Боже, храни Короля от меня

Чимин полноценно погружается в свои мысли, расслабляясь от шума ветра и стука копыт. Он знает, какое расстояние им предстоит проехать. Знает, в каком месте они сделают небольшую остановку. Знает, в какой момент Герцог Чон и Гроссмейстер покинут их, обгоняя с задачей добраться до Дворца первыми. У них есть план. Многие из его участников считают, что он идеальный. Остальные уверены, что в нем есть погрешности, с которыми им придется разобраться на месте. Чимин же думает, что ничего идеального не бывает. Он родился в королевской семье, и любой житель Королевства сказал бы, что ему повезло, что ему светит идеальное будущее. Но этого не произошло. Это не сработало так, как виделось в головах недалеких жителей столицы. Он полюбил искусство и мог бы стать идеальным художником, но и этого не произошло, потому как в какой-то момент у него просто не осталось на это времени. Он испытал чистую и искреннюю любовь и мог бы завести идеальную семью, но и это в его ситуации оказалось невозможным. Он был воспитан человеколюбивым и открытым этому миру, но и тут ему пришлось взрастить в себе жесткие, грубые черты. Не бывает ничего идеального. Да, Чимин знает это. Они разъезжаются с отцом Чонгука и Гроссмейстером и делают остановку в часе езды от Дворца. Привратная стража ставит небольшую палатку и разводит костер, Лорд Мин и Лорд Чон уходят вглубь леса, а Чимин поглаживает гриву своего коня. Перебирает в пальцах густые черные волосы и чешет бок каждый раз, когда Гюри недовольно фырчит. Странно, но он чувствует, что всё еще остается в стороне, что что-то неизвестное ему планируется за его спиной. Стражники подготавливают оружие. Кони выглядят до жути спокойными. Ветер совсем затихает. Ночь наваливается на лес. Лорды всё никак не возвращаются. Последнее беспокоит особенно сильно, и Король решает пойти в ту сторону, в которую они ушли. Он не пытается быть незаметным. Это ни к чему. Юнги в любом случае почувствует его за километр. И он совсем не удивляется, когда оба мужчины замолкают, как только он попадает в поле их зрения. На земле стоит небольшая лампадка, освещающая небольшую полянку. — Еда почти готова, — Чимин останавливается у одного из крупных деревьев и лениво откидывается плечом на его внушающих размеров ствол. — Отлично, — бросает Чонгук. Но внимания требует другое. Чимин переводит взгляд на Лорда Мина и думает, что тот странным образом не похож на себя. Он не выглядит спокойным, статным и на все сто процентов убежденным в своей силе. Нет. Он сидит прямо на сухой холодной земле, откинувшись спиной на дерево. Его колени согнуты, а руки откинуты на них в черством напряжении. Свет от лампадки прыгает по его лицу, оставляя кривые тени. Он поднимает глаза на Чимина, и они сужаются. — Лорд Чон делился со мной подробным планом штурма. Я внес небольшие корректировки, — он не отрывает уставшего взгляда от Короля. — Тебя они не затронут. Значит, затронут. Чимин уже не глупый принц, чтобы не разбираться в том, что из раза в раз делает Лорд Мин. Он ведет свою игру, и даже в этой ситуации, когда всё уже решено, когда сотни людей следуют разработанному плану, он продавливает всё под себя. И почему-то Королю больше не хочется настырно требовать правды. Проверять что-то, чтобы укрепить своё доверие. Почему-то теперь ему это не нужно. Он медленно кивает, пробегается взглядом по напряженным чертам Лорда Мина, по его сжатым в кулаки ладоням и мускулистым бедрам, натягивающим ткань темных штанов. Он всегда выглядит так, и Чимин не знает, как ему это удается. Он делает его слабым. — Еда готова, — напевает Чонгук, прежде чем спешно удалиться. Он оставляет их одних, и Чимин тут же чувствует приятное тепло в груди. Такое, будто он каждую минуту своей жизни находится в предвкушении уединения с Лордом. Он не сдвигается с места, а Юнги, напротив, поднимается на ноги, отряхивает подол серой накидки и почти уходит прямо за Чонгуком, прежде чем в последнюю секунду замереть около Короля. — Ты напуган? — Чимин первым подает голос. Не знает, почему спрашивает именно это, ведь не помнит ни единого раза, когда мужчина был действительно напуган. — Нет, — его голос по своему обыкновению низкий. — Тогда что? Юнги отводит взгляд в сторону и в непривычной себе манере тяжело вздыхает. Ему хватает считанных секунд, чтобы прийти в себя, а потом он резко оборачивается и настигает Короля. Приближается в пару шагов. Кладет ладони на его щеки, подбирается совсем близко, так, что еще немного — и их губы неумолимо столкнутся. Чимин судорожно выдыхает и хватается пальцами за предплечья мужчины. — Послушай меня, — выдыхает Лорд. — Что бы ни случилось, кто бы тебя ни позвал и кто бы ни попросил следовать за ним, всегда оставайся рядом со мной, хорошо? Всегда, Чимин, понимаешь? Чимин чувствует силу этой просьбы. Такую, на которую Лорд редко разменивается. Она читается в том, как он произносит его имя, как смотрит в глаза, как удерживает его лицо в своих руках. Возможно, Король не до конца понимает, что будет происходить во Дворце. Но, так или иначе, он осознает, насколько велика опасность. Знает, что может умереть, как и знает, что могут умереть другие. Юнги закапывается пальцами в его волосы, нависает и ведет носом по скуле прямо до алеющего уха — и так и замирает. Дышит, дарит им несколько спокойных мгновений. А Чимина заливают непрошеные мысли. Ему не страшно умереть самому, и смерть близких ему уже не так страшна, но он вдруг представляет, что больше никогда не испытает этих прикосновений, не почувствует этот кокон защиты, в который Лорд не впервые закутывает его, — и что-то мгновенно колет в груди. Когда-то он мечтал забыть Юнги. Забыть и никогда больше не видеть его. Жизнь заставила его привыкнуть к переменам. У него дрожат пальцы, и он рвано тянет руку к предплечью Лорда. Хватается, сжимает крепкие мускулы. — Не смей умирать, — слова срываются отчаянным шепотом. — Это приказ. Юнги хрипло усмехается, обдавая ухо жаром. — Напомни, когда я выполнял твои приказы? Мерзавец. — Этот ты выполнишь, — Чимин почти шипит и крепче впивается пальцами в предплечья Лорда. Он чувствует, как мужчина растягивает губы в улыбке: их мягкость прикасается к его виску. А потом тот отстраняется, выпрямляется, складывает руки за спиной и шагает назад в строго отточенных рыцарских движениях. Свет от лампадки мельтешит между ними, а сверху нависает полная луна. Лес пахнет сыростью и холодом. Юнги сужает темные глаза и опускается на одно колено. Чимин неотрывно следит за ним. Лорд имитирует то, как достает из ножен длинный меч, взмахивает им, кладет на свое бедро, а другую руку прижимает к груди. И только после этого делает короткий поклон. — Для меня честь выполнить данный вами приказ, Ваше Величество, — его слова завершаются игривой ухмылкой, и он поднимается только тогда, когда Король, всеми силами пытаясь скрыть своё очередное поражение, кивает ему. Издалека слышится треск костра, который развели стражники, и их тихие разговоры. А Чимину кажется, что он запомнит этот момент надолго. Он будет ему сниться и преследовать его. Конечно, если он переживет следующий день. — Нам нужно поесть, — бросает Лорд, и весь его настрой сменяется на прежнюю тягучую задумчивость. Он снова возвращается ближе к замершему на месте Чимину и сухо прижимается губами к его виску, а затем гладит его по плечу и подталкивает в сторону разбитого лагеря.

