Застрять в Песке

Она прикрывает глаза. Навстречу дышит горячий, раскалённый воздух. Удивительