Застрять в Песке

Всё это время он думал, что так просыпаться ему в конце концов надоест, что в один день он устанет, не сможет открыть глаза, а если вдруг откроет, то вырубится тут же и увидит ещё несколько снов, проспав минимум до двенадцати часов дня, когда никакая женщина уже рядом лежать не будет. Но вот что самое странное: он не устал. Он не понял, как пролетели эти полгода во временной петле. Он вообще не почувствовал время, никак его не ощутил – времени здесь не существовало. Зато существовало иное. Когда Какаши просыпается, он ещё его не понимает – он только открывает глаза, обводит комнату сонным, размытым взглядом, осознаёт, где находится, и кто должен лежать по правую сторону, прикрывает веки, промаргивается и просыпается окончательно. И только потом приходит оно: он вновь здесь, он всё ещё в этом отеле, с этой женщиной. И ещё: он тут совсем один. По правде, он не знает, сколько именно времени прошло. У Сакуры как-то получалось запоминать и держать в уме количество дней, сколько они здесь провели. Только загвоздка в том, что Сакуры с ним больше нет, и сколько прошло с тех пор, как она его бросила, Какаши не знает. И вот тут, на этом моменте, в котором её больше нет, в котором он просыпается бесконечно одиноким, приходит оно – финальное, паршивое. Какаши с хрипом поднимается в постели, трёт глаза, оборачивается в сторону женщины и чему-то ухмыляется. Она его знать не знает, а для него она стала уже кем-то вроде боевой подруги. Оглядеться вокруг, так это самый близкий ему человек. Она-то уж точно его не бросит, так и продолжит утром спать в его постели, хранить пачку тонких сигарет в сумке и спрашивать после пробуждения, хорошо ли они вчера погуляли. И никуда от него не убежит. А если вдруг и убежит, то только в ту сторону, в которую Какаши даже не взглянет, даже идти не захочет, настолько ему будет безразлична та сторона. Первое время он даже не пытался считать, сколько дней прошло с тех пор, как Сакура решила его оставить. Первое время он думал, что пройдёт два-три дня, и она вернётся. Она вернётся, заявит, что она страшно ошиблась, что поступила неправильно, что наговорила лишнего, и скажет, сколько именно времени прошло. И ещё скажет, что ближе у неё, кроме него, никого больше нет. Как не говорила, но всегда подразумевала в своих действиях. Но Сакура не возвращалась, не приходила, не пыталась его найти, когда и искать было не нужно, она просто исчезла. Какаши ещё помнит, что первую неделю её уход его задел. Он не пытался её искать, нигде не караулил, не звонил, никого не просил ей что-то передать, он – обиделся. Он обиделся так явно и красноречиво, что заговорил бы с ней только если бы она пала ниц пред его ногами и молила о прощении своего греха. И чем дольше она отсутствовала, тем крепче становилась его правота, взгляд – презрительнее, а манеры – надменнее. Он и сам не понял, как невзначай спросил однажды у Наруто, видел ли он Сакуру. Наруто кивнул, сказал – да, чувствует себя неважно, голова болит. Какаши терпел ещё несколько дней, а после попросил его передать Сакуре, что он хочет с ней поговорить. К вечеру Наруто запаниковал, передать просьбу-то он передал, только Сакура ответила «хорошо» и исчезла. Какаши сам пошёл до её номера, никого не почувствовал ни по чакре, ни по запаху. Он прошёлся до их старого мотеля, спросил у владельца, не заселялась ли девушка с розовыми волосами, получил отказ и призвал Паккуна. За тот вечер он почти сошёл с ума, почти не смог устоять перед паникой Наруто и подавить её не смог – ни его, ни свою. Почти отправил весь состав АНБУ искать её, почти не попросил помощи у Гаары, чтобы и его АНБУ отправить на поиски, почти сорвал чужую свадьбу. Только пока шёл от мотеля до их отеля, отчего-то жутко на неё разозлился. Ну да, он виноват. Он не приложил достаточно усилий, чтобы выбраться отсюда, он вообще не хотел отсюда выбираться, он бы остался тут навеки и ни на что внимания не обратил. Он виноват – он делает людям больно, и порой и сам этого не осознаёт. Но зачем же так исчезать? Зачем пропадать? Заставлять его бродить по всей этой никудышной деревне, поднимать всех на уши, тревожить своих друзей, срывать