***

В книгах пишут, что люди начинают чаще смотреть на небо, когда чувствуют неизбежное приближение смерти. Гюри с громким фырчанием останавливается на пожухлой траве на небольшой возвышенности. Рядом Хиа дергает крупной мордой. Чонгук на своем коне тоже не заставляет себя долго ждать. Все они собираются в этом месте, и Чимин смотрит на небо. Серое, затянутое плотной дымкой. Рассвет на нем почти не виден, оно просто планомерно светлеет. Это последняя точка перед штурмом, и каждый из присутствующих знает, что их уже заметили. Успеют подготовиться или нет — другой вопрос. Но Гроссмейстер с Герцогом уже точно вступили в первые схватки. Чимин смотрит на острые, торчащие шпили самых высоких башен Дворца и понимает, как долго здесь не был. Как, так или иначе, не может не испытывать болезненную ностальгию. В отдалении видны сваленные в кучу крыши столицы. Аббат должен прибыть с минуты на минуту. Это один из пунктов плана, и, будь это так, они бы уже увидели и самого Кима, и всех людей, которых ему удалось собрать в городе. У него хорошо подвязан язык, он может убеждать и располагать к себе, он был лучшим вариантом для этой задачи, но проходит несколько десятков минут, и он так и не появляется. — Обманул? — спрашивает Чон, спрыгивая с коня и закуривая. — Нет, — мгновенно отвечает Юнги. Выражение его лица до боли хмурое, и он вторит Чонгуку и тоже обхватывает пальцами скрученную сигарету, сидя верхом на коне. Десятки стражников копошатся позади, кажется, не понимая, что происходит. Чимин знает цену предательства. И да, он не силен в том, чтобы с легкостью распознавать обман, но почему-то в этой ситуации, почему-то в отношении Кима ему хочется верить, что тот был честен в своих намерениях. Во-первых, потому что они успели сблизиться, во-вторых — потому что ему доверяет Лорд Мин, а он еще ни разу не ошибался в людях. — Ждем до восхода и выдвигаемся без него, — бросает Юнги. Восход. Король снова поднимает взгляд в небо. Солнца определенно не будет видно, но его слабое свечение, застеленное густыми облаками, появится на горизонте с минуты на минуту. — Армия Гроссмейстера начнет штурм ровно в запланированное время. Несмотря ни на какие обстоятельства, — Чимин закапывается пальцами в густой гриве Гюри, пытаясь скрыть своё тревожное волнение. На их плечах лежит задача пробить главные ворота, чтобы открыть путь остальным группам и, в первую очередь, Королю с Лордами. Чувствуется густое напряжение, которое оседает тяжелым маревом над небольшой возвышенностью. Звуки затихают, ветер совсем успокаивается. Всё идет не по плану с самого начала, и это понимает каждый присутствующий, когда горизонт алеет, а Аббат так и не показывается. Заходить во Дворец без него и его людей — подобно самоубийству. Продолжать ждать — подвергнуть опасности тех, кто уже начал нападение. — Выезжаем, — почти рычит Юнги, и каждая буква этого слова сквозит раздражением. — У нас есть еще несколько минут, — бросает Чимин. — Которые мы потратим на то, чтобы перенаправить Намджуна, — тут же отвечает Лорд. И Король думает, что в этом есть логика, но не знает, как при таком раскладе отец Чонгука справится с войсками Герцога Мина. Нити начинают планомерно запутываться в его голове. Гюри делает несколько шагов вперед, подгоняемый остальными конями, а от шпилей Дворца доносится первый грохот. Штурм начинается. Утренняя дымка оседает у подножия возвышенности. Они спускаются вниз и тонут в ней, прикрываясь словно призрачной завесой. Чонгук подает короткие сигналы, движется впереди, и все устремляются за ним. Чимина окружают Феликс и Лорд Мин. Светлая морда Хиа выбивается вперед, и Юнги то и дело одергивает своего коня. Тишина становится такой всепоглощающей, будто даже животные чувствуют, что слова только мешают. Они движутся на ощупь, видя перед собой от силы пару метров, и Чимин ощущает раздражающую боль в глазах от напряжения. Кажется, что пройди они еще считанные метры и из тумана, как из густой толщи воды, вырастет целое войско со сверкающими кинжалами. И это тоже издержки навалившегося страха вперемешку с напряжением. Это выдумки, которые, конечно, не оправдывают себя. Дымка рассеивается, и вдалеке появляются первые очертания до боли знакомой дороги. С одной стороны — лес, с другой — западные ворота Дворца. Те самые, через которые еще считанные месяцы назад Чимин позволял Юнги выводить себя на прогулку на своем коне. Уноситься к сгущающимся пышным деревьям, а потом возвращаться обратно так же незаметно, как им удалось покинуть дворцовые сады. Это странные параллели. Пугающие и вводящие в ступор. То, как быстро спокойствие сменяется хаосом. Прежде обычные ворота, которые Чимин видел каждый день с самого детства, теперь кажутся массивными, темными, такими, будто никогда не представится возможность их открыть. Куски металла покорежены, шпили криво торчат в разные стороны. Вместо давящей тишины теперь слышны крики и звон металла. Люди Гроссмейстера сделали своё дело: теперь черед Короля и его армии. Той самой, которой почти не осталось. Которая затерялась где-то вместе с Тэхеном. — Они зашли внутрь, — кричит Чонгук, бросая короткий взгляд за спину. — Скачи, Чон, — рычит Юнги. — Так быстро, как только сможешь, — и тот тут же срывается с места, а Лорд Мин оборачивается к Королю: — Мы пойдем вдоль западной стены. Тихо и размеренно. Он должен успеть вернуться. Когда-то Чимин читал, что показателем величины ума считается то, что человек может пойти на уступки в том деле, в котором он плохо разбирается. Отдать власть в руки тех, кто потратил на это долгие годы и пролил литры крови на полях сражений. С годами его детская наивность изжила себя, и он перестал быть глупым ребенком. Теперь он больше не хочет отстаивать свое превосходство там, где в этом нет необходимости. И он поддается. Держится неподалеку от Лорда Мина и покорно идет за ним вдоль западной стены Дворца. Та — высокая, местами покрытая мхом и в затянувшем небо облачном свете кажется еще больше, тяжелее. Кажется, будто она может обрушиться на них в любую секунду.

Хватайте поводья. Хиа знает, что делать. Я тоже. Расслабьтесь, Ваше Величество.

Юнги был обходительным, когда говорил это. Но то было напускное, наигранное. Чимину не верится, что в тот момент, в те темные вечера, когда Лорду приходилось многое скрывать и прятать внутри себя, он был искренним. Он не хочет возвращаться в то время. Он рад, что оно прошло. Неизвестность убивала его, непонимание мучило. И даже страх войны, страх потери и смерти сейчас не кажется таким убийственным, как то, что он испытывал тогда. — Ваше Величество! — голос Феликса разрезает напряженную тишину. Чимин по инерции крепче хватается за поводья. Гюри замирает на месте, дергает крупной мордой и фырчит. И только в этот момент Король выпрыгивает из своих тяжелых мыслей и понимает, что не заметил, как слегка отдалился от колонны — от Лорда Мина и от стражников. Ровно как не заметил и испускающего душу коня, лежащего на боку в глубокой траве и издающего последние хриплые вздохи. Глаза распахиваются, и Чимин резко набирает воздух в легкие. Где-то вдали слышится шипение Лорда, а потом тот стремительно приближается. Белое пятно его лошади размазывается в глазах Короля. Он хочет упасть на землю, хочет спасти бедное животное, хочет не видеть его страданий. — Чимин, — голос Юнги перемешивается с завываниями ветра, который вдруг разгоняется по полю. Лорд хватается за поводья Гюри, мягко натягивает их и заставляет лошадей столкнуться крепкими боками, чтобы оказаться друг к другу как можно ближе. — Он умирает, — выдыхает Король, и какая-то странная пелена застилает его прежде светлый взгляд. Юнги пытается заглянуть ему в глаза, когда Чимин добавляет: — Умирает не своей смертью. В море желтой пожухлой травы, чуть поодаль от коня, Чимин слабо различает такое же полумертвое человеческое тело. Его черная накидка с воронами похожа на темное облако, а бледное лицо на фоне нее кажется чужим, лишним. — Вероятно, он столкнулся с Чонгуком, — Лорд Мин склоняется ближе и говорит это почти на ухо. Быстро, без единой погрешности. — И если они сейчас отпускают душу, значит, у Чона всё прекрасно. Чимин сжимает веки на несколько секунд, делает глубокий вдох, а потом распахивает глаза и находит ими беспокойный взгляд Юнги. — Меня не волнует этот человек, — выдыхает Король. — Но лошадь. Лошадь ни в чем не виновата. Он снова смотрит на умирающего коня. Такая жалость. Его губы плотно сжаты, а плечи дрожат не от страха, а от напряжения, которое слишком долго копилось. Гюри делает небольшой шаг в сторону, будто чувствует растерянность своего хозяина, но Юнги всё еще держит поводья, не позволяя Королю отдалиться. — Послушай меня, — голос Лорда пропитывается плавящимся металлом. — В сражении хороший конь всегда будет защищать своего хозяина. У этого рана на животе, — он кивает в сторону крупного животного, лежащего на боку. — Скорее всего, он встал на дыбы, чтобы повалить Чонгука. Здесь ты должен забыть про свои чувства. Это первая смерть, но сегодня ты увидишь много других. Это то, от чего я не могу тебя спрятать. То, от чего ты сам не захотел прятаться, — в каждом его слове властность перемешивается с тихой заботой, и Чимин медленно поворачивается к нему. Их взгляды сталкиваются, и в глазах Юнги нет снисхождения. Только ровное пламя, которое мало кто осмелится потушить. Оно держит на плаву самого Лорда и поджигает потухший фитиль Короля. — Чимин, — он понижает голос до грудного, проникновенного баса. Короткое мгновение тишины и тяжелого взгляда, а потом: — Ты не один. И Чимин чувствует, как его тело заполняется тем, чего ему так не хватало. Негласным обещанием, мягким теплом. Он не один. Это константа. Но есть кое-что еще — то, что в последние дни ему приходилось прятать за полуразрушенными ставнями своей души. Какие бы испытания он ни проходил, сколько бы книг ни прочитал и с какими бы страхами ни боролся, вплоть до этого самого дня он в первую очередь остается младшим принцем, а уже потом — повзрослевшим Королем. И поэтому он наклоняется ближе, почти касаясь носом щеки Лорда, но останавливается на полпути. — Я не уверен, что выдержу, — тихие слова с отчаянием срываются с его губ. Юнги замирает. Его глаза темнеют, и он судорожно опускает взгляд вниз. Туда, где спутались их поводья. Он освобождает одну руку и накрывает своей ладонью ладонь Короля. Сжимает крепко, а потом тянет выше и прижимает ее к своей груди. Под плотными слоями одежды Чимин чувствует тихие удары его сердца. Он думает, что Юнги не боится войны. Он не боится смерти и не боится этого момента. Он боится только того, что Чимин слишком мягкий для того мира, который ему приходится подчинять. — Пока оно бьется, — его голос хрипит, — я возьму на себя всё, что ты не сможешь выдержать. Это не обещание. Совсем нет. Это тихая клятва. Ресницы Чимина трепещут, когда их взгляды снова пересекаются. Всего на несколько коротких секунд он позволяет себе не быть Королем, не быть тем, кто движет за собой огромное войско. Он позволяет себе быть просто человеком, который любит. Но мгновение прерывает скрежет: у ворот Дворца с грохотом рушится одна из башен. В пыли видны силуэты воинов в бежеватых накидках — армия Лидера протестантов. Юнги выпрямляется, резким движением отпускает руку Чимина и заставляет их лошадей сделать несколько шагов назад. — Не жалей никого, Милость, — бросает он. — Слышишь? Никого. Чимин сбрасывает с себя густую растерянность и улыбается. Устало и чуть горько, но в этом больше нет слабости. Наравне с Намджуном из облака мелкой пыли появляется Лорд Чон. Он отдает неслышимые приказы и плотно натягивает поводья своего коня. Кинжал в его руке покрыт густым слоем крови. — Я хочу похоронить этого коня завтра, если мы выживем, — крупная лошадь больше не двигается, пожухлая трава колет ее бока. Мертвое животное становится знаковым, приобретает важность в истории Короля. И он добавляет с большей уверенностью: — Я хочу выжить. Юнги кивает, его взгляд снова приобретает остроту и сосредоточенность. Он вытаскивает меч из ножен и возвращает поводья Гюри в руки Чимина. — Запомни это чувство. Запомни и храни его, пока мы не дойдем до трона. Король выпрямляется в седле. Поднявшийся ветер уносит остатки густой печали, и всё приходит в движение.

