапным осознанием того, что такие экстазы между супругами могут случаться по обоюдному согласию хоть ежедневно. Более того, неоднократно. Ведь король может всё, а два короля — в два раза больше. Чонгук заводит руку за спину, макает пальцы в вытекающую из него сперму и совершенно бесстыдно пробует субстанцию на язык: — Как пенка на молоке, — причмокивает удовлетворённо. Вернувшийся с небес на землю альфа чуть морщится: — На молоке? Ненавижу кипячёное молоко, — Тэхён серьёзно огорчён, ведь тоже желает вкусить мужа со всех сторон. — Моё глупое величество, на свежевыдоенном, пузырькастая такая, вкусная, — улыбается Чонгук. А потом торжествующе добавляет, — ты даже на вкус мой-премой! Тэхён хмыкает и скалится в предвкушении — лакомиться вообще ничего не мешает. Да он ради мужа даже и подоить согласен… Кого, вообще-то, принято доить? Корову? Козу? Король несведущ в этом вопросе, но незнание в какой-либо части его больше не смущает: памятует золотые слова о том, что умение приходит с опытом.    — Мы забыли про метки, — сонно бормочет Чонгук, поворачиваясь и пристраиваясь маленькой ложечкой под обнимающую его руку. — С новым годом, кстати. — С новым счастьем, любовь моя, — мурчит Тэхён в кудрявую макушку. — Спи и не переживай. Сегодня мы выйдем из спальни полностью меченные. Истинно, нет разницы, в каком именно по счёту акте любви этим утром печати взаимной принадлежности расцветают багрянцем в положенных для брачных меток местах. Истинно и то, что Ким Тэхён Третий весьма и весьма прилежен и усерден в обучении — залюбленный муж его знает это куда как лучше воспитавших короля монахов.

*****

Для Ким Чонгука Первого к его официальной коронации лучшие мастера Эл-Алвлаксала изготовили ажурную серебряную корону, украшенную кристаллами горного хрусталя. Прозрачного, чистого и сверкающего, как он сам. Удивительно простой, любезный и приветливый король из него получился. Да, это по-прежнему Чонгук, он не превратился в нечто иное. Тэхёну он обычен, привычен, и в этом — самый лучший. Его человек. Говорят, горный хрусталь — это замёрзшее дыхание дракона. Только вот драконов никто не видел, а уж как они дышат, и подавно неизвестно. Любовь же Кимов очевидна каждому, кому посчастливилось их увидеть. После коронации Чонгук рисует в их Книге — ведь он волен внести туда всё, что важно, — розового дракона. Как символ любви, нежности и гармонии. Тэхён же убористым почерком пишет под рисунком: «Любовь — это постоянный и таинственный обмен. Естественный, как дыхание. В любви нет места расчёту, торгу и оговариванию условий. Любовь — это дыхание сердца.» И добавляет пару алых сердечек.   И будет добавлять каждый прожитый вместе год. До тех пор, пока на странице совсем не останется свободного места. Впрочем, к этому времени зрение его станет не таким острым, рука — не такой уверенной, Эл-Алвлаксалом будет править их старший сын, но всё это не важно. Ведь они с Чонгуком по-прежнему любят и свои друг для друга. Вместе всегда — как было обещано. И неизменно во все времена — только любовь миром править должна.