Мой новый вечер, мой новый город
21 июля 2024 г., 17:51
Похмелье за выходные рассеялось, но не рассеялось что-то более глубокое, не дававшее мне все выходные толком ни на чем сосредоточиться. Что-то, от чего было немного страшно и немного приятно, что-то в одну минуту кружившее мне голову, а в другую повергающее в уныние. Что это было — кто его знал, но в понедельник оно как будто с новой силой разгорелось при виде Милы Львовны на планерке.
Днем она, как и обычно теперь, не заходила, а вот вечером, в половину шестого, когда я уже мысленно собиралась домой и не спеша закрывала программы на компьютере, — тогда-то она, к моему удивлению, и пожаловала. Я с настороженностью посмотрела на ее серьезное лицо: неужели опять что-то случилось под конец дня, неужели опять я в чем-то виновата?
— Не ушла еще, — вопросительно констатировала или констатирующе спросила Мила Львовна.
— Так полчаса еще целых, — с деланым возмущением сказала я, конечно же даже не думавшая о том, чтобы смыться пораньше.
Она прошла, как ни в чем не бывало поставила чайник и вольготно уселась на подоконнике, закинув ногу на ногу. Ругать меня она, кажется, не собиралась, и в душе у меня как-то мигом просветлело от этого.
— Вам, может, стул сюда еще один принесем? — спросила я, стараясь, чтобы это не прозвучало иронично.
— Нет, мне так нормально, — сказала Мила Львовна.
Ее присутствие здесь и сейчас как будто будоражило меня чем-то, как будто я перепила кофе или что-то подобное. Мила Львовна молча дождалась чайника, молча налила в кружку кипяток и погрузила в нее пакетик.
— Как выходные ваши? — спросила я, чтобы чем-то развеять тишину.
Одного ее сидения на подоконнике мне словно было мало и требовалось что-то еще.
Мила Львовна равнодушно дернула бровью:
— Бывало и лучше.
— Почему? — превратилась я в слух.
Вот только что я хотела услышать?
— Пить надо меньше, — сказала Мила Львовна. — Мне уже не двадцать, как тебе.
— Мне двадцать четыре вообще-то, — зачем-то уточнила я.
Она, никак это не прокомментировав, отпила чай.
— Да вы вроде и не были особенно пьяная, — сказала я.
— Да? — она посмотрела на меня каким-то испытующим взглядом. — Это тебе так кажется.
— Ну вы, по крайней мере, не пытались упасть все время…
Мила Львовна фыркнула и раскрыла окно, вытащив сигарету.
— Хочешь в кино сходить? — спросила она вдруг.
Залетел порыв ветра, и я покрылась мелкими мурашками по всему телу. Или не было никакого ветра?
— Можно, на что? — ответила я.
***
Я не признала ее сначала. Да, какой-то из черных пиджаков был на месте, но футболка была серая, а джинсы — светло-голубые, немного потертые. И весь этот разномастный разноцветный смарт-кэжуал сидел на диванчике, уткнувшись в телефон, привычную Милу Львовну напоминая только угольными короткими прядками, нависшими над опущенным лицом, и тем общим впечатлением симпатичного парня, с которым я чуть не познакомилась в лифте. Я подошла и встала рядом, она подняла ко мне голову. Лицо у нее для мужчины было бы все-таки малость нетипичным, где-то на грани, а вот для женщины — очень даже подходящее: немного коварное, немного роковое и немного опасное. — Нормально добралась? — спросила Мила Львовна. — Опять дичь началась какая-то. — Да-а, маршрутку замело всю, водитель, по-моему, наугад ехал. Мила Львовна ожесточенно покачала головой, видимо так выражая свое сочувствие. Я поинтересовалась, надо ли нам купить билеты, и она сказала, что уже купила. От попкорна она отказалась, но я все равно взяла большую порцию и настойчиво предлагала ей попробовать. Спустя десять минут от начала фильма она наконец-то попробовала и стала пробовать потом регулярно. Я победоносно на нее посмотрела, поставив попкорн на подлокотник между нами. Скоро ведерко совсем истощилось, я шарила где-то на дне, и Мила Львовна вдруг поймала меня за палец, а я поймала за палец ее. В то короткое мгновение, пока она держала меня, лениво и как бы невзначай поглаживая, я смотрела в большой красочный экран, где бегло сменялись картинки, и ничего не видела. Она отпустила меня и схватила очередную кукурузину, но я все равно больше не могла думать о фильме. Я и до этого о нем как-то не очень думала, а теперь и подавно. Попкорн закончился, и я убрала его под сиденье, чтобы не мешался, положив вместо него на подлокотник руку. Я ждала минуту, две — какие же это были долгие, тоскливые минуты! — и наконец она накрыла мою руку сверху, немного потерла ее