***

Всему суждено претерпевать изменения. С течением времени всё меняет цвет, форму и становится другим. Где-то — в хорошем ключе, где-то — в плохом. Но… Не так быстро. Чимин успевает мельком рассмотреть внутреннюю территорию Дворца, когда они пытаются проскользнуть к главному крыльцу без существенных потерь. Несколько членов привратной стражи всё же попадают под огонь армии Герцога Мина. Всё смешивается в одно грузное облако дыма, и Король пытается сфокусировать всё своё внимание на спине Лорда Мина. Тот скачет впереди и с легкостью отбивает каждое нападение. То, в какую сторону пришлось переместить изначальный план штурма, Чимин понимает сразу же после того, как они попадают в дворцовые сады. Тэхен так и не появляется, а лес за северными воротами оказывается до безумия забит приспешниками Герцога Мина — так, будто они заранее знали о нападении, будто были готовы. Именно поэтому вместо Тэхена и Гроссмейстера на территорию Дворца заходит Намджун со своими протестантами, а отец Чонгука остается снаружи. Глаза режет, Гюри несколько раз сбивается с пути, напуганный громкими звуками. А сердце болезненно пропускает несколько ударов, когда Чимин замечает разрушенные стены своей мастерской: картины, разбросанные по камням, обуглены, а глиняные фигуры плавятся в жаре огня. И в груди тут же разрастается желание — увидеть, как это произошло, понять, кому помешало это здание, кто схлестнулся в схватке в его стенах. — Я покидаю вас! — Феликс равняется с Королем. Чимин поворачивается на его голос и видит непоколебимую решимость в чужом взгляде. Светлые волосы развеваются на ветру, а полы накидки бьют по бокам бурого коня. Чимин гордится им — обычным слугой, который дорос до бесценного камергера. — Береги себя, — Король кивает и бросает взгляд за спину, чтобы выкрикнуть твердое: — Трое стражников за ним! Феликс улыбается. Так чисто и искренне, будто вокруг не умирают люди. Он кивает в знак благодарности и срывается в сторону служебных зданий, вжимая пятки в мускулистые бока своего коня. Чимин позволяет себе всего один короткий взгляд в его сторону, а затем снова догоняет Лордов, скачущих впереди. Они совсем близко. Еще несколько сотен метров, и они окажутся на мелкой гальке подъездной дорожки. На ней когда-то Лорд Мин обрек Феликса на жестокое наказание, а в Чимина поселил ненависть к себе, на деле же заставив бесконечно думать, искать ответы и не находить. На ней же спустя много лет Чимин встретил Лордов, прибывших после новостей о смерти отца и брата. И история циклична. Потому что они снова оказываются здесь — в не лучших обстоятельствах. Навстречу им выходят несколько вражеских рыцарей, а вход во Дворец охраняют крепкие воины. Чимин натягивает удила Гюри и замирает за спинами Лордов. — Неблагодарный сын! — рычит один из рыцарей с темной нашивкой. Его лица почти не видно. Оно наполовину скрыто тенью глубокого капюшона. — Ты умрешь здесь, — хрипит другой. И, кажется, их всеобщая агрессия направлена на Юнги. Чимин не знает, хорошо это или плохо: он только успевает заметить, как одновременно происходит сразу несколько действий. Лорд Мин хватает в руки несколько небольших клинков и со свистом запускает их в лица рыцарям. Лорд Чон спрыгивает со своего коня и срывает с задней части седла крупный мешок, а из-за пышных садовых кустов появляются еще несколько людей в темных накидках. Глупо было думать, что они смогут спокойно войти в здание. Чимин делает глубокий вдох и сдерживает в себе порыв броситься вперед. Всё внутри начинает гудеть — громко, настойчиво, доводя до злостной дрожи. От ярости, тревоги, нестерпимого желания сохранить каждого рыцаря, который сражается на его стороне. Но у него на поясе только клинок. — Стена! — Намджун догоняет их, и его голос разносится громом среди лязга клинков. Несколько членов привратной стражи мгновенно берут Короля в кольцо, выстраивая защиту. Они достают металлические щитки и оголяют длинные кинжалы. А Чимин смотрит только в одну точку — так отчаянно. Юнги в самой гуще боя: два рыцаря, которые бросали угрозы, лежат на грязной земле: один с лезвием в глазу, другой с перерезанным горлом. Остальные накидываются на него как одичалые волки. Но есть что-то неизменное: Лорд Мин никогда не был тем, кого стоит принимать за добычу. Его движения похожи на танец. Точные, как часовой механизм, выверенные годами. — Это ловушка! — рычит Чонгук, разрывая крупный мешок. На землю с глухим стуком вываливаются короткие металлические клинки и десятки плотно смятых смоляных шаров. Несколько стражников мгновенно оказываются рядом и помогают поджечь липкую материю. Шары один за другим летят в сторону кустов и деревьев. Туда, где притаились темные рыцари Герцога Мина. Густой серый дым скрывает их фигуры, лишает их видимости, но из глухого сумрака всё равно вылетают острые клинки и арбалетные стрелы. Орудия с лязгом бьются о щитки стражников, прикрывающих Короля. Одно из них пронзает шею молодого рыцаря справа от Чимина. Тот даже не успевает закричать: просто падает, и алая кровь пачкает темный бок Гюри своими брызгами. Конь брыкается, Чимин крепче натягивает поводья. Едкий ужас захватывает его. — Откройте проход! Разойдитесь! — он срывается на сломленный крик. Он вырывает один из длинных кинжалов из рук стражника и упирается пятками в бока Гюри, заставляя того встать на дыбы и рвануть вперед. Он не боец. Не так ловок и обучен, как Юнги. Не так силен и опытен, как Чонгук. Не так отважен, как Намджун. Но если придется — он умрет здесь. В стенах дворца, где он родился, где впервые влюбился, где впервые ощутил предательство. В глазах Юнги полнейшее смятение, когда он понимает, что делает Король. Он уворачивается от клинков, от стрел, щурится от едкого дыма и отступает в сторону, выкраивая себе несколько секунд передышки. Чимин — на коне, у него есть преимущество. Все остальные топчут ботинками мелкий гравий и пожухлую траву. — Не вздумай геройствовать, — Лорд Мин говорит через зубы, одновременно с этим рассекая живот одному из рыцарей в темных накидках. — Ты нужен мне живым. — Живым, чтобы что? — он тормозит Гюри, из-под подков летят камни, ловко спрыгивает на землю и, наконец, хлестко хлопает ладонью по темному боку, заставляя лошадь сорваться с места. Он верит, что конь не глуп. Верит, что тот убежит далеко и окажется в безопасном месте. Юнги поворачивает голову, отражая удар клинка. Темные пряди спадают на его лицо, взгляд напряжен, но уголки губ в принадлежащем только ему одному стиле приподнимаются. — Чтобы дожить до того дня, когда ничего больше не будет иметь значения, кроме нас, — он уворачивается от удара, толкает Короля в сторону, вонзает кинжал в грудь темного рыцаря и, так и удерживая его там, снова бросает короткий взгляд на Чимина. — Нас, Милость. Без всех этих ублюдков. И этого достаточно. На мгновение — короткое, почти незаметное — бой замирает. А потом снова гремит как гром. — Они знали о нападении, — где-то кричит Лидер протестантов. И Король будто глохнет. Загорается еще несколько смоляных шаров, всё погружается в густое облако дыма, Юнги хватает его за запястье, рывком дергая в сторону. Они знали? Это ловушка? Им не выбраться отсюда? И дикий, сотканный из сотен голосов крик оглушает, возвращая Чимину слух. Из дыма появляется Тэхен. На его лице несколько порезов, но глаза горят так, как никогда прежде. Он неизменно себе одет в лиловое, а его руки заняты крупными кинжалами. — Скучали? — его губы растягиваются в безумной улыбке. — Черт тебя подери, Ким, — рычит Юнги. Со стороны появляется Чонгук. Его лоб покрыт испариной, а темная челка влажная от напряжения. Он срывается к Аббату и, кажется, готовится добить его своим острым клинком. — Ты сломал весь план! — его голос срывается на хрип, и он обходит Кима, обезоруживая нескольких рыцарей Герцога Мина. — Я добавил в него изюминку, Милорд, — Тэхен делает странное подобие реверанса и двигается ближе к Королю. Смоляной дым дает им короткую передышку. — В городе была засада. Они знали о штурме, — он кладет ладонь с холодным клинком на плечо Чимина, смотрит прямо в глаза и выдыхает наигранно отважное: — Немедленно срывайтесь во Дворец! Теперь я прикрою ваши задницы. Всё такой же. Черт возьми, единственный, кто получает от этого удовольствие. А Юнги, всё еще держащий Чимина за запястье, заводит его за свою спину и хватает Аббата за грудки, сжимая в кулаке его лиловую накидку. Тот продолжает улыбаться, будто ему до боли нравится происходящее. — На кону трон, Ким, — Лорд хрипит ему в лицо, сужая глаза. — Ты знаешь, о чем я говорю. В саду сотни воронов. Будь добр, покрепче возьми в руки своё сумасшедшее войско. — Не переживай, Милорд. На ужин будет птица, — он хватается за запястье Юнги и отталкивает его. — Бегите. Проход открыт. Крыльцо свободно. Им не остается ничего другого, кроме как войти внутрь. И они срываются туда втроем. Снова так, будто доказывают цикличность истории. Два сына крупнейших Герцогств и один младший принц.

