Как мы отмечаем праздники
21 июля 2024 г., 17:51
Февраль шел бурно и стремительно, изо дня в день засыпал метелями банковское крыльцо, припаркованные рядом с банком машины — в том числе, черную «Тойоту» Милы Львовны — и наметал сугробы под окном моей каморки. Так приблизилось и четырнадцатое число. Обычно к этому времени я успевала вырваться из всех отношений и тем самым ускользнуть от всех обязательств, но в этот раз отношения все длились и длились — и уже две недели длились, и мне вроде бы даже не хотелось их заканчивать.
Мила Львовна зашла ко мне в пятницу, тринадцатого числа, и я спросила, будет ли она с кем-нибудь отмечать завтра День Святого Валентина. Она как будто слегка застопорилась, сказала «нет» и поинтересовалась у меня тем же самым. Тогда я вывалила на нее все свои ужасные проблемы: не знаю, что подарить своему парню, не знаю, надо ли вообще что-то дарить, не знаю, подарит ли он что-то мне. На что Мила Львовна спросила, почему бы мне все это с парнем и не обсудить? Предложение показалось мне здравым, но, пока я несколько секунд над ним раздумывала, Мила Львовна почему-то уже ушла, и я так и не успела поблагодарить ее.
Больше в тот день она не заходила, а на следующий понедельник взяла отгул. Утром понедельника, пока я еще не знала про отгул, я хотела рассказать ей, что в итоге мы просто пошли в ресторан и ничего особенного друг другу не подарили. А когда планерку снова вел Андрюха, сообщив про отгул Милы Львовны, у меня появилось какое-то необъяснимое интуитивное чувство, что это все из-за моего парня. И что в пятницу она из-за него ушла и что сегодня не пришла из-за него же. Я убеждала себя, что это глупо и что при чем здесь вообще может быть мой парень. Но мне как будто хотелось, чтобы он был при чем-то. Хотя с парнем этим я встречалась всего третью неделю, и вдвойне непонятно получалось, почему мне было важно, чтобы он ее как-то заинтересовал. А вечером от того же Андрюхи я узнала, что у Милы Львовны в субботу умер отец — тот самый Лев, живший в загородном доме, — и сегодня, в понедельник, его хоронили. Мне стало плохо и стыдно от своих эгоистичных подозрений на парня.
Дома я весь вечер просидела в какой-то прострации, не отвечая даже парню на сообщения, словно теперь, когда он оказался ни при чем, он мне и нравиться перестал. Я все собиралась что-нибудь написать Миле Львовне, но не знала что и так ничего и не написала. На следующий день она пришла на работу, и я хотела теперь уже сказать что-нибудь вживую, но с утра как-то не подвернулось случая, а потом она ко мне не зашла.
Она не приходила ко мне целый месяц — уже миновала середина марта. И чем дольше она не приходила, тем больше я почему-то о ней думала. Однажды я даже думала о ней перед сном. Потом я думала о ней весь выходной. Потом я немного испугалась: что происходит?
А потом наступил очередной день рождения кого-то из дяденек. Только там, напившись водкой «Медведь» и сидя в женском туалете, я поняла, что я обиделась на нее. Но как и на что я могла обидеться? Мы ведь даже не были подругами, я ее по-прежнему на «вы» называла. Я тогда подумала, что, может, это, наоборот, она на меня обиделась? Потому что я ничего не написала, ничего не сказала и вообще как будто не заметила случившегося.
— Ты там в порядке? — спросила вдруг Мила Львовна.
Я увидела ее ноги в черных лоферах, которые подошли к моей кабинке и остановились у нее.
— Да, — сказала я немного пьяным голосом.
— Уже все расходятся, — сказала Мила Львовна. — Давай закажу такси тебе.
— Я еще посижу, — уверенно ответила я.
— Тебе плохо?
— Да. Не знаю.
— Тошнит?
— Немного. Вы на меня обиделись?
Возникла пауза, после которой Мила Львовна непонимающе переспросила:
— Что?
— Что я не написала ничего…
— По поводу?
— Ну, что папа у вас… в том месяце…
Она снова замолчала. Потом как-то сердитее прежнего ответила:
— Нет, я не обиделась. Почему я должна была обидеться?
— Вы не приходите…
— О господи, у меня работы полно.
— Ну не знаю… — сказала я.
Мне показалось, что это была неправда.
— Алин, я тебя не могу тут оставить, у тебя ключа нет, потом не выйдешь отсюда, — сказала Мила Львовна.
Я выползла из кабинки и, чуть заплетаясь в ногах, пошла обратно в кабинет за сумкой и за одеждой, которые туда предусмотрительно перетащила из своей каморки. Как ни странно, я не трезвела, перестав пить, а с каждой минутой как будто становилась все пьянее и пьянее. В кабинете никого уже не было, даже мусор почти весь собрали и куда-то унесли. Мила Львовна подождала, пока я соберусь, выключила свет и закрыла дверь.
Дяденьки курили на улице и сразу же запереживали обо мне: могу ли я ходить, доеду ли я домой, не замерзну ли я в колготках. Серега спас меня от падения с крыльца. Потом дяденьки разошлись в разные стороны, а меня перед этим передали Миле Львовне, уверившей всех, что она посадит меня в такси. Мы ждали такси сначала у входа в банк, потом почему-то ждали его за углом на соседней улице, перемещение между двумя этими точками начисто стерлось из моей памяти. Несколько раз я норовила упасть в еще не растаявший мартовский сугроб, и Мила Львовна несколько раз удерживала меня. Потом ей, кажется, надоело меня ловить, и она меня больше не отпускала. Она держала меня за спину рядом с собой. Она держала крепко, рука у нее была очень крепкая и сильная. Я стояла между ней и ее рукой, там было уютно и не дул ветер. Ее пальто было немножко мягкое, не такое суровое, как казалось с виду, я закрыла глаза и чуть не заснула там у нее на пальто. В какой-то момент, открыв глаза, я увидела перед собой ее шею. И я сделала что-то очень странное. Я почему-то коснулась ее шеи губами. Я не могла этого объяснить, но, господи, до чего же мне тогда захотелось это сделать! И до чего же я стала счастлива, когда сделала. Это было нечто непостижимое и непередаваемое. Я так и простояла, с губами у нее на шее, пока не приехало такси и Мила Львовна не растолкала меня. Я потом всю ночь, пока не вырубилась, об этом думала — о ее шее. А утром мне было очень плохо.
