Мила Львовна

      После Нового года Мила Львовна стала все чаще приходить ко мне в каморку, объяснив это как-то раз тем, что только со мной во всем банке и можно разговаривать. Она пила свой чай каркадэ и иногда еще черный чай «Лесные ягоды»; мы говорили про книжки, которые она читала, и про книжки, которые я читала, — это всегда были очень разные книжки. Она пересказывала мне сюжеты детективов и герметичных триллеров, а я пыталась прорекламировать ей свои любимые фэнтези.              Иногда она приносила какие-то новости и сплетни, которые в мой подвал другими путями особенно не доходили. Иногда рассказывала про свои выходные, про «батю», за которого переживает, и про племянницу. Племянница у нее в тринадцать лет была очень стеснительная и мало и плохо разговаривала, зато рисовала очень красивых женщин в блокноте, иногда даже обнаженных — Мила Львовна то ли негодовала по этому поводу, то ли этим восхищалась: по ней всегда было сложно сказать. За отца же она переживала, потому что тот жил один в загородном доме, как-то раз упал в погреб и некому было ему помочь, а прошлым летом его соседа по загородному дому, пошедшего гулять в лес, задрал в лесу медведь, — но и после всего этого отец не желал из загородного дома уезжать.              Иногда она говорила «мы» — вернее, оно как будто неосознанно проскакивало у нее посреди разговора, например «мы ездили в мебельный вчера вечером» или «мы ездили в прошлом году на Сейшелы», — и было непонятно, кто такие «мы». Мужа она не упоминала, детей не упоминала и никого конкретного не упоминала по имени. Но я решила, что если муж у нее и был, то он точно не был никаким обычным мужчиной. Это либо был глуповатый двухметровый качок, с которым она только ради секса, либо маленький очкарик, таскающий в домашний холодильник дохлых подопытных мышей, которого она без памяти любила.              С каждым днем Мила Львовна все больше обрастала историями и ассоциациями, сплетавшимися с сизым дымом вокруг нее. Она старалась курить в окно, но в окно курить было холодно и неудобно, потому что на окне была решетка. Я говорила ей, что сработает пожарная сигнализация, но она только отмахивалась: «Не запалит». Однажды сигнализация действительно сработала — Мила Львовна неверяще посмотрела на датчик («ну ты че, совсем ебнулся?»), покачала головой и ушла.              После этого случая я больше не давала ей свои сигареты, и когда она забывала пачку в кабинете, то стреляла у кого-нибудь прямо через окно, удобно выходившее к курилке у входа в банк («Оль, а Оль? Будь другом, подай нуждающимся, меня тут морят безникотиновой смертью»). Я подумала, что если бы она меньше курила, то, может, и не было бы у нее такого хриплого прокуренного голоса, из-за которого казалось, что она все время ворчит.              Она слушала про моих подружек, мои диеты и мои попытки ходить в тренажерку. У самой у нее был очень большой опыт хождения в тренажерку, опыт чуть поменьше в подружках и совсем уж маленький опыт в диетах, но совет от нее можно было услышать в любой сфере жизни, в частности, и про диеты — что они зло и не нужны.              Она ругала меня, что я хожу на работу простуженная и что пью фуфломицины-иммуностимуляторы, потом ругала врачей, которые их выписывают, потом ругала позвонивших ей по телефону ремонтников, которые неправильно ремонтируют ее новую квартиру. На звонке у нее стояла «Mad World» с женским вокалом в какой-то клубной обработке.              А когда я решила поиронизировать, что как же они без меня тут будут, если я уйду на больничный, а вдруг Михеев снова что-нибудь сольет, я поняла, что иронизировать так точно не стоило, или, по крайней мере, в тот конкретный день точно не стоило.              — Михеев? — словно оскорбилась Мила Львовна. — Михеев давно уволен, ты не в курсе?              — Не-е, не знала.              — Ты не отсматриваешь увольняющихся? — с каким-то настораживающим напором поинтересовалась Мила Львовна. — Тебе что, не приходит рассылка?              — Ну, приходит, но я как-то не особо смотрела, я все равно мало кого знаю еще…              Мила Львовна ошалело раскрыла рот.              — И заявки… на отзыв доступа… ты не пишешь?..              — Какие заявки на отзыв доступа?              Она вдруг закрыла глаза, приложила ладонь ко лбу и сидела так несколько секунд.              — Ну вы мне не говорили ничего этого! — возмутилась я ее возмущенному молчанию.              — Ну-ка садись и пиши, прямо сейчас, — сказала Мила Львовна, сердито на меня посмотрев.              Я уже сидела, так что просто повернулась к компу и пошевелила мышкой, чтобы его разбудить. Мила Львовна подошла указывать, как писать заявки, и контролировать меня. Когда я написала двадцать заявок, только тогда она отстала, успокоилась и сказала:              — Алина, ты мне когда-нибудь сердечный приступ заработаешь.              Я закатила глаза, пока она не видела.              — Ну откуда мне это надо было знать? — пробормотала я тихо: каким-то образом с началом этих наших каморочных «заседаний» спорить с ней стало только сложнее.              — А ты когда свою должностную инструкцию подписывала, ты этого не прочитала? — строго спросила Мила Львовна.              Я опустила голову, не решившись уточнять, что это за инструкция и где я ее подписывала. Наверное, в первый день в отделе кадров.              — Да мой проеб, мой, конечно, — вдруг вздохнула Мила Львовна.              Она заварила себе еще чай и уселась на подоконник, как будто отдыхая после стресса, а потом ушла, оставив невыпитую кружку.              После выходных все снова вернулось в норму, и она рассказывала мне о том, как «они» — снова «они» — ходили в новый крытый аквапарк, который «в целом ничего так, чтобы поплескаться в джакузи, но горок там очень мало, и все они беспонтовые». Я представляла ее в аквапарке исключительно в черной рубашке и в костюме, потому что не могла представить никак еще.