***

Внутри Дворца стоит мертвая тишина. Коридоры, еще недавно служившие парадными маршрутами для советников, слуг и ценных гостей, теперь выглядят пугающе пустыми. От стен эхом отталкивается звук шагов. Это единственное, что нарушает молчание, и в этой давящей тишине страшно произнести хоть одно слово: кажется, что оно тут же заполнит собой всё громадное пространство Дворца и призовет сотни скрывающихся по углам монстров. Пол под ногами гладкий, начищенный. В нем отражаются мельтешащие свечи, всё еще горящие в канделябрах. Густота серого неба за окном делает коридоры сумрачными, зловещими. Дворец будто затаил дыхание и, как зверь, готовится к прыжку. Лорд Мин идет первым, полы его накидки с шорохом развеваются в стороны, местами порезанные кинжалами рыцарей Герцога Мина. По его левую руку — Король, по правую — Лорд Чон. Кони остались снаружи. Стражники, которые должны о них позаботиться, тоже. И их странная уединенность заставляет тонуть в воспоминаниях. Какое-то время назад, когда Чимин, будучи напуганным принцем, в первые же минуты навалившейся на него паники, не раздумывая, призвал во дворец этих мужчин, он и представить не мог, что когда-то они снова вернутся сюда втроем. Но стены родного дома уже будут чужими. — Почему здесь так тихо? — шепчет Чимин. — Потому что это не бой, — отвечает Юнги, хмуря густые брови. — Это чертова ловушка. Король останавливается у массивной двери в покои своих родителей — когда-то, казалось бы, всесильных правителей этих земель. Теперь же — абсолютно потерянных людей. Один закопан глубоко под землей, другая… Чимин даже не знает, что с ней. Он вспоминает ее осунувшееся лицо в последний раз, когда видел ее. Жива ли она? Жив ли Сонхва? Где он сейчас? Он медлит, касаясь позолоченной ручки, и всего на миг ощущает дрожь под кожей. Это место помнит всё: как он впервые услышал о смерти родных, как бегал по этим коридорам совсем еще глупым мальчишкой, как был слабым, когда его чистую, юношескую любовь отвергли. И это всё остается позади. Он открывает дверь. Внутри стоит затхлый запах, будто помещение не проветривали несколько месяцев к ряду. На полу разбросаны вещи, кровать выглядит помятой, шкафы открыты, любимые книги матери сброшены с полок, а на подоконнике — перчатки. Грубая, плотная кожа с вышитым гербом темного ворона. Герцогство Мин. Чимин находит глазами Юнги, и ему кажется, что тот абсолютно не впечатлен. Его брови нахмурены, взгляд мрачный, он спокойно движется по помещению и останавливается около длинного меча, приложенного рукояткой к краю дубовой столешницы. — Он был здесь недавно, — выдыхает Лорд Мин. И им не приходится искать ответы. Это меч его отца. — Он оставил это для тебя? — Чимин делает несколько шагов ближе и устало вздыхает, осознавая: — Или для меня? Юнги не отвечает. Желание убить кого-то в долгосрочной перспективе не подобно вихрю. Оно расчётливо, оно выжидает своего часа. Чимину сложно это понять. В нем никогда не было кровожадности и тяги к мести. Даже когда он окончательно осознал, кто именно погубил его родных, он не хотел убивать. Он хотел забыть. Но у Герцога, кажется, абсолютно другая политика. Лорды выходят из покоев, а Король остается там еще на несколько мгновений. Он поворачивается к окну и снова вспоминает сгорбленный силуэт матери. Осознавала ли она, к чему ведут ее действия? Она тоже придерживалась какого-то плана? Тоже выверяла и ожидала? Чимин тянет ладони к лицу и с нажимом потирает уставшие глаза. Герцог Мин — харизматичный, помешанный на своей цели безумец. И он жаждет смерти наследника. Он жаждет смерти Чимина. Это всё ловушка. Спектакль. И Чимин срывается с места, догоняя Лордов. Кричит, прося их остановиться. — Нам нужно уходить отсюда! В сад, наружу, — его речь сбивается, он торопится. Расширяет глаза и повышает охрипший голос. — В этом нет смысла. Он расправится с нами за секунды. Здесь. Нам нужно больше рыцарей. Нужно заходить с войском. Он складывает заполошный поток слов в короткие реплики и замирает только тогда, когда две крепкие ладони опускаются на его щеки. Юнги удерживает его с нажимом, заставляя посмотреть себе в глаза и успокоиться. — Чимин, — шипит он, бегая глазами по лицу Короля. — Тихо. Посмотри на меня, — и Чимин смотрит. — Тебе страшно, я знаю. Но у моего отца есть один минус: он до мозга костей помешан на том, чтобы доказывать свою силу в честной схватке. И я обещаю тебе, что из-за своих же глупых устоев он выйдет к нам на равных. А дальше, — он замирает на долю секунды, проводя большими пальцами по мягкой коже Короля. Чимин смотрит только на него. Так отчаянно. — Дальше всё решит наша сила. Грубая, мужская. Та, которой у Чимина никогда не было. Он кладет ладонь на грудь Лорда. Снова чувствует его сердцебиение: этот ровный ритм становится его ориентиром и умиротворением. Он коротко кивает, опуская глаза в пол, прячет все свои страхи в шумном выдохе и отстраняется. — Я не горел желанием наблюдать за этим, — подает голос Чонгук, многозначительно закатывая глаза, и Король слабо улыбается, замечая неуместную ухмылку Лорда Мина. Спуск по служебной лестнице и подъем по главной кажутся бесконечными. С каждым шагом воздух сгущается, становится плотным, как перед самой сильной летней грозой. И когда они выходят в главный вестибюль второго этажа, это ощущение оправдывается. Герцог Мин стоит у массивного балкона с резными перилами. Рядом с ним двое рыцарей в иссиня-черных накидках. Он поворачивается медленно, словно всё происходящее действительно его финальный спектакль. Его главная роль. И его губы растягиваются в улыбке. Чимин кривится от отвращения. — Король, — басит мужчина, и его голос громом падает на плечи всех присутствующих. — Или… мальчишка, случайно нацепивший корону. ­— Герцог, — отвечает Чимин, вскидывая голову. Он уступает в силе, и это неоспоримый факт. Но у него снова, так или иначе, есть слово. И он парирует: — Или… убийца, занявший не свое место. Мужчина распрямляет плечи, склоняет голову с отвратительной снисходительностью — и в этот миг всё рушится. Из глубины вестибюля появляется еще один рыцарь. Он обхватывает кинжал обратной стороной и со всего размаху бьет тяжелой рукоятью по голове Чонгука. Тот падает, как подкошенный, и из раны на виске начинает сочиться кровь. — Нет! — выкрикивает Чимин, бросаясь вперед, но его тут же настигают двое других рыцарей. Он отбивается — ногами, локтями, головой — как может, но его с болезненным ударом прижимают к стене и бьют кулаком в живот, выбивая из легких весь воздух. Его истошно тянет сложиться пополам, но крепкие руки удерживают его, добавляя еще несколько ударов. В глазах на мгновение темнеет, а когда он снова фокусирует взгляд, то видит, как Лорд Мин загоняет длинный меч в ножны на поясе и делает расслабленный шаг навстречу своему отцу. Не оборачивается к Королю. Не обращает внимания на его болезненные хрипы. Не смотрит. Боже. Чимин до боли сжимает веки, прежде чем снова распахнуть их и услышать то, чего он боялся больше всего. И голос Юнги вдруг ровный, отчужденный: — Всё, как ты и хотел, отец. Армия Короля рассредоточена. Основные силы там, где ты подготовил для них хороший прием. Мальчишка больше тебе не нужен. Чимин застывает. Кажется, мир гудит в ушах. — Юнги… — хрипит он. — Что ты… А Юнги поворачивается, но взгляд его не выдает ничего. Его лицо как маска — хладнокровная, неузнаваемая. В нем нет ни капли от человека, с которым Чимин делил последние разговоры, последние прикосновения, которому доверял последние ранимые уголки души. Холод. Нескончаемый. — Прости, — тихо говорит он. И от этих слов у Чимина будто выдергивают землю из-под ног. Он не чувствует боли, когда его бьют снова — по ребрам, по лицу. Он даже не кричит, потому что боль теперь в другом месте: в груди, в голове, которая теряет все свои силы. Всё рушится. Всё теряет смысл. И только Герцог Мин, торжествующе улыбаясь, подходит ближе и приказывает: — Увести их в тронный зал.

