Застрять в Песке

Он щурится. Не от света – на дворе глубокая, гулкая ночь. В пустыне такая ночь, что не видно ничего: чёрная земля, чёрное небо. Но в этой глухой темноте у Какаши есть личное, персональное светило, которое, отодвигаясь от него на какое-то расстояние, заправляет розовые волосы за розовые уши. Он так счастлив, что сейчас лопнет. И ещё радостнее ему от того, как мелко она улыбается, прячет улыбку, будто улыбаться вовсе не хочет, будто занималась чем-то запретным, незаконным, неприличным, и теперь это их маленький секрет. Он готов продать душу дьяволу, чтобы так она улыбалась всегда. Возможно, он немного преувеличивает. Возможно, вся магия дрожащего трепета скоро спадёт, и он опять окажется собой, и она собой – тоже. Он будет этим странным, вечно хмурым, сумасбродным человеком, она – кем-то получше. Она будет Сакурой. Вечное персональное светило. Неугасимая звезда. – Даже говорить не хочется, – признаётся Сакура. – Но наверное надо, да? – Пожалуй, – соглашается Какаши. Она вздыхает, сжимает юбку на коленях, опускает голову ему на плечо и ещё раз вздыхает. – Ты можешь сказать мне что-то больше того, что я уже успела додумать? – Сомневаюсь. – Кажется, по его бесконечным попыткам до неё достучаться, поговорить, хоть как-то её вернуть, она должна была всё понять. Давным-давно понять. – А мне – жить в неведении? – Я думала, что ты меня не примешь, – сознаётся она, тихо перебирая в пальцах ткань, – последних дней двадцать думала. Это было бы справедливо. Если бы ты вдруг сам не захотел меня видеть. – Какое-то время не хотел, – хмыкает он, приобнимает её за плечо, давая понять всё целиком, – намного проще было бы не хотеть, не будь нас здесь, но… – Но по петле как будто течёт не только время, да? – спрашивает Сакура, отнимает голову от его плеча, смотрит ему в глаза. По петле текли все их мысли, крутились вокруг одного и того же, крутились вокруг друг друга. – Я не уверен, – говорит Какаши, – что всё дело только в этом. Сакура немного отодвигается, чтобы рассмотреть его получше. Своё грустное выражение глаз Какаши слишком долго репетировал, чтобы у неё был хотя бы один шанс ему не поверить. Сакура верит. Верит этой туманной, призрачной грусти, и, прикусывая губы, спрашивает: – Проводишь до номера? – Провожу, – говорит он, поднимается на ноги, подаёт ей руку. – Но я бы ещё чего-нибудь выпила. – И столкнулась с Наруто? Уверена? Сакура зажимает его ладонь пальцами. – А ты думаешь, что я избегала только тебя? – Даже обидно. Думал, что я особенный. А ещё, я рада, что больно мне сделал именно ты, не говорит она ему. Ведь если бы сделал кто-нибудь другой, он бы никогда так на неё не посмотрел. Они возвращаются назад, от здравого смысла там не осталось уже никакого следа, где-то скоро должны запустить салют, под которым разбредётся оставшаяся часть гостей. Найти в себе силы обращать внимание на кого-то другого не получается ни у неё, ни у Какаши. Про Какаши даже и говорить не стоит – он только сегодня её увидел, и смотрел бы ещё целую вечность, столько бы из вида ни на секунду не упускал. И как хорошо, что поблизости нет никого, кто может её окликнуть и втянуть в жутко долгий разговор. Как-то само выходит, что она тянет свою маленькую ладонь, вжимается ему в грудь и медленно качается, пожалуй, не под самую подходящую песню. С песней Какаши абсолютно точно согласен – он так же хочет выть, хочет поддаться зыбкой дрожи, распасться на атомы в этих ощущениях, продолжить существовать только в них. Наверное, ему только сейчас удаётся понять, пока она льнёт щекой к лацканам его пиджака, что с тех пор, как она ушла, та пропасть неполноценности распахнула пасть и в