Застрять в Песке

– …Они нам налоги повышают, а река в прошлом году как из берегов вышла, так обратно и не зашла. Пятьдесят два дома! Возвратили что-то? Шиш! Ни компенсации, ни выплат, ни дома, ни извинений даже. А всё их технологии. Сын мой там возится с двадцати… А раньше была работа – выйдешь в поле, вдохнёшь свободы, возмёшь мотыгу и честным трудом всё заработаешь. А сейчас что? Одни жулики, воры и обманщики. Бросить бы ему всё да нормальным делом заняться. А какой хороший парень был, – мужик договаривает, допивает стопку настойки и вытирает усы, будто на них что-то попало. Ничего туда не попадало – Сакура уже несколько раз успевает убедиться. Из бара они выходят без десяти минут три. Уже душновато. Тошновато – тоже: долгий полёт, отнюдь не мягкое приземление, горячая земля и ни одной души в округе. Они толком и не знали, где очутились, вышли на пригорок, увидели парочку домов, и, как потом оказалось, набрели на городок возле гидроэлектростанции. На водохранилище посмотрим, спросила она у него. Посмотрим-посмотрим, пообещал ей Какаши, но почему-то свернул в бар, где нашёл этого мужика и слушал его бредни почти четыре часа. – И что, он типа местного революционера? – спрашивает Сакура у него, пока Какаши затягивается сигаретой и вытирает мокрый от пота лоб. – Вообще-то, небезызвестный литератор. – Уж прям литератор? – Сначала строчил никудышные стишки, потом переключился на короткие притчи, а после нашёл своё – аграрную литературу. Что-то про обездоленных крестьян, которые борются то с властью, то с природой. – И между делом трахаются на сеновале? Какаши поворачивает к ней голову и смотрит – ты, что ли, серьёзно? – Ну что? Ты же только порно читаешь. – Я это никак комментировать не собираюсь, – говорит он, поднимается со скамейки и скидывает бычок в мусорное ведро. Она вспоминает про водохранилище, Какаши предлагает взять мороженое, от такого Сакура никогда не откажется. Мороженое выходит неважным – водянистый пломбир в стакане непойми из чего. Какаши от своего отказывается тут же, Сакура терпит до последнего. Разговаривать не хочется, она распутывает наушники, включает музыку и молча шагает за ним. Они пытались сбежать от жары, а очутились в местечке где похуже. Сакура всегда думала, что речки здесь маленькие и горные, места, где им ютиться в такой сжатой стране совсем нет – здесь просторы со страной Огня не сравнятся, но река нашла, где расшириться, а люди нашли, где построить такую громадину, она даже издалека может разглядеть её, выглядывающей между холмов речной долины. Они выходят к набережной, смотрят на неказистый монумент, переводят друг на друга недоумённые взгляды и шагают дальше. Они спускаются по наклонным улицам, возле моста через реку попадается рыбный рынок. Это она обычно их тормозит, останавливается возле каждого прилавка, рассматривает побрякушки, иногда просит себе что-то купить, зная, что назавтра у неё ничего уже не будет, Какаши всегда соглашается. Но тут почему-то задерживается Какаши и начинает расспрашивать продавцов о местной рыбе, о размерах, о наживке, о местах, даже об экскурсиях и рыбалке для туристов. – Хотела когда-нибудь поплавать с акулами? – спрашивает он её, когда возвращается. – Здесь не водятся акулы, – говорит она с сомнением. – Здесь – нет, а вот на побережье… – Мы не поедем плавать с акулами. – Завтра? Давай завтра. – Какаши её, кажется, совсем не слышит. Сакура уже не знает, как возражать. Иногда она думает, что он сошёл с ума. Так помешался на попытке сделать вид, что ничего между ними не происходит, что готов на любое безобразие. Теперь он и мысль, и движение, и пинок под зад. Сакура – так, предмет на фоне, пластиковый фрукт в артхаусной картине, который туда поместил какой-то сумасшедший. Три недели, две из которых она встречает его на завтраке и выслушивает, что на этот раз он придумал. Теперь Какаши не ленится – тащит её в другие страны, поит пивом с утра пораньше, и бесконечно долго с ней гуляет, пока ноги отказывать не начинают. А когда Сакуре надоедает и она не выходит из номера и нигде не показывается, Какаши приходит к ней сам или начинает названивать на мобильный. Тогда она думает, что он окончательно спятил, и умирает в догадках: это он так пытается сохранить прежние отношения или привязать её к себе теснее? Спасение она нашла только одно – на свадьбе. На свадьбе Какаши к ней не подходит. Но эту уловку она использовала один раз и быстро передумала – сил на неё спустя три с половиной месяца не осталось никаких. – Привёл бы сюда свою девушку, чтобы сделать ей предложение? – спрашивает она, когда они доходят до места. Какаши хмуро поворачивается, в глазах у него наигранное раздражение. Шутить ей сейчас тоже не очень хочется – спина вся мокрая от жары, руки печёт и ноги в кроссовках спасибо не говорят, даже уши немного заложило от горной тропы – но удержаться она не может. – Нет, – говорит он, поморщив нос. – Думаю, под алтарь я бы пошёл только из-за нежелательной беременности. И то только в том случае, если бы беременность эта случилась во время моего срока. Но шансы минимальны. – Расчётливый гад, – цокает она. – А если бы случилась не во время срока, то что? Бросил бедную девушку со своим отпрыском? Он тупо кивает головой в одно движение, раздражение сменяется недоумением, какие мол глупости она говорит. – Я с тобой больше не разговариваю. Она отходит, не по-настоящему, конечно, – от него никуда не денешься. Он присаживается к ней рядом на стоптанную траву под тень дерева, поднимает с земли отломившуюся сухую ветку и заманивает на неё мелкого коричневого муравья. – Ты никогда не спрашивала, – говорит он. – Что? Он играется с муравьём, с хрустом поворачивает ветку по направлению его мелкого, быстрого бега. – Вдруг я по мальчикам? Представляешь, как бы тебе повезло? – Я не спрашивала, потому что каждое утро ты просыпаешься с какой-то бабой, – говорит она со злым непониманием. – А, я про неё иногда забываю. – Какаши отмахивается. – Как её зовут? – Не знаю. – Ты не знаешь имя женщины, с которой просыпаешься третий месяц? – Забыл. Подумывал спросить, – размышляет Какаши, вращая веткой по воздуху, муравей, пожалуй, давно с неё слетел, – но решил, что намного забавнее выбраться отсюда и никогда не вспомнить её имени. – Выбраться отсюда?.. Я думала, что мы никогда… – Ну, в перспективе. Смиренно жду, когда петля сама от нас устанет и выпустит на волю. – Сказать честно? – спрашивает Сакура. – Я не верю, что мы здесь застряли. Не верю, что каждый день будет таким. Что будет одинаково начинаться и заканчиваться. Что все мои друзья будут тупыми болванчиками. И в то, что ты когда-нибудь сам не захочешь отсюда уйти, я тоже не верю. Знаешь, почему? – Просвяти, – просит он, наклоняя голову, – меня, в целом, здесь всё устраивает. – Ты теперь будешь жить вечно, Какаши. – Нам с тобой нужно съездить в Аме, – перебивает он её мысль, – выпить виски. Что скажешь насчёт виски? Здесь тоже оно должно быть. Но в Аме продают очень плохое виски, пару стаканов, не больше… Нет, тебе хватит одного. Потом мы можем зайти в одно местечко, я о нём много слышал, но так и не смог побывать. Вроде как кинотеатра, только с порно. Сейчас такого почти нигде не встретишь, но Аме такой город… Как груда всякого хлама, который вроде никому не пригодится, но оказывается полезным. И вот на этой груде построили целый город, в котором можно найти даже порно-салоны. Потом займёмся, чем ты захочешь… Не знаю, что там у тебя на уме… Танцы, мальчики, новый маникюр, магазин сумочек. Сакура ничего не говорит только потому, что ей интересно, до чего ещё он может дойти. – Завтра тогда поплаваем с акулами, а послезавтра съездим в Аме, – заканчивает Какаши. Она бы не удивилась, если бы сама выдала такую чушь. Не