***

Чимин помнит свою образную коронацию так, будто она была вчера. Он не дождался официальной церемонии, а теперь и вовсе не верит, что у него есть шанс дожить до нее. Пышные украшения, столы, забитые до отвала, редкие изыски с окраин Королевства, тяжелая корона и вычурный трон — вероятно, ему не суждено увидеть всё это. И к черту. Вместо возможной коронации сейчас ему просто хочется жить. Тронный зал, некогда залитый светом и смехом, служивший для проведения масштабных приемов и балов, теперь кажется потускневшим. Величественные колонны утопают в полумраке. Лишь часть тяжелых канделябров горит тонкими свечами. Мраморный пол отражает их слабый свет, а эхо грузно перемещается от одной стены к другой. Чимина грубо ставят на колени прямо перед троном. Он не сопротивляется — не потому, что смирился и опустил руки, а потому, что ему не хватает сил понять, как игра могла так быстро перевернуться. Его руки крепко связаны веревкой, оставляющей на нежной коже красные следы. На губе — подсохшая кровь, на щеке — ссадина. Ребра болезненно ноют, живот тянет. Он знает, что там останутся синяки, и думает, что для его мертвого тела это не будет иметь никакого значения. Где-то в стороне вороны удерживают бессознательное тело Чонгука. Его грудь едва заметно поднимается, волосы спутаны, кожа лица кажется слишком серой. Герцог Мин проходит мимо Короля и вальяжно опускается на трон с высоко поднятым подбородком. Чимин поднимает на него загнанный взгляд и хочет усмехнуться. Хочет плюнуть прямо ему в лицо и спросить, где же его корона. Та самая — тяжелая, украшенная драгоценными камнями корона, которую, как и большую часть казны, вывезли отсюда вместе с законным Королем. С кровным наследником. Лорд Мин вторит отцу: подходит совсем близко к трону, по пути задевая своей накидкой плечо Чимина. Его руки сложены за спиной, а взгляд безотрывно следит за Герцогом. — Прекрасно, — вязкий голос старшего Мина заполняет собой огромное помещение. — Именно так должен выглядеть конец вашего грязного рода слабаков и глупцов. И, честно сказать, я не ожидал, что ты будешь последним, младший принц… Чимин снова вскидывает на него взгляд. И тот вмиг становится растерянным, непонимающим. Последним? А как же… мать? — …Сколько ты прятался, мальчик, — а Герцог продолжает, глядя на Чимина сверху вниз. — Под юбкой матери. В тени мертвого брата. Под весом не принадлежащей тебе короны. Ты и сам знал, что не рожден править. Ты знал. И показал свою глупость, попытавшись занять трон. Он встает, шаг за шагом спускаясь с возвышения. Тяжелый плащ волочится за ним по ступеням как медленно стекающая густая кровь. Юнги бросает короткий взгляд на Чимина. Всего один. И его лицо искажается в странной эмоции. Неизвестной, непонятной. Дыхание сбивается. — Между тобой и мной есть одно существенное отличие кроме того, что ты каждый раз походишь на напуганную девчонку. Я не доверяю никому. А ты… — он подходит ближе, тянет руку вперед и небрежно обхватывает пальцами подбородок Чимина, заставляя его поднять вверх голову. — Из раза в раз попадаешься на уловки моего сына. Хлесткая пощечина оставляет красный след на щеке Чимина. Он сжимает зубы до боли, чтобы не издать ни единого писка. — Кажется, ты любишь его. И это невероятная жалость. Потому что там, куда я собираюсь тебя отправить, таким, как ты, уготовано место среди грязных грешников. Бог не любит тебя. Герцог замирает, глядя на Короля нечитаемым взглядом. Бог? — Ублюдок, — цедит Чимин. Он перестает верить в его существование. Искорки насмешки вспыхивают в темных зрачках мужчины. Он убирает руки за спину и проходит дальше, приказывая рыцарям развернуть Чимина лицом к залу. Юнги беспрекословно следует за ним, оказываясь по правую руку от своего отца. — Знаешь, кто еще не любил тебя? — он почти усмехается, вскидывая брови. — В бою есть один нерушимый закон: око за око. Возмездие, абсолютно равное нанесенному ущербу. Я не жестокий человек, — он плавно разводит руки, улыбаясь. — Но закон есть закон. Даже она тебя не любила. Чимин догадывается. Медленно, но верно. Щелчок. Двери зала распахиваются, и два рыцаря входят внутрь, неся что-то, покрытое темным пологом. — Нет… — Король почти скулит на выдохе. — И раз уж я следовал закону, то эта смерть на тебе, мальчик. Кровная, а потому еще более порицаемая. Чимин замирает. И когда ткань срывают, зал наполняется запахом цветов и смерти. На носилках — тело Королевы. Его матери. Бледное лицо, застывшее в благородном спокойствии. Следы страданий. Постаревшая кожа. Сложенные на груди руки. — Нет, — хрипит Чимин. — Нет-нет-нет! Он вырывается, но его снова бьют в ребра, заставляя сложиться пополам от ужасной боли. Он кричит — глухо, как раненый зверь. Всё внутри выворачивается, его тошнит. Ему не хватает воздуха, будто всё горло, все легкие забиты страхом. Он не беспокоился о ней. Совсем. Он был уверен, что она жива, что она предала мужа, предала двоих сыновей, но тем самым сохранила себе жизнь. Глаза наливаются кровью. — Ты тварь! — он переходит на истошный крик. — Ты убил ее! Ты!.. Юнги! Прошу, Юнги! Но Юнги не двигается. Его лицо застыло, словно чертова глиняная скульптура. И только ладони, сложенные за спиной, едва заметно сжимаются в кулаки. — Я бы не сделал этого без твоего участия, мальчик, — Герцог снова растягивает губы в безумной улыбке. — Она испустила душу ровно в ту минуту, когда твоя армия начала нападение. Нет! Нет, Чимин не возьмет это на себя. Никогда в жизни. Он не поддастся на эту манипуляцию. И пока двое рыцарей оставляют тело женщины на полу и покидают зал, а Герцог всего на несколько секунд отвлекается на твердый приказ, Чимин замечает: Чонгук. Он пришел в себя. Его глаза слабо приоткрыты, и он едва заметно двигает пальцами. А потом — так же незаметно дергает головой. Он ждет момента. Чимин дрожит. Так болезненно, будто его, как котенка, кинули умирать в ведро с ледяной водой. Слишком много всего. Слишком страшно. Он снова смотрит на Юнги и делает это как никогда вовремя. Тот смотрит на Чонгука. Быстро замечает, что Лорд пришел в себя, но… Абсолютно не подает виду. Не докладывает отцу, не заставляет рыцарей сделать еще один удар.

Доверишься мне еще один раз? Последний.