и переплела со мной пальцы. Мне было страшно, что она почувствует мой пульс и поймет, как быстро у меня бьется сердце. А еще я подумала — она специально взяла места на последний ряд? Я боялась почему-то повернуть к ней голову — как будто от этого она спохватилась бы, убрала свою руку и все бы исчезло. И я так до конца фильма и смотрела в экран, а все происходящее в фильме — даже момент, когда кто-то там попал под машину, — меня почему-то неимоверно радовало, в животе все кувыркалось и щекоталось. Мы вышли из зала последними, после сеанса почему-то даже не включили свет, и я пробиралась за ней в темноте, и она снова до самого выхода держала меня за руку, а потом как-то мы обе расцепились. Одевалась она молчаливо, вычитывая что-то в своем телефоне, потом звонила кому-то, а я уже вышла на улицу, чтобы покурить и не мешать ей. По дороге рядом с торговым центром плыли размытые, замыленные метелью фары. Вечер был странный и ни на что не похожий, снег летел под каким-то новым, непривычным углом. Город тоже был странный, как будто я и не провела здесь двадцать четыре года безвылазно, а только этим вечером сюда приехала. — Где живешь? — спросила вдруг подкравшаяся Мила Львовна. Я повернулась к ней и сразу расстроилась. Я не хотела даже знать, где я живу, я хотела остаться навсегда в моем новом городе. — А вы вино не хотите? — спросила я. Мила Львовна удивленно приподняла брови и помотала головой. — Давай я отвезу тебя, у меня дела еще потом, — сказала она. Мне стало так горько, словно я была ребенком, которого затаскивают домой, когда все друзья еще веселятся, катаются с горки и играют в снежки. Мне хотелось разреветься и закатить истерику. Но я все-таки вздохнула: «Ладно». Мила Львовна высадила меня сбоку дома — я сказала ей дальше не заезжать, потому что там тупик и не развернешься, а иногда еще и сзади кто-нибудь успеет запереть. Она высадила меня и вышла сама, довела меня до подъезда. Но не за ручку довела, а просто шла рядом и рассматривала мой дом, пытаясь угадать, в каком году его построили и какая планировка квартир там внутри. Я сказала, что могу показать ей планировку, но она отказалась. Она остановилась со мной под козырьком подъезда и повернулась ко мне. Шарфы она, кажется, принципиально не носила — то ли ей просто не нравились мужские шарфы, то ли нравилось показывать свою красивую шею. Я не знала, как с ней прощаться. Обнять было слишком страшно, слишком интимно, вдруг не поймет? «Пока» — мы даже не переходили на «ты». А «до свидания» — ну, это уж совсем глупо. — Ладно, — я подняла руку и с бестолковой улыбкой помахала ей. — Пойду тогда. И почему-то осталась стоять. Вернее, не почему-то, а потому что она не попрощалась в ответ. Она ко мне еще чуть-чуть подошла, наклонила ко мне голову и — я чуть с ума не сошла, когда поняла. Когда я поняла, что она меня целует. Мила Львовна меня целует! Губами в губы! Нет, я, может, и была дурочкой, но не до такой же степени, не до такой же степени, чтобы совсем уж не предвидеть, совсем уж не предполагать. Ведь все к этому шло, ведь оно весь вечер к этому шло, да оно, может, еще с прошлой пятницы к этому шло, но пришло оно настолько неожиданно, настолько шокирующе, что поверить в происходящее — поверить в ее губы, в ее теплый поцелуй — в это я никак не могла поверить. Когда она отняла от меня лицо, я даже чуть-чуть пошатнулась, я чуть не упала на нее. — Я… Что вы со мной делаете? — М? — она нахмурилась, внимательно посмотрела на меня, взяла за щеку. — Уедете сейчас, — сказала я. — Хочешь, чтобы не уезжала? — Да. Она немножко помолчала, немножко приобняла меня за плечи, я схватилась за ее руки. — Я тоже хочу не уезжать, — хрипло прошептала она мне на ухо. — Но не могу сегодня. Я была такой счастливой и такой грустной, я не понимала, почему меня так качает. — Иди домой, Алин, — сказала Мила Львовна. Дома я, не разувшись, не раздевшись и не включив свет, бросилась к окну: ее уже не было и машины не было видно. Я еще долго так стояла, глядя на темную заснеженную дорогу, по которой она меня провожала, на синеватые сугробы во дворе, щекой приплюснувшись к холодному пластику. Я помнила каждое ощущение, каждую мелочь о ней, ее немножко ментоловый вкус и такую непривычную нежную шелковистую кожу у нее на подбородке и над верхней губой. Отчего это все было так сладко? Отчего это было так волшебно? Я легла спать, продолжая ощущать ее руки у себя на плечах.