удивилась, если бы от истерики нагородила всякой ерунды, заткнула уши и слушать ничего не захотела про безысходное положение, про вечную жизнь, про бесконечное повторение одного и того же дня. Но ведь говорит это не она. Говорит это он – это он так делает. – Тебе же не плевать, – цедит она тихо, – тебе не всё равно. Какаши целомудренно молчит. – Ты как маленький. Как ребёнок. И каждый день одно и то же. И я не про временную петлю, я про тебя. Зачем ты это делаешь? – Да брось, – пытается он. – Тебе самой нравится. Тебе нравится, чем мы тут занимаемся. – Мне не… – Да ладно, не ты ли вечером на вопрос «понравилось гулять?» отвечаешь «да»? Не ты ли сама взяла на ресепшен буклет с восьмью парками страны Ветра? Да, три из них были не очень, но в пяти ты говорить не могла от восторга. Не ты ли язык проглотила в океанариуме? А кто визжал, как девчонка, когда побоялся скатиться с горки? Я молчу про тот случай, когда ты… – Не напоминай… – Ты сама этого хочешь, только не можешь признать. – Признать что? Что я могу так просто взять и бросить свою жизнь? – Что ж, теперь – всё. Теперь – он её вывел. – Забыть всё, над чем я старалась, трудилась, работала? Взять вот так и оставить? – Ну… – тянет Какаши. – Да. Она поднимается на ноги, гневно шагает до реки, встаёт у тонкой полоски песчаного берега, пытается перевести дух, упирается взглядом в шишку и думает – ну да, шишка. Резная такая, круглая, рыхлая, а у них опять ни черта не получается. – Пора просто признать, – говорит Какаши, подойдя к ней следом, – что мы хотим разного. Ты пытаешься меня убедить, что мне здесь не нравится, и напугать вечной жизнью одного дня, а я пытаюсь тебя убедить, что жизнь твоя не стоит того, чтобы что-то сейчас менять. Не знаю, правы мы больше, чем ошибаемся, или наоборот. – Ты ошибаешься, – бурчит Сакура, сжимая кулаки. – Конечно. – Он оборачивается, улыбается, подбирает другую шишку с земли и подбрасывает её в руке. – Хочешь кинуть? – Не хочу. – А я не откажусь. Она провожает шишку взглядом, по идеальной дуге та летит к воде и плюхается, тут же исчезая в потоках течения. – У меня был дед, – сипит она, – тоже шишки любил кидать в воду. Мы так развлекались. Водил меня к речке и кидал со мной шишки. Соревновались, кто дальше кинет. – Побеждала? – Не помню. – Она мотает головой. – По материнской линии дед был. Спокойный, на удивление. Это от него мать научилась всех строить. Строгий был, серьёзный, никогда не кричал, голоса не повышал, что скажет – все слушаются. А потом постарел и брал меня на речку, шишками кидался. – Она усмехается, сразу замолкает и склоняет подбородок к груди – чтобы он не видел. – Я хочу назад, Какаши. Вот и всё. На обратном пути он не пытается с ней заговорить, идёт следом и молчит. Сакура даже не хочет оглядываться на него. Пускай знает, как он её обидел. Да и на разговор у неё сил уже никаких нет. Когда они добираются до городка, уже почти стемнело, небо затянуло тяжёлыми чёрными тучами. Она удивляется: вот же как бывает, где-то в этот день идёт дождь, а не бесконечно светит жаркое солнце. На ужин они берут по судаку в том же ресторанчике, где днём пили пиво. Едят молча, хотя Сакура чувствует, как Какаши каждый раз поднимает на неё взгляд, слышит, как он выдыхает, когда находит тему для разговора, который завести не может, и как он из стороны в сторону крутит головой, чтобы разыскать здесь какой-нибудь спасательный круг, человека, который может вытащить его из этого состояния тяжёлого молчания, случайного собутыльника, безымянного балабола, как мужика, встретившегося им сегодня днём. Придурок он просто, решает Сакура, дурак самый настоящий. И ничегошеньки он не понимает. Он как раз поворачивается, подзывает официантку, чтобы заказать ещё пива. Спрашивает: тебе взять? Сакура кивает, и Какаши почему-то решает, что это – оно. Состояние сдачи позиций. Он решает, что больше она на