Это часть его плана? Он играет? Боже… Чимин до боли прикусывает нижнюю губу, и свежая рана снова начинает сочиться кровью. Он бегает глазами по залу, по лицам. Его охраняют только двое. Один уже ослабил хватку, второй повернулся к Герцогу. Те, что удерживали Лорда Чона, вышли, приперев его к стене. Ошибка. Это их ошибка. И в следующее мгновение Чонгук резко срывается к Королю и молниеносно вонзает кинжал, выдернутый из сапога одного из рыцарей, в его же горло. Тот хрипит, кровь брызгами заливает мрамор. Второй рыцарь отвлекается на эту сцену, и Чимин, повинуясь только чистой ярости, налетает на него, выдергивает из резных ножен свой клинок и наносит удар. Так, как когда-то учил его Юнги. Раны? Чимин часто зарабатывал их себе, когда был еще совсем маленьким. Резался, царапался, набивал синяки. Он видел кровь, трогал ее, слизывал с пальцев. Но только теперь — когда она выливается на его руки густым потоком — он ощущает, насколько она горячая. Вязкая. Он чувствует, как его клинок входит в плоть. С каким трудом приходится выдернуть его обратно. Рыцарь хрипит и падает. Мир замирает. Чимин стоит над телом. Дрожащий, с мертвым взглядом. Осознание приходит мгновенно. Он убил человека. Он. Живого. Но разбираться с этим нет времени. Чонгук забирает своё оружие с пояса одного из мертвых воронов. И в тот же миг, когда Герцог с диким рыком оголяет свой меч, Юнги подается вперед. Быстро, свирепо. Он выкручивает оружие из рук отца одним сдавленным, резким движением, а потом разворачивает его спиной к себе и сбивает с ног, грубо подбивая под колени. Чимина шатает. Он пытается сфокусировать взгляд и обнимает своё тело собственными руками. А Юнги ядовито шепчет прямо в ухо отца, мгновенно скидывая с лица прежнюю маску безразличия: — Настало твоё время встать на колени. Широкое лезвие меча касается горла Герцога. Замирает на грани пореза, равносильного смерти. В зале слышно только дыхание — срывающееся, надломленное. Король рассеянно делает слабый шаг назад. Один. Второй. Потом еще несколько. А после падает на мягкое сидение трона, откидываясь на вышитую голубыми тканями спинку. Каждый сантиметр его тела отдает тупой болью. Он смотрит на Юнги. А Юнги смотрит на него. И в этот миг между ними снова появляется что-то живое. — К вашим ногам, Ваше Величество, — Лорд Мин растягивает буквы, заглушая злостное рычание своего отца. Чонгук чутко улавливает хрупкость момента и подходит ближе, помогая удержать грузного мужчину. И теперь слово за его сыном. Теперь игра снова переворачивается. — Я бы заставил тебя забрать все свои слова назад, отец, — его голос холодеет и с лязгом разбивается о стены тронного зала. — Но в этом нет смысла. Потому что каждое из них, так или иначе, является плодом твоего безумия. — Ты неблагодарный щенок! — мужчина хрипит, выплевывая всю свою злость. — Тебя надо было прибить еще в детстве. Еще тогда, когда ты не мог справиться ни с одним слабеньким рыцарем. Ты был недостоин своего титула с самого начала! Чертово отродь… Он не успевает договорить. Юнги давит острым лезвием на его горло, и вниз стекает первая струйка крови. — Заткнись! — рычит Лорд. Чонгук в довесок крепче выворачивает руки Герцога. — Посмотри в глаза тому, ради кого я это сделал. Ты не стоишь ни одного волоса на его голове. Не стоишь даже его мизинца. Я оставлю на твоем лице столько же порезов, сколько твои вороны посмели оставить на его. Юнги тянет свободную руку за спину и оголяет короткий клинок с загнутым лезвием. Его глаза затянуты пеленой ярости. Влажные губы превращаются в безумный оскал. Чимин вытягивается на троне и слабо качает головой. — Не надо, Юнги, — голос едва слышен. Он прочищает горло. — Прекрати. Лорд Мин тут же замирает в шаге от планируемого. Чонгук поджимает губы, не решаясь вмешиваться. — Он… — шипит Юнги. — Черт. Черт! — рука с клинком дрожит, и он резко отводит ее в сторону. — Слабак, — усмехается Герцог. — Даже здесь ты чертов слабак. И Юнги перестает быть похожим на себя. Он резко вонзает клинок в спину отца, грубо прокручивает и оставляет его там, вызывая неутихающую, страшную боль. Чимин прикрывает рот ладонью и на несколько секунд отводит взгляд. — Был бы тут мой отец, он бы пообрубал ему руки, — Чонгук подает голос, привлекая внимание Короля. — Одну за другой. Так что клинок в спину больше похоже на что-то литературное, — он как-то криво усмехается, но довольно быстро возвращает голосу прежнюю строгость. — Скоро сюда войдет армия. Нужно решить, что с ним делать. Глаза Герцога полуприкрыты. Он дышит тяжело, но не издает ни единого стона боли. До самого конца играет в доблестного воина. А Чимин знает, что делать, просто ему нужен еще один небольшой толчок. — Милость, — выдыхает Юнги, и его голос становится до боли мягким. — Ты знаешь, что делать. Только скажи, — его взгляд превращается в раскаленную лаву, обуздать которую может только один человек. — Прикажи. Чимин чувствует, как в грудь вонзается жаркая стрела. Он прикрывает глаза и молчит. Молчит слишком долго для того, чтобы до зала начал доноситься грохот сражения. Трон под ним кажется ледяным. Тело — не своим. Он кладет руки на подлокотники, обитые голубыми камнями, и сжимает их до побелевших костяшек. Перед глазами всё плывет, но он ясно видит: кровь, шрамы, глаза матери, лицо мужчины, который отдал всё, что у него было, ради него, — лицо Юнги. Он снова хочет прикоснуться к нему, хочет огладить пальцами острые черты, хочет поймать на себе темный, чувственный взгляд. И вдруг понимает, что теперь и сам готов на всё ради него. А собственный голос где-то внутри в самой глубине противоречит. Ты ведь хотел быть другим. Хотел. Он хотел быть тем, кто дарит жизнь, а не отбирает ее. Хотел был справедливым. Искоренить жестокость. Хотел быть тем, кто прощает, потому что знает цену ярости. Потому что вплоть до сегодняшнего дня верил: можно остаться чистым в своих поступках. Но его мир — другой. Его мир не слушает милосердных. Он называет их слабыми. Жалкими. Его мир признает только грубую силу, и лишь она здесь ведет за собой. Его мать умерла, потому что ее младший сын верил, что есть границы жестокости. Верил, что может быть лучше. Его народ страдал, потому что он искал путь, на котором не придется пачкать руки в крови. Он опускает взгляд на свои пальцы и видит темные, подсохшие разводы, а светлая накидка усыпана каплями вражеской крови. Чонгук смотрит исподлобья, не сводя глаз с Короля. Юнги крепко сжимает рукоять меча, ожидая приказа. Чимин выпрямляется на троне. Смотрит вниз на Герцога Мина. На своего врага. На убийцу. На причину всего, что ему пришлось пережить. И в чужих глазах он не видит ни капли раскаяния. — Я бы хотел, — он начинает тихо. — Хотел бы, чтобы всё было иначе, — он встает. Медленно подходит ближе. — Хотел бы, чтобы ты пал не от меча, а от ужасающей боли своих сожалений. Чтобы ты увидел, как рушится всё, что ты построил. Чтобы понял, что ты проиграл, — он замирает. Тонкая нить тишины запутывается между ними. А затем Чимин с тяжестью выдыхает: — Но это бессмысленно. Герцог усмехается. У Чимина жжет в груди. — Милость, — Лорд Мин сужает глаза, и в них плещется желание дернуться вперед, обнять, забрать на себя тяжесть выбора. Чимин делает вдох. Медленный, глубокий. Потом — выдох. И всё, что было до этого момента, перестает иметь значение. — Казнить. Одно слово. Без ненависти. Без злобы. Без наслаждения. Чонгук даже не моргает, словно знал. А Юнги смотрит на Чимина, и его глаза затапливает густое, тягучее восхищение. Он кивает, выдергивает клинок из спины Герцога, наваливается на него сзади, готовит меч к единственному движению. Но потом, будто резко меняя план, склоняется ближе к отцу и рычит прямо в ухо: — Молись. Молись так долго, как только сможешь. Тебя ждут адские муки. И меч срывается с места, распарывая горло мужчины. Мгновение — и тело Герцога с глухим ударом рушится на мраморный пол. А из-под него тут же расползается лужа густой крови. — И вновь… к вашим ногам, — хрипит Юнги. Меч с громким звоном падает из его рук. Он склоняет голову, и темные пряди волос опадают вниз, скрывая лицо. Приказ Короля выполнен. И Чимин вдруг сходит с ума от желания сбежать из тронного зала. Под его сводами затихает эхо, блуждающее после падения грузного тела Герцога Мина. Шум не уходит: он будто уползает в стены, а тело матери кажется таким маленьким и несчастным, что Король не может этого вынести. — Око за око, — он выплевывает с отвращением. И тут добавляется гул. Сначала сверху, затем сбоку. Он становится всё громче и громче. — Они идут, — выдыхает Чонгук, срывая с поясов убитых рыцарей короткие кинжалы. — Надо сообщить всем, что Герцог пал. — Так займись этим, — бросает Чимин, порываясь как можно скорее покинуть зал. Он старается не замечать, как Юнги теряет драгоценные секунды на то, чтобы наградить падшее тело своего отца тяжелым, темным взглядом. И Чимин не думает, что он грустит или сожалеет. Чимин думает, что Юнги, каким бы сильным он ни был, шокирован. И это пугает, потому что именно сейчас Лорд нужен ему. Нужен всем. А хаос, оправдывая свою основную характеристику, захлестывает тронный зал в одно мгновение. Шум становится оглушительным. Десятки рыцарей заходят внутрь со всех сторон. Вороны спешат к своему лидеру, заставляя Юнги уйти в сторону. Привратная стража кидается к Королю. Люди заполняют проходы. Коридоры, боковые залы — всё затапливается черным. Чимин срывается к стене. Чимин моргает несколько раз. Юнги оказывается рядом и хватает его за руку. Юнги тянет к себе, пытаясь удержать. Но всё это перестает иметь смысл. Кто-то из темных воронов вбивает клинок между ними, а потом и сам всем своим телом заслоняет обзор. Чимин пытается увидеть Юнги, но, кажется, того затягивают в очередную схватку. Он хочет рвануть вперед. Хочет почувствовать прикосновение любимых пальцев, хочет найти в этом привычное спокойствие. Но не в этот раз. Его резко отталкивают в сторону — и он теряется.

***

Что бы ни случилось, кто бы тебя ни позвал и кто бы ни попросил следовать за ним, всегда оставайся рядом со мной, хорошо? Всегда, Чимин, понимаешь?