чужую свадьбу? Чтобы что? Чтобы за ней все побегали? Достаточно, подумал Какаши, усаживаясь на барный стул в холле и заказывая двойную порцию водки. Набегался, спасибо. На следующий день он попробовал ей позвонить. Она не ответила. Ещё через день к полудню он оказался в чёрном списке. Ещё через один день он был в чёрном списке уже в семь утра. В шесть утра в чёрный список она его добавить не могла. Писать он ей не стал, позвонил один раз – для проверки. Она сбросила через шесть гудков. Ещё несколько дней он ломался, спрашивал себя – ну не будет же он опускаться до такого? В конце концов опустился, и в семь уже караулил её возле номера. Она так и не открыла. Какаши простоял там до девяти утра, успел убедить себя, что ему это всё вовсе не нужно, и ушёл. На следующее утро он попробовал проникнуть к ней через балкон и только на месте сообразил, что дверь вскрыть невозможно, – в ней нет замочной скважины. Он попытался что-то разглядеть в окне, по стеклу тянулось бликовое отражение, шторы были плотно задёрнуты. Ничего, кроме своего смурного, озадаченного, разорённого лица разглядеть не удалось. Он замер, всматриваясь в себя, и попытался понять, сколько прошло дней. У него ничего не получилось. Убеждать себя написать ей письмо не пришлось вовсе. Он сделал это, не уходя с балкона. Она не ответила. Не ответила ни ему, ни Наруто, которого он попросил к ней сходить. Она ничего не сказала, не появилась, проигнорировала письменную записку, кое-как всунутую под дверь. И теперь он вынужден просыпаться вот так – только через какое-то время соображая, что остался один. По правде, он жутко на неё злится. Иногда становится паршиво от этого закрученного одиночества, иногда – мерзко от самого себя, иногда он даже готов отказаться от вечной жизни одного дня, чтобы выбраться отсюда и наконец посмотреть в её наглые глаза. Иногда он находит её друзей, говорит, что никак не может найти свой телефон, и просит дать ему позвонить. Она сбрасывает тут же, услышав его «Сакура». Сбрасывает, когда он говорит «только не отключайся». Сбрасывает, когда он просит «выслушать меня». И не отвечает на звонки, когда становится очевидно, кто пытается позвонить с телефона Хинаты. Он злится на себя, он злится на неё. Потому что он это абсолютно точно заслужил, потому что так с ним ещё никто не обходился. Призадуматься, так это его первый поступок – не череда совпадений и не чистая случайность – осознанный выбор. И вот за этот выбор Какаши теперь расплачивается, как ни за что никогда не платил. – Хорошо мы вчера погуляли, м? – спрашивает она, протирая лицо руками, и несколько раз моргает. – М-да, наверное. – Не помнишь? – Не очень. – И я, – признаётся она, отклоняется на спину, подставляет ладони и что-то в них мычит. Какаши бы назвал этот звук звуком обречённой старости – когда внятного ничего сказать не можешь, но внутри тебя давно уже зреет нечто, что выразить никак нельзя – и вот оно вырывается таким образом. Какаши понимает эту женщину. – Завтрак ещё идёт? А сколько сейчас?.. – Пол девятого. – Ну хоть не семь утра, – хрипит она. – Я после пьянок всегда рано просыпаюсь, так раздражает. Не выспишься, голова трещит, собрать по кускам себя не получается, и мешки под глазами такие, как из-под картошки. Ну-ка, скажи, есть у меня мешки под глазами? Она оборачивается к нему, несколько раз моргает. Какаши отвечает – только синяки. – Синяки ещё ничего. А с мешками у меня и глаз не видно. Она чем-то напоминает ему Цунаде – белобрысая, бюст внушительный, лицо мелкое, глаза карие, в повадках – мужиковатая острота. Она поднимается с постели, поправляет сползшее бельё, шаркает до ванной и по пути чешет задницу. Какаши пытается припомнить, когда последний раз проводил с ней время. Она – адепт здорового питания и бутылки шампанского с утра пораньше. Завтракает она только какими-то салатами, намазкой из толчённого авокадо и цельнозерновым хлебом. Какаши возит в сиропе кусок оладьи, к которым пристрастился последние недели две, и на всё кивает головой – конечно-конечно, здоровый образ жизни очень важен. В десять у неё тренировка по аквааэробике и пилатес на траве ближе к обеду. Она на все активности ходит, ни