откровенной красоте показала ему всю саму себя, наконец обрела голос и сумела заговорить. Это к ней Какаши периодически возвращался, когда слышал какие-то мысли у себя в голове – это она с ним разговаривала, просила его признать то, что он так упорно избегал все эти годы. Она так тянула грудь, она зияла в пустоте, она тёрла дыру между рёбрами. Там, где у нормальных людей солнечное сплетение, у Какаши – чёрная бездна. В ней теперь есть маленькое светило с розовыми волосами, заправленными за розовые души. Он улыбается, приглаживает эти волосы. Пришла ли она? Нашёл ли он её? В её глазах меркнет огонёк, улыбка не спадает с лица. Сакура хочет ещё выпить – выпивает бокал вина. Какаши покорно ждёт у фуршетного стола, не к месту ловит взгляд Гаары, как-то выпадает из своего тела, понимая, как он, наверное, странно выглядит – как дурак влюблённый. Для них ничего здесь не произошло, для него – целая жизнь. Они уходят с площадки, так ни на кого и не наткнувшись. Всё к лучшему, думает Какаши, когда она сворачивает не к своему номеру и ведёт его навстречу серьёзному разговору на общий балкончик. Когда они доходят, во всю грохочет салют, и прерывать его залпы становится неприличным. Сакура смотрит на него, задрав голову и кусая губы, разноцветные искры распадаются в её блестящих глазах. Какаши тоскует по куреву, пришлось бы очень кстати. Он этот разговор несколько раз репетировал, всё себе расписал и давным-давно представил, но просчитался, когда не учёл, что ему придётся на неё смотреть, видеть её неловкие реакции, ужимки по телу, недоверчивую близость. Сакура зажимается, скрещивая локти на перилах, быстро смотрит на Какаши, тут же уводя взгляд и мелко улыбаясь. – Говорить всё ещё не хочется, – сознаётся она, пряча улыбку в подставленной ладони. – Можем отложить до лучших времён, – предлагает Какаши, – или, всё-таки, набраться смелости, всё друг другу сказать, и будь что будет. – Тогда ты начни, – говорит она, быстро отворачиваясь. – Днём я была права? – спрашивает Сакура. – В чём? – Ты меня не любишь? – Я не… – Это ничего, – перебивает она, – ничего страшного, любишь – нет – я всё понимаю. Да и не сделала я ничего такого. – Ты мной здорово сманипулировала, – не соглашается Какаши. – Я едва умом не тронулся. – Тогда ты должен меня просто ненавидеть. – Какое-то время, – соглашается он, покачивая головой. – Я просто не могла, – говорит она, – не могла здесь больше оставаться. Я столько всего перепробовала, все способы, и с другими, и с тобой. У меня просто не осталось других вариантов. И если ты из-за этого злишься, ты имеешь на это полное право. Я и сама на себя злюсь. Но и тебе тогда довериться я тоже не могла. – Правильно сделала. Я сам себе не доверяю. Раньше говорил «никогда в жизни», а тут уже сомневаюсь, как верно сделать. То есть, я, конечно, знаю, – добавляет Какаши, когда поворачивается к ней, – но я не уверен… – Я тоже не готова, – соглашается она, тянет руку к его ладони. – Я не из-за этого вернулась. – Сакура грустно улыбается, гнёт уголки рта, треснуто облизывает губы, когда Какаши отвечает на прикосновение. – Было бы здорово, если бы всё было таким простым, да? Проснулся бы завтра без этой своей… Ты узнал, как её зовут? – Нет. – Какаши качает головой. – У неё есть дочка. И бывший муж. И целое стадо разрушительных мыслей в голове, но это уже так… по мелочи. – Почему так тяжело? – Сакура крепче сжимает его пальцы, спотыкается на шажок. Почему ты не можешь принять меня? Почему я не могу ответить тебе? Вернулась ли я? Нашёл ли я тебя? Он говорит ей не торопиться, сделать всё по-человечески в этот раз. Он станет самым страшным грешником, если скажет, что сумел