Чимин понимал и понимает. Он был бы счастлив следовать этой просьбе — беспрекословно, послушно. Но есть вещи сильнее него. Сильнее Юнги и всех остальных членов Тайного Совета. Он медленно движется по тусклым коридорам в полном одиночестве и думает, что это очередное испытание, которые его жизнь очень любит ему подкидывать. Он успел выскользнуть в пустые коридоры, когда вороны сбросили у выходов из тронного зала дымовые завесы. Он рванул с места, как нашкодивший котенок, и, будучи не увешанным тонной оружия и снаряжений, легко прошмыгнул в служебные проходы. И оказалось, что до них еще никто не успел добраться. Многолетняя дружба с Феликсом возымела еще большую ценность. Чимин знает эти запутанные лабиринты как свои пять пальцев, и бесцельное блуждание быстро превращается в четко выверенный маршрут. Ему нужны лестницы — узкие переходы в подземные коридоры слуг. И он минует выходы в кухню и сад, дворцовые вестибюли и приемные кабинеты. Он всем своим нутром чует, что ему нужно вниз. И он стремится туда. Гул наверху отдаляется. На плечи медленно ложится звенящая тишина. Он замедляется, делая первые шаги по узкой лестнице. Слышит свое дыхание и плеск капель по камню, держится ладонями за влажные стены. А как только делает первый шаг в просторное помещение, сразу же замечает движение. Тень. Она мелькает быстро, и он бросается к стене, вжимаясь в ее прохладу всем своим телом. Но… — Чимин? — силуэт выныривает из темноты. Боже. — Феликс! — Король срывается с места, чувствуя жаркое облегчение. Друг подходит ближе, оглядывает Чимина так остервенело, будто не верит, что видит его живым. Его светлое лицо испачкано сажей, а на виске проступают яркие капли крови. Но его глаза, как и всегда, непоколебимо чисты, ясны. — Слава небесам… Я думал, что Герцог добрался до тебя. Он знал о штурме, весь Дворец знал, — он резко хватает Чимина за запястье и заглядывает в глаза. — Пойдем за мной. Есть кто-то, кого ты должен увидеть. Король даже не успевает сказать Феликсу, что Герцог Мин мертв, когда тот резко дергает его вглубь служебных коридоров, но не туда, где всё пространство занимают небольшие комнатушки прислуги, а в сторону темных блоков со старыми камерами. — Кто там? — бросает Чимин, продолжая двигаться за другом. — Сонхва. Он жив. Но едва. Он был в этих камерах слишком долго. Герцог не казнил его. Чимин хмурит брови, чувствует, как сбивается дыхание, а волнение снова накрывает с головой. Он вспоминает острые черты лица Сонхва, вспоминает, как тот мог приструнить одним только взглядом. Вспоминает, что тот всегда — всю свою жизнь, каждую ее минуту и секунду — был верен Королю. И думает, как незаслуженно страдал этот сильный человек. Дворцовые камеры отличаются от тех, к которым Чимин привык в усадьбе. Он видел их еще маленьким ребенком, но не помнит почти ничего. Тогда отец держал его за руку, а местами даже поднимал с земли и прижимал к себе. Зачем он показывал их ему в детстве? Для чего? Чимин не знает до сих пор. Но тогда ему было страшно, а потому он старался забыть. Сейчас ему тоже страшно. И вместо крепкой, большой ладони отца его пальцы сжимают такие же нежные и небольшие пальцы Феликса. Количество. Размер. Вес. Кажется, всё это заставляет Чимина распахнуть рот от удивления. Камеры низкие, но широкие, с арками, покрытыми плесенью. На стенах вместо канделябров тлеют странной формы факелы. И только одна-единственная дверь распахнута. А внутри… человек? Или что-то, лишь отдаленно похожее на него. Сонхва сидит, опершись спиной о каменную стену. Его волосы полностью отливают серой сединой, кожа желтоватая, взгляд мутный. Но он еще не потерял остатки рассудка, потому что узнаёт их довольно быстро. Его губы дрожат, прежде чем он выдыхает хриплое: — Младший принц… И Чимину кажется, что он возвращается в детство. Но это детство омрачается происходящим. В него примешивается гулкий грохот боя с верхних этажей Дворца, капли сырости, тяжело разбивающиеся о холодные камни, хриплое дыхание Советника и волнительные шорохи Феликса. Сонхва пытается сказать что-то еще, но не находит сил. В нос забивается отвратительный запах затхлости и плесени. — Тише, — выдыхает Король, падая на колени. — Мы вытащим тебя. Герцог мертв. Глаза мужчины расширяются, но в темноте камеры сложно понять, есть ли в них хоть толика радости. Чимин прикасается к его исхудавшему телу: сначала кладет ладонь на острое плечо, потом ведет ниже по руке и, наконец, добирается до пальцев. Они всегда были длинными, аристократичными, украшенными дорогими кольцами. Они крепко держали перо и строго выводили каждую букву на пергаменте. Сейчас же они совсем ослабли. — Ты справился, — Феликс, кажется, реагирует на новость о Герцоге куда ярче. Он присаживается рядом и помогает поднять Советника с земли. — Какое счастье. — Со мной были Лорды, — бросает Король. — Я справился вместе с ними. Мы справились. Но он не чувствует спокойствия. Не чувствует радости и счастья. Только не отпускающий сердце страх. Лидер воронов мертв, но острые клювы его верных птиц всё еще борются за свою правду. — Давай отведем его к моей матери, — предлагает друг, и Чимин коротко кивает. Сонхва едва держится, когда они поднимают его на ноги. Всё его тело то и дело пробивает дрожью. Но он стоит. И этого становится достаточно, чтобы сдвинуться с места. Они идут обратно к лестнице. Осторожно. Медленно. Чимин крепко сжимает в ладони свой клинок. Впереди уже виднеется каменная арка выхода из тюремных коридоров. Они почти доходят до нужного поворота, прежде чем звук железа, царапающего камень, оглушает. С лестницы выбегает рыцарь. Один. Но за его спиной слышен шум второго. Он в темном, иссиня-черном плаще с нашивкой. И бежать некуда. Они сталкиваются почти лицом к лицу. И так же лицом к лицу замирают. И что-то вспыхивает в груди Короля. Что-то заставляет его среагировать достаточно быстро, чтобы передать вес Советника в руки Феликса и схватить с ближайшей стены один из факелов. — Фальшивый Король, — хмыкает рыцарь. Его голос разносится эхом, и Чимин жалеет, что не успел первым взять слово. — Ценный слуга и не менее ценный призрак из прошлого. Какая добыча. Времени на то, чтобы всецело оценить обстановку, нет, и всё, что успевает понять Король: особенная конструкция лестниц, задуманная его отцом, всё еще работает. На них не разойтись вдвоем, а потому второй рыцарь всё еще спускается. Длинный меч врага свистит, когда тот замахивается, но, кажется, не для удара, а просто для того, чтобы показать свою силу. Он думает, что Король слаб. Думает, что от страха тот сам опустится на колени. Как жаль. Жаль, что он не знает, кто был учителем Короля. — Зря ты так, рыцарь, — шипит Чимин и, пользуясь чужим замешательством, налетает на врага так резко, что тот не успевает снова поднять тяжелый меч. Короткий голубой клинок врезается прямо в чужое горло и удачно задевает артерию. Кровь тут же выстреливает густым потоком. Рука Короля дрожит. Всё его тело дрожит. Но он доводит дело до конца, глубже вгоняя перепачканное остриё. Он не хочет этого. Бог знает, как сильно он не хочет, и он чувствует, как его глаза увлажняются, как он не может остановить поток слез, вдруг хлынувший из них. Рыцарь издает ужасные звуки, захлебывается кровью, не может дышать и падает на землю спустя считанные мгновения. Это ужасно. Это страшно до болезненных рвотных позывов, и Чимин делает несколько шагов назад, сгибаясь пополам. А Феликс, испуганный не меньше, выкрикивает что-то о втором рыцаре. Он отводит Сонхва в сторону, старается укрыть его за своей хрупкой спиной. Дает ему опору в виде стены, заслоняет собой. — Я не могу, — скулит Чимин, пытаясь унять дрожь. — Я больше не смогу. Он сам не понимает, о чем именно говорит. От чего отказывается. И когда второй рыцарь показывается у подножия лестницы, воинственно обнажая меч, понимание вдруг накрывает его с головой: он больше не сможет убить. Никогда. Больше не справится с этим. Он впервые готов умереть. И, полностью осознавая свое поражение, он мечтает обладать бесконечными магическими силами, чтобы переместиться в другое место. Чтобы прямо сейчас оказаться в руках Лорда Мина. Рядом с ним, под его защитой. Хочет истошно закричать о том, что не справляется. Хочет услышать тот самый низкий шепот о том, что справляться больше не надо, что всё сделают за него, что Юнги отдаст всего себя — за него. Клинок со звоном падает на темные камни. — Чимин! — голос Феликса сначала почти не слышен. Чимин будто блокирует все эти звуки, будто хочет воспроизвести в голове только голос Лорда, не желая слышать ничего другого перед смертью. Но потом добавляются прикосновения. Чужие руки хватают его за плечи, трясут. Переходят на щеки, заставляют вскинуть голову. Бегло смахивают соленые потоки с его лица. — Чимин, милый… Посмотри на меня, — Феликс почти молит. — Это закончилось. Закончилось? А когда началось? В самом детстве или со смертью отца и брата? Взгляд замыливается. Он тратит последние силы, чтобы рассмотреть хоть что-то. Второй рыцарь лежит на полу лицом вниз. Под ним растекается бордовая лужа, а за ним — Лидер протестантов, выдергивающий свой меч из горячей плоти. Намджун. Чимин тянет руки к лицу и с болью трет глаза. Он не рад его видеть. Он до дикой боли под ребрами хочет увидеть Юнги.