него не злится. Улыбается. Но тут же смыкает губы, не осмеливаясь заговорить. Может, там, в нормальной жизни, он слишком несчастлив, чтобы возвращаться к ней, думает она, пока смотрит на его печально закрытый рот. Тогда никакой он не дурак. Сакура размышляет, могла бы она его оставить здесь, а сама выбраться из петли, отдать ему вечную жизнь в одном дне, пускай наслаждается, живёт её, сколько хочет, так же развлекается, только теперь один. А она будет жить так, как нравится ей. – Я тебе докажу, – говорит она, выдувает пенку из пивной кружки и многозначительно поднимает брови. – Что докажешь? – Что нам нужно вернуться. – Как? – спрашивает он с безобидным любопытством. – Не знаю, – отвечает Сакура, глотая пиво, – но докажу. – Ну, доказывай. – Пожимает плечами Какаши. – Ты уверен? – переспрашивает она. – Я буду использовать грязные приёмы. – Правда? – О-о, да. Ужасные методы. Ты себе даже представить не можешь какие. Я буду угрожать, манипулировать, шантажировать. А, может, и не буду. Поэтому понятия не имеешь, на что соглашаешься. – Ты, кажется, тоже. – Ну, да. Я же так и сказала. Они допивают пиво, идут вниз по улице до первой попавшейся гостиницы. Никакой гостиницы не попадается, и они берут ещё по банке пива в магазине, поворачивают на углу и проходят другую улицу, застревают в маленьком парке, разглядывая уток в пруду, Какаши выкуривает сигарету, Сакура пускает шишку в утку, она без единого звука поднимается в воздух и перелетает на другое место. – Может, тут заночуем? – спрашивает он. – Смеёшься? Интернет тебе для чего? Какаши какое-то время делает вид, что не понимает, о чём она. Любопытно, Сакура даже не знала названия городка, пока не заглянула к Какаши в телефон. Так бы и уснула здесь, исчезнув на следующий день, а где была, так и не узнала. – Хм-м, свернули в другую сторону. Гостиница на набережной. Свободными оказываются сразу два номера – трёхместный и один с одной кроватью. Сакура говорит, что отдельный ей не нужен, – вдруг кому-то правда понадобится, ей-то что, она здесь так – пустышка. Всё равно завалится спать и ничего не почувствует. Какаши хмыкает, жмёт плечом и оплачивает один номер – ему уже тоже без разницы, они часто засыпают в одной кровати. Номер на третьем этаже, у него даже есть балкончик, выходящий к реке, оттуда во всю светит речное светило – гидроэлектростанция – слепящий темноту сияющий полукруг. Даже чёрное небо желтеет над ней. Дождь так и не пошёл. – Тихо здесь, – говорит она подошедшему со спины Какаши. – Тише, чем у нас там, в мотеле, как думаешь? – Ещё тише, – отвечает он, прислушавшись. – Будто и нет здесь ничего. – А вот тот мужчина… Он же сказал, что река разлилась и дома затопила? – Врёт он всё. Придумывает. И сына у него никакого нет. Я же сказал – литератор. – Это образ такой? – Наверное. – Зачем писателям образ? Актёру, я понимаю. Или певцам каким-нибудь. Ну политику даже. А ему-то зачем? – А зачем, по-твоему, Джирайя-сама постоянно посещал публичные дома? – Без понятия. – Он любил слушать любовные истории дамочек. Слушал, развивал у себя в голове, что-то додумывал, что-то менял и писал об этом. Погоди, ты ни разу не читала? – Порно и порно, чего там читать? – Отмахивается она. – А в жизни он был добродушным дяденькой, мечтающим на пенсии разводить цыплят? – Нет. – Щурится Какаши. – Таким же старым развратником. Но чуть более серьёзным, когда нужно. – А ты? Ты кем притворяешься? Какаши замирает, опускает на неё взгляд и как-то проникновенно, с расстановкой говорит: – Тем, кем хочу быть больше всего. – Это кем? – Пустым местом. Она хмурится – прозвучало печально. Но почему-то самодовольно, по-важному. – Ты сейчас сам себе комплимент сделал? – Нет, – отвечает он, держит на губах улыбку. – Боги, ты сам себе сделал комплимент, – повторяет она в никуда, разворачивается и одним шагом возвращается в номер. Она же уже