забыть ту последнюю ночь, что ни разу не вспоминал её, что ни разу не вспоминал о ней. И что касаться ему так – жизненно-необходимо. Что если вдруг она опустит руки ему на плечи, перестанет поддаваться на самый отчаянный в своей жизни поцелуй, попробует его задержать, он сможет так просто остановиться. Конечно, сможет. Сакура давно прижата к стене, до её номера остаётся два шага, и единственная причина, почему они себе такое вообще позволяют посреди коридора, – завтра временная петля всё вернёт назад. Я могу сделать всё, что угодно, хоть прямо сейчас, – сказал он ей когда-то. Я не могу сделать ничего, – сказал бы он ей сейчас. Ни довести до конца, ни отпустить тебя. Будь его воля, он бы стоял с Сакурой здесь целую вечность – в этой пропасти недосказанности, когда ни слова, ни действия не решают ничего, когда ни одна мысль не может правильно, верно сформулироваться, проговориться, когда у них ни желания, ни смелости не хватает. Когда единственное, что сделать возможно, – оставить всё в подвешенном состоянии. Какаши тяжело выдыхает ей в висок. Где её руки теперь, совсем сложно отследить. Со стороны, пожалуй, выглядят они совсем ужасно. Потому что где его собственные руки, он тоже не особо понимает. Сакура хватается за его плечо, тоже цедит воздух тяжёлыми, глубокими глотками, упирается лбом в его шею и одним таким своим движением подтверждает все его мысли – она бы тоже так стояла. Она бы тоже никуда не шла, никуда не торопилась, ничего не делала, бесконечно долго целовалась с ним в коридоре, не сказав ни единого правильного слова, и если бы можно было замкнуть петлю, задушить её, сжать этот виток бесконечного времени, они бы, не сговариваясь, остановили её на этом моменте – сколько там у них? – один час? тридцать минут? девять? не имеет никакого значения. – Если сейчас где-нибудь возникнет Наруто, я умру, – говорит она какие-то слишком отрезвляющие вещи и позволяет Какаши от неё отойти. – Не будем торопиться, – решает он. – Один раз поторопились. – Кивает Сакура. – Не знаю, как об этом сожалеть, – отвечает он, стараясь не улыбаться. Сакура хочет треснуть ему, но как не согласиться – не знает. Она почти передумала: дайте зациклить ту ночь, в то время, когда она ещё не успела о ней пожалеть. Ох, нет. Тогда она вовсе ни о чём не жалела – началось всё только следующим утром. Казалось, о поступке, совершённом от безысходного отчаяния, стоит жалеть уже в самом начале. Но, признаться, вспоминая о нём, Сакура не жалела вообще ни о чём. И сейчас, отступи она на пару шагов, открой дверь в номер, кивком пригласи его зайти внутрь, она бы тоже не смогла о чём-то жалеть. Но они прощаются в коридоре, обещая сделать в этот раз всё по-хорошему. Когда Сакура оказалась совсем одна посреди временной петли, пытаясь найти из неё выход и перебирая своих потенциальных женихов, тогда, ещё в самом начале, она подумала, что ответит кому-то только в том случае, если её от любви распирать начнёт. Сейчас распирает её совсем от другого, осознаёт она, сползая по стене глухого, пустого номера. Она добирается до кровати, сбрасывает туфли, падает на постель и выжидает минут пять, чтобы после набрать его. – Да? – Какаши отвечает с сомнительным недоверием. – Ты уже в номере? – Секунду, – говорит он, она слышит щелчок дверного замка и негромкий хлопок. – Теперь да. – Я хотела... – Она теребит подушку за край наволочки, сминает пальцами, думает, выдаёт ли дыхание скопившуюся нервозность. – Поговоришь со мной, пока я не усну? Она знает, как с другой стороны он улыбается, – оцепенело, встав на месте, неловко, робко почти, самому себе не веря, действительно ли он это сейчас услышал. – Конечно.