***

Ноги кажутся ватными. Такими тяжелыми, что каждый шаг отзывается тонной потраченных на него сил. Чимин идет за Намджуном и Феликсом. Не знает куда, не понимает зачем. Ему хочется замереть на месте, осесть на пол и так и остаться тут, пока боль не угаснет, а чьи-то руки не заберут его. Длинные дворцовые коридоры сменяют собой подземелья. Из высоких окон пробивается серый свет. Небо всё еще затянуто тучами, и это давит. Бесконечно давит на виски, вызывая тянущую боль. Ребра ноют, желудок выворачивается, под глазами чувствуются тяжелые мешки. Шум остается позади. Лязг мечей затихает, ярость угасает. И во Дворце воцаряется тишина, будто утро тягостно выжидает, что будет дальше. Они выходят наверх, а за спиной темнеется полумрак подвалов, в котором остался Сонхва, уложенный на мягкие одеяла в комнате матери Феликса. Чимин вспоминает, как та держала руку Советника, словно могла таким простым способом забрать все его страдания. Вспоминает, как пообещал вернуться и помочь. Но не помнит, где нашел на это силы. Теперь же, ступая в коридоры, он ощущает, как боль в теле становится плотнее, будто кости налились свинцом. Он не хочет видеть всего, но всё равно замечает стены, покрытые пятнами крови. Замечает тела. Их много. Они сменяются: от темных вороньих накидок до светлых королевских одежд. И он не смотрит на лица. Не позволяет себе делать этого, потому что знает: стоит взглянуть — и он ляжет рядом. И больше не встанет. Король. Это ли теперь его титул? Намджун замедляется и, поравнявшись с ним, берет за локоть. В этом нет прежней мягкой заботы. Плечо Лидера протестантов ранено, и он, кажется, делает это не ради того, чтобы помочь, а просто потому, что хочет сказать: он понимает. Понимает всю тяжесть происходящего. Произошедшего. — Чонгук ушел, — говорит он тихо, и голос его звучит странно глухо. — Сразу после того, как мы взяли северный вестибюль. Его отец застрял ближе к лесу. Он ушел к нему, чтобы помочь. Чимин безразлично кивает. — А Юнги? — вопрос срывается с губ с какой-то странной мольбой. — Ушел к Тэхену. Освобождают дворцовые сады. Там остались рыцари. И… тела. Тела. Так глупо, как легко это звучит. Всего часами ранее это были люди, а теперь это просто тела. Как животные, которых отправляют на убой. Умерщвляют, срезают шкуру, разделывают на мясо, а потом в ажурной тарелке подают на обед перед Королем. Чимина тошнит. В какой-то момент он останавливается. Видит, как Феликс оборачивается. Как подходит ближе. Как почти невидимым движением касается пальцев Намджуна. А тот отвечает тем же. Ни слов, ни взглядов. Только невесомые прикосновения. Чимин знает, что это такое. У него это тоже было. И их особенная связь теперь очевидна. Вот почему Намджун отступил? Вот почему у Феликса горели глаза? — Вы идите, — выдыхает Король, оглядывая близких ему людей. Близких и, кажется, влюбленных друг в друга. — Идите дальше. У меня есть одно дело. Феликс хочет возразить, дергается вперед, порывается схватить его за руку, но Намджун ловит его. — Дай ему уйти, — в голосе мелькает строгость, перемешанная с сожалением. Странно, как он сочетает в себе столь много. Чимин вспоминает, каким мягким он был в своем доме, со своей матерью. Этот образ не вяжется с тем, что он видит сейчас, но… Он просто кивает им обоим и уходит. Он плутает по коридорам. Старым, еще не отмытым от следов боя. Иногда видит оружие на полу — иногда старается не замечать погибших воинов. А потом всё меняется. Людей больше нет. Ни живых, ни мертвых. Он внимательно осматривает коридор, в который попал, и понимает: сюда сражение не добралось. Все четыре громадные столовые остались нетронутыми. Четыре сезона. Это было желанием его матери. Ей, в целом, нравилось украшать Дворец. Добавлять в него свою узнаваемую изюминку. Она любила дорогие украшения, изящные балы и похвалу. Сейчас она не любит ничего. Сейчас ее хрупкое тело всё еще лежит в тронном зале, и Чимин думает, что никогда в жизни больше не сможет туда зайти. Он всегда будет видеть Герцога на коленях, Лордов в полной готовности убивать и болезненные морщины на мертвом лице Королевы. Он идет в весеннюю столовую. Она всегда нравилась ему больше других. Такая светлая, украшенная цветами, с огромными окнами, пропускающими дневной свет. С постоянным запахом свежести, жизни, беззаботности. Он делает первые шаги внутрь, и взгляд непроизвольно мечется от одного окна к другому. Закончилось ли сражение? Как оно заканчивается? Кто-то должен сделать официальное заявление? Должен ли это быть он? Под ребрами снова колет настырная боль. Он замирает, обхватывая живот ладонями. — Черт… — шипит, добираясь до ближайшего стула у длинного стола, и цепляется пальцами за его тяжелую дубовую спинку, будто пытается перенести на него хотя бы часть собственного веса. А потом поднимает глаза и почти пугается. Стол накрыт. Всего на одну персону, но сервировка полноценная: дорогая посуда, пышные булки, мед, сыр, тонкие куски бекона. Кувшин с водой. И бутыль вина: неоткупоренная, с застывшими каплями у горлышка. Герцог Мин планировал завтрак? Чимин усмехается. Как-то криво и с не выброшенной до конца злостью. Он не хочет есть, желудок всё еще сводит спазмами, но он делает слабые шаги к головной части стола и берет в руку бутыль с вином. Необъяснимая жалость к самому себе затапливает его. Он возвращается к старым и совсем не нужным мыслям. Заслуживал ли он всё это? Был ли он хоть когда-нибудь готов к этому? Он сжимает в руке тяжелую бутыль, оборачиваясь лицом к залу. Осматривает каждый сантиметр этой столовой и вспоминает, как когда-то резво бегал по ней, стараясь пожелать доброго утра каждому слуге. Глупость этой столовой заключалась в том, что чаще всего в ней даже не ели. Чаще всего мать просила слуг накрывать стол на улице, неподалеку от высоких окон. Там они встречали первое весеннее солнце. Там Чимин впервые встретил Юнги. — Боже… — он снова выдыхает тихое напоминание о том, сколько эмоций топят его в своей пучине, и идет к выходу на улицу. Холодный воздух тут же бьет по щекам. Он пахнет металлом и порохом. Зима близко. Так чертовски близко, что он замечает, как небо начинает сбрасывать первые ледяные нити снега. Они ложатся на пожухлую траву, а он шаг за шагом доходит ровно до того места, где когда-то слуги раскидывали длинный стол. Бутыль с вином тяжелеет в руке. Он чувствует себя таким слабым и таким маленьким во всём этом, что срывает пробку в одно мгновение, а во второе — делает несколько крупных глотков. Горло обжигает. По голове бьет принятием. Еще глоток. И еще. Снежные хлопья летят с неба как безумные. Он смотрит наверх, и холод колет глаза. А потом колет соленая влага. — Вот ты где… — руки ложатся на талию так правильно. — Милый мой. Так чертовски верно, как будто всё в этом мире должно было вести к этой точке. Он крепко зажмуривает глаза и падает назад в чужие объятия. Чувствует жар груди за спиной, узнает каждое прикосновение. Юнги прижимает его крепко, обнимает остервенело, утыкается носом в холодные острые ключицы, будто тоже прячется. Чимин чувствует его запах, его губы на своей коже, его присутствие, и бутыль выпадает из его руки, расползаясь красным пятном по белому снегу. Они стоят так несколько долгих минут, а потом Чимин снова вспоминает про цикличность. Про то, как всё ходит по кругу. — Ты был пугающим, — он переходит на шепот и поворачивает голову, задевая носом темные волосы Лорда. — Я не хотел напугать тебя, — Юнги опаляет шею Короля горячим дыханием, а его пальцы вжимаются в талию, тянут еще ближе, будто боятся потерять. — Но отец… Он это заслужил. Чимин говорит о другом. — Ты был пугающим еще тогда. На том приеме, — он не сдерживает слабую улыбку. — Смотрел на нас, как будто мы все ниже тебя. Юнги усмехается. Коротко и глухо. Теперь он понимает, о чем речь. — Тогда я из кожи вон лез, чтобы угодить желаниям отца. Чтобы оправдать его ожидания. Чимин всегда считал, что у него было трудное детство. Что ему постоянно приходилось сталкиваться с тяжелыми непробиваемыми стенами. Но он никогда не пытался быть подходящим — он, наоборот, сопротивлялся. Он делал всё наперекор. Пытался быть услышанным, обратить на себя внимание. Теперь он понимает, насколько разными были их истории. Юнги молчал. Юнги подчинялся.

Я был бы счастлив быть на твоем месте.

Так легко брошенные когда-то слова теперь обретают другой смысл. Лорд хотел оказаться на его месте, когда сам Чимин ни за что бы не пожелал пройти тот путь, который прошел Юнги. Он прижимается холодными губами к виску мужчины. Раны расползаются мелким жжением. Голова слабо кружится, а во рту стоит вкус кислого вина. — Теперь он мертв, — шепчет Чимин, стараясь еще глубже залезть в чужие объятия. — И это благословение, — Лорд слабо отстраняется, а потом разворачивает Короля в своих руках, заставляя оказаться лицом к лицу. — Мне жаль твою мать. Но это был ее собственный выбор. Пальцы Лорда скользят по его подбородку, мягко оглаживая, пока его глаза, смягчаясь, бегают по чужому лицу. Это вызывает невесомый трепет. Отключает все звуки вокруг, всё лишнее. — Ты знаешь, как давно она… — слова давят, Чимин опускает взгляд. — С твоим отцом? — Долго, милый, — Юнги поджимает губы. — Очень долго. Он никогда не узнает, зачем она это делала. Никогда не сможет спросить. Никогда не закричит ей в лицо о том, что она предала всю свою семью. И он прикрывает глаза, сдерживая в себе этот настырный поток злости. Он непривычный, не поддающийся контролю, но Юнги касается его щек, тянет к себе, прижимается губами ко лбу, потом оставляет нежные поцелуи по всему лицу, и злость медленно уходит. — Милость, — голос Лорда впервые дрожит. — Больше нет ничего, что могло бы помешать мне… — он замирает, а потом оставляет короткий поцелуй на губах Короля. — Нам. Чимин судорожно выдыхает: — Я убил дважды, — и он чувствует короткий испуг, когда произносит это вслух. Будто его могут осудить. Будто Юнги хоть когда-то был действительно на это способен. — Ты умница, — усмехается Лорд, возвращая свою привычную циничную ухмылку, и неправильное тепло растекается по телу Короля. Снег делает их волосы влажными. Их одежда намокает, а разводы бордового вина подмерзают на земле. Чимин чувствует, как его сбивает с ног. Сносит потоком любви, которая никогда не была запретной, ненужной. Которая была единственной правильной вещью, которую он делал в своей жизни. Глаза зудят от нового потока соленой влаги. Он хватается пальцами за плечи Лорда и верит, что теперь всё будет по-другому.