спрашивала, почему из всех людей ей достался именно вот этот? Да, она спрашивала. Тысячу раз уже спросила и с каждой новой его выходкой вновь забывает ответ на свой вопрос – простое стечение обстоятельств. Будь кто другой, с ним явно было бы проще. Теперь, проведя с Какаши фактически наедине два с половиной месяца, ей кажется, что любой другой холостой мужчина, завидев, с кем его решила свести судьба, принял бы её с распростёртыми объятиями. Какаши тоже принимает, раскрывает иногда пошире руки, машет, к себе подзывая, но никогда не обнимает её всерьёз. Вот ведь в чём штука: у него на лице лежит маска въедливее, чем та, что видят все остальные, но что за второй маской Сакура никак узнать не может, она не знает, что скрывается за всеми этими шутеечками, ребячеством и улыбочками – как только подбирается ближе, он тут же натягивает ещё несколько масок или вовсе отворачивается. Они лежат в полутьме, для неё никаких светильников не нужно – справляется гидроэлектростанция. Она разглядывает потолок, на нём нет вентилятора, трещин, старой пыли. Какаши лежит рядом, не спит, но и ничего не говорит. Любопытно: у них за эти два месяца даже собственные стороны на кровати появились – он всегда справа. – Думаешь о чём-то? – спрашивает она. Какаши отнимает согнутый локоть от лица, чуть поворачивается в её сторону, жмёт плечом: – Да. – Звучит почему-то как «нет». – Мне расскажешь? – Не расскажу. – Почему? – Личное, – говорит он и чему-то улыбается, едва ли не смеётся. – Думаешь, наверное, как поскорее уснуть и оказаться в одной постели с той дамочкой? – предполагает она. Какаши поворачивается к ней на бок, широко открывает глаза и широко улыбается во все зубы. – Мне нужно не хотеть засыпать? – спрашивает он. Сакура глотает язык – это… Это она планировала так делать: смущать его и заставлять краснеть. – Атакуешь на опережение? – Ты забавно реагируешь. Чем чаще, тем мне сложнее устоять. – Смеяться надо мной? – Она почти возмущена. – Немного пошутить. – Сейчас обижусь, – режет Сакура. – Не нужно. Не со зла. – Можешь загладить свою вину. Какаши не спрашивает, какую ещё вину – он же ничего не сделал. Не спрашивает, почему она так наигранно обижается из-за каждой ерунды и слишком быстро забывает про свою обиду, – не интересно – забавно. Он спрашивает: – Как? – Обними меня. Какаши откидывается на спину, уводит руку и открывает тело – давай, иди – а после укладывает щёку ей на макушку. Она перебирает пальцами его футболку, теребит ткань, крутит в голове фразы провокационного разговора, который может завести. Ей не по себе, всё с самого начала казалось ведь какой-то глупой шуткой, фальшивкой, дурным сном. И ощущение до сих пор такое, что в один раз всё закончится, исчезнет на следующий день, обернётся пустяком. Но почему-то сейчас, лёжа на его груди, ощущение обрастает формой, обретает фундамент и подсказывает, что назавтра никуда не денется, привяжется, неизвестно на какое время, может, и вовсе не отпустит, и шутить больше не получится – ни у неё, ни у него. – Ты меня ни разу по-настоящему не обнимал, – говорит она. – Неправда, – отвечает он. – Хоть раз назови. – Ну-у… А в комнате страха? – Это было неделей ранее. Им стало слишком скучно – решили развеяться, забрели в парк аттракционов, зашли в комнату страха и жались друг к другу, как какие-то подростки, вышли оттуда, дошли до киоска с сахарной ватой, и больше ни на какие аттракционы оказались не способны. Кто в этой комнате боялся сильнее – тот ещё вопрос. – По-настоящему, Какаши. Это было несерьёзно. – Значит, я не понимаю, что значит по-настоящему. – Всё ты понимаешь. Как сейчас. Как мужчина обнимает женщину. – Не давая ему и слова сказать, она вдруг признаётся: – В двенадцать я была в тебя влюблена. – Неужели? – Минутное помутнение, – объясняет она, – прошло через одну миссию. Кажется, Саске мне опять что-то такое сказал, что я жутко на него обиделась и решила: ну всё, больше слова от меня не услышит. А потом увидела тебя и подумала: ну вот, нормальный же. Потому что ты реагировал на меня спокойно, не как другие мальчишки, когда видят девочку. И из-за того, что она девочка, начинают странно себя вести. А ты вот – спокойно. Разговаривал зачем-то со мной, обращал на меня внимание, когда мальчики между собой разбирались. И, кстати, я всегда это замечала: если нам нужна была помощь, в первую очередь ты помогал мне. И хвалил меня чаще остальных. – Пока она говорит, поднимает голову. – И, кстати, теперь я могу на тебя смотреть. – Я заметил, – говорит он, улыбаясь одним уголком рта. – Только проблема не в этом. И даже не в том, о чём ты наверняка хотела спросить, признаваясь мне в любви десятилетней давности, поэтому я сразу отвечу – никого другого, кем ты являешься сейчас, я в тебе не вижу. – Но если я спрошу о другом, ты опять ответишь «нет»? – Я отвечу «нет». – Какаши поджимает губы, будто на самом деле ему хочется ответить вовсе другое. – Вся проблема здесь. – Он щёлкает пальцем ей в печать на лбу. – И тут – тоже. – Упирается себе в висок. – И ты прекрасно понимаешь, о чём я говорю. – Что у тебя в голове происходит, я не знаю, – отвечает она, вновь опускаясь ему на грудь. – В своей бы ещё разобраться. Она, конечно, не часто об этом думает. Ей жутко хочется, но всегда её что-то отвлекает, и Сакура так и не успевает признаться себе, чувствует ли теперь хоть что-то, вспоминая о Саске. Об этом Какаши и говорит: она не успела отпустить свои чувства. Закрыла их где-то, зарыла, спрятала. В первую очередь – от самой себя. А он, как дурак, помог. Был бы другом, может, помог разобраться. Но он помог в другом, как нормальные друзья не помогают; он сам, отчасти, спрятал их от неё. – И всё же я думаю, что ты не прав, – говорит она, – то, что происходит у нас внутри, мешает только во вторую очередь. А на то, что мешает в первую, ты меня наверняка обманул. Он не отвечает, хотя ей так хочется, чтобы он просто взял и признался. Сразу сказал честно. – Поэтому я спрошу ещё раз, – говорит она, – ты бы мог меня поцеловать? Какаши шумно выдыхает, беспокойно гладит её по спине, невесомо касаясь кончиков волос. – Мог. Она чувствует, как шевельнулось его плечо – он им пожал – как бы спрашивая, что тут такого? – А попробовал бы? Он сам поднимает её голову рукой, чтобы она на него посмотрела. Не чтобы что-то сделать – нет, – чтобы она увидела – ему жаль. – Нет, – отвечает он. – А если бы я попробовала, оттолкнул? – Не буквально. Но да. – Теперь хочу попробовать, – цедит она, щурясь, – потому что ты меня опять обманываешь. Какаши тихо смеётся, откидывает голову на подушку, его рука соскальзывает ей на спину и гладить не перестаёт. – Всё-то она знает. Я что, так не убедителен в своих намерениях? – Постоянно, забыл? Говоришь одно, а делаешь совсем другое. А сейчас ещё и врёшь чаще обычного. – Дави почаще, я когда-нибудь сдамся, – говорит он. – Но, Сакура, сейчас я борюсь с тобой не просто так. И когда-нибудь предупреждать тебя я устану. Ты хочешь одного, но, если продолжишь в том же духе и раскроишь меня до костей, ничего там не найдёшь. Знаешь, я же могу всё, что угодно. Хочешь, могу тебя обнимать всю ночь, могу тебя поцеловать, могу заняться с тобой сексом, могу ещё раз жениться на тебе. Можешь делать со мной всё, что хочешь, только рано или поздно я сделаю тебе больно. – Я буду чувствовать себя глупо, да? – спрашивает она, утыкаясь в него подбородком. – Безумно, – говорит он. – Тогда просто обними меня. Какаши обнимает обеими руками, прижимает теснее, слушает её мерное дыхание и, пока Сакура медленно засыпает, думает, убедительно ли он сейчас звучал, на сколько ей хватит этих объяснений, на сколько ему самому их хватит. В конце концов, бороться с собой – его пожизненное проклятие. Только борьба эта всегда неудачная.