одну не пропускает. Но в баре у бассейна наливают пиво и на закуску подают такой вкусный арахис, что шансов не было ни у неё, ни у Какаши, чтобы устоять. Какаши слушает её, слушает, что она рассказывает, тянет пиво, грызёт орехи, иногда – оборачивается на ребят, которые его, к счастью, не узнают. Он слушает, почему она выбрала это место, что на самом деле никогда не мечтала здесь отдыхать и что вышло всё совершенно случайно и спонтанно, а когда она переходит к себе, к своей жизни, распорядку дня, привычкам, заморочкам, у Какаши складывается стойкое ощущение, что всё это он уже слышал. И что уже чья-то другая дочка также в следующем году закончит школу, и что мозгов у неё нет ни черта, и что в голове у неё одни мальчики и пустота, и чем та дальше планирует заниматься, тоже не знает. После обеда он разительно не понимает, зачем с ней соглашается и заедает пиво салатом, и продолжает также бесцельно лежать у бассейна, и слушать этот трёп. Он думает, что больше ни на что такое не пойдёт, и если она сейчас вдруг не согласится с ним пойти на поле для гольфа, он вечером найдёт себе какую-нибудь другую дамочку и наверняка впадёт в точно такую же бесформенную чужую жизнь. Но эта соглашается и следует за ним, всё щурясь и вглядываясь в его сверхъестественно точные, отточенные удары. – Я думала, – говорит она, – что в гольф играют только какие-нибудь менеджеры. Но они, если честно, играть не умеют совсем. Какаши прикидывает, можно ли назвать его менеджером. – Отчасти, – соглашается он. – Ты – отчасти менеджер? – В один день могу сидеть в офисе, в другой – работать «в поле». Ну и «отчасти» менеджер – тоже. Дамочка не понимает, толкает свой мяч, что есть мочи, застревает в песчаной ловушке и – вот-вот вытащу, погоди – очень целеустремлённо пытается выбить мяч оттуда. В гольф Сакура играть, кстати, так и не научилась. Она вообще заявила, что это самое жуткое и безобразное занятие, которое можно было придумать. Особенно здесь, посреди пустыни. Его выдумал какой-то извращенец, сказала она, когда также безуспешно старалась вывести мяч из песчаной ловушки. Зато у неё хорошо получалось катать шары в бильярде, кидать дротики в дартсе, не пьянеть в пиво-понге с местными алкашами, совершенно очаровательно не поддаваться ему в настольном теннисе и всё равно проигрывать. Он злится на неё, да, но ещё он, на самом деле, по ней скучает. Дамочка не умеет играть в пинг-понг, зато умеет в бильярд, пускает все дротики в стену, а не в доску, морщится, когда местные алкаши выставляют стаканы, залитые пивом доверху, не поддаётся очарованию обшарпанного бара и говорит, что в таких местах не была со времён студенчества. Её бывший муж, тоже тот ещё скряга и жадина, только по таким местам её и водил. С тех пор, с развода, зареклась, что в подобных заведениях и ноги её не будет. – Он это делал даже с тех пор, как его компания выкупила землю с месторождением, – говорит она пьяно, уже не сдерживается, мажет рукой мимо стакана и с третьего раза подкуривает свою сигарету, – нефть там такая была, что пальцем в песок ткнёшь, и она фантанировать начинает. И вот приезжаем мы к нему в командировку, а он тащит нас с дочкой в какую-то пивную, где ни официантов нет, ни нормального меню. Спрашиваю у него: ты что, предлагаешь ребёнку на ужин есть жареные сосиски? А он смотрит на меня, и не понимает, что такого сделал. Алименты зато всегда вовремя, строго, ни больше, ни меньше. Зато дочка вся в меня пошла, – говорит она и широко улыбается. – Даже не знаю, что лучше, скряга-папаша или мать-алкоголичка. Я вот щедрая, но с перебором, для неё и всё, и ничего. – Ничего? – переспрашивает Какаши. – Это как? – А как ты сможешь, когда тебе двенадцать, а твоя мать не может перестать водить домой непонятных мужиков, потому что по-другому жить не научилась, и только такой образ жизни для неё – приемлемый? Что посеяла, то и пожинаю теперь. – Ах, ты про это. А я-то подумал, – признаётся он, – что ты не понимаешь, какой пример ей подала. – А у тебя нет никого? – Нет. – Обошлось? – Улыбается она. – Никто случайно не залетел? – Я свои семяизвержения контролирую, – хохочет Какаши. – Кошмар какой, – поддакивает она. – Не хотел, значит? – Да и не думал никогда, на самом деле. Я для такого не совсем подхожу. У тебя вот в голове – мужики, а у меня… А у меня – трупы. – Работа, – заканчивает он. – Ты же какая-то важная шишка, нет? «Отчасти» менеджер. – Я… как бы простым языком, – думает он – чуть раньше он уже выяснил, что у неё в голове нет никакого даже представления о мире шиноби, – типа… министр обороны. – Нихрена это никакой не «отчасти» менеджер. Обалдеть, – говорит она в сторону, роняет свою сигарету и долго цедит пиво из стакана. – Военный? – Вроде. – Вроде? – Наёмный. – А тебе вообще можно об этом говорить? – Хмурится она. – Как же гостайна? – Какая? Я самое высокопоставленное военное лицо в стране, даже у приближённых к феодалам военных нет в подчинении такой силы, какая есть у меня. Взгляд у неё замирает, концентрируется, внимательнее рассматривает его лицо, даже темнеет, заплывается крупным зрачком. По загорелой коже переливается свет разноцветных лампочек над барной стойкой, в ушах тянется медленный, тихий, старый, сиплый рок. Она выглядит так, будто только что подавилась. Будто только что что-то поняла. – Давай отсюда уйдём, – тихо говорит она и расцветает смутным, неточным, размазанным вожделением. До того, как Какаши начал на неё злиться, он пытался себя оправдать. Но после бессчётных безуспешных попыток с ней заговорить, он себя больше не оправдывает. Он просто делает. Он отвечает дамочке, которая, закуривая сигарету на выходе, выдувает дым ему в рот, льнёт ближе, крепко стискивает рубашку на спине, а он не находит ничего такого в том, чтобы сделать это притяжение ещё грязнее, чем оно было до этого, и запускает ей руку под юбку, сдвигает кромку трусов, и понимает, что эта чья-то никудышная, вдрызг пьяная мамашка успела возбудиться, когда он только сказал, кем работает. Он трахает её долго, неторопливо, в старом номере их мотеля. Трахает так, как она того хотела – как человек с безграничной властью, как человек, который может делать всё, что ему вздумается и не принимать во внимание чужие желания. Так, будто у неё есть шанс это запомнить и потом жить дальше с пониманием, с кем именно она разделила эту раздолбанную, грязную постель. И что он был таким, каким она себе представляла. То есть, представить себе даже не могла, но в тайне на это надеялась. Он трахает её так, будто у него есть шанс всё это забыть. И себя потом не оправдывать. Сделать вид, что ничего в этом такого нет, и под рёбрами не начинает тянуть сразу же, как она поворачивается спиной и быстро засыпает. Что он сможет уснуть, пересчитать целое овечье стадо в голове, ни разу не вспомнить про сигареты в её сумке и не взять с собой телефон – тоже. Какаши выходит на улицу, трёт костяком ладони горячий лоб, проверяет своё тело на жар – всё холодное, облокачивается о перила и тянет вишнёвую паршивую сигарету. Хрипло хмыкает, перекручивая между пальцами тонкий фильтр. Вишнёвая. Он без понятия, как описать это ощущение. Как будто жизнь состоит только из ошибок, и ты, совершая новую, смотришь на сигарету в своих пальцах и признаёшь – да, я опять наступил в дерьмо, сам, целенаправленно; видел его на своём пути и обойти не подумал, знал, что наступлю, и наступил. Жалею ли я? Ну, дерьмо и дерьмо – ничего примечательного. Так вот, Какаши в дерьме. И это всё его ощущение. А то, что затягиваясь, он начинает перелистывать очень редкие сообщения с Сакурой, не значит ровным счётом ничего. Он бы хотел вспомнить, что именно ей писал, пытаясь до неё достучаться, пожалеть, что ни одна из общих фотографий за это время не имела возможности нигде сохраниться. Хотел бы подумать о ней, как о той, кто была ему близка, и кого он потерял. Но только он не может. Ничего из этого не может – ни вспомнить, ни пожалеть, ни подумать, ни даже потерять. Потому что ничего не было. Не было их, не было этого времени, даже в пространстве – ни одного доказательства. И сегодня просто самый обычный день, в котором он проснулся с не самой выдающейся, не запоминающейся незнакомкой, провалялся с ней на шезлонге до обеда, обошёл в гольфе и потащил её за собой в захолустный бар, где накачал пивом и трахнул ещё раз. Я на собрание опоздаю

Ок

Ждать не будем

Садись сзади

Привет, Наруто заходил?

Голосовое сообщение

Да, Шизуне остановила. Сказала, что отправит к вам. Боюсь, как бы до тебя дошёл. У него ещё отчёт не сдан.

Голосовое сообщение Какаши-сенсей, он в идзакая Пропущенный звонок

Исходящий звонок, 1 мин.

Я вышел.

Напротив сижу Вы опоздаете? Я под хенге Так и знала, блин Вы где?

Сейчас.

Это прикол? Что значит сейчас?

Что значит прикол, Харуно?

Это вы такой. На приколе Я всё ещё жду, кстати

Сейчас.

Наруто ещё жив? Никуда не ушёл?

Идите ещё медленнее, обязательно уйдёт Сенсей хахпхахпхахха хватит пожалуйста я щас умру

Ты куда?

Вы где? Пропущенный звонок

На улице. Быстрее.

Входящий звонок, 46 сек.

Напиши.

Пропущенный звонок

Увожу его домой.

А я?

А ты сама думай.

Остаёшься?

Плохо Очень Остаюсь

Мы уходим.

Выйди на улицу.

Входящий звонок, 12 сек.

Что случилось?

Какаши останавливается, перематывает сообщения, он этот день помнит плохо – было год назад. Наруто почему-то поругался с Хинатой, какой-то слишком разочарованный зашёл в резиденцию, получил от Шизуне за несданный отчёт и за то, что не записался на плановый осмотр. Сакура нашла его в идзакая, они с Какаши договорились встретиться там, чтобы отправить его домой, но сами уходили едва ли трезвые. А Сакура вообще осталась. И зачем-то звонила ему в четыре утра, когда он уже третий сон видел. Какаши листает переписку ещё раз – так посмотреть, всё их общение крутится вокруг Наруто. Привет Вы завтра можете?

Работаю в субботу.

Просто зайду.

Он зовёт Сая с собой. Хочет на пикник

Листья падают?

Чего?

Никому не говори.

А Шуршать листочками? Поэтому и спрашиваю) Какаши как в реальность другую попал. Той же осенью они вдруг выяснили, что порой их одолевает обоюдное желание пошуршать листочками. Он нашёл её, закутанную в пальто и длинный шарф, болтающейся без смысла по лесным тропинкам, где обычно бегал по утрам, и так и спросил: – Гуляешь? – Нет, – сказала она быстро, как будто её поймали за чем-то непристойным. – Смеяться будете, – заартачилась Сакура, подалась назад, вжалась в воротник свитера. – Не буду. – Не верю. – Не буду, – повторил он. – Шуршу листочками, – ответила она тихо. – Шуршишь листочками, – повторил он. И как-то так повторил, что ей это показалось очень смешным. Она не поверила сначала, притихла, прислушиваясь, нахмурилась, сморщив нос, широко улыбнулась и рассмеялась. Какаши-сенсей что-то настроение не листочко-шуршательное

Погода такая.

Ничего.

Сходите, выпейте.

А вы придёте?

Просто зайду.

Оставаться не буду.

Какаши листает переписку ещё раз. Может и показаться, что связывает их не только Наруто. Иногда она присылала свои отчёты, что-то спрашивала, не умея ждать, постоянно спрашивала, рядом ли Шизуне. Иногда, когда отправлялась на миссию, Какаши просил отписываться, и она отписывалась. У него есть даже длинная переписка, где они обсуждают какую-то книгу, и она ещё несколько раз присылала ему фотографии каких-то книжек из книжной лавки, иногда зазывала его сходить с ними, звала на безобидные посиделки с настольными играми, неуместно присылала видео с котятами на собраниях, чтобы он поднял голову и у виска пальцем покрутил – совсем с ума сошла? А иногда вот: С днём рождения, Какаши-сенсей!! Растите большой и здоровый!

Спасибо)

Ого, он тоже умеет их ставить – эти скобочки. Он выбрасывает сигарету, думает – зря это всё – зря телефон достал, залез в переписку, перечитывать что-то начал, пытаясь найти то, чего там быть не могло. Зря вообще о ней сейчас думает. Потому что ничего не было. Не было их, и время, когда быть могли, давно прошло, и доказательства – мнимые, ненастоящие – одни додумки и воспоминания, каких нет ни во времени, ни в пространстве. С другой стороны… С другой стороны – позвонить ей очень легко. В каком списке – контактов или в том, другом, чёрном – он находится, Какаши не имеет и понятия. Но выяснить же проще простого. Он жмёт на кнопку, гудки тянутся, растягиваются по грудине. Восемь. Столько требуется, чтобы она приняла звонок, и отсчёт разговору пошёл. Именно тогда, когда этого уже не ожидаешь, – всё по подлому закону. – Ты меня выслушаешь? – спрашивает он, не слыша свой голос. – … Он убирает телефон от лица, проверяет, не сбросилось ли чего, но отсчёт идёт, секунды набирают вес, а по ту сторону ни единого звука. – Это «да»? Если нет, то хотя бы так и скажи – «нет». – Нет, – говорит она и скидывает. Ясно, то ли говорит, то ли просто думает он. Ему это ощущение никак не описать. Стоит ли на неё злиться, на себя злиться? Стоит ли злиться вообще? Стоит ли себя упрекать, что видел, что у него лежит на пути, и обойти не подумал? Знал, что попадётся, и попался. И её обвинять, что хотела его поймать, и поймала? Когда-то он сказал, что сделает ей больно, – он сделал. Но про себя не совсем подумал, а оно вон как бывает, и боль эта тянущая, разлагающаяся, с постоянными оглядками назад, будто можно что-то исправить. Какаши привык, что исправлять ему нечего, исправлять ему уже ничего нельзя, и всё, что ему остаётся, – переждать, пока утихнет, где-нибудь исчезнет, перестанет существовать, останется в несмертельных дозах. Но одно не рассчитал – ни она, ни он во временной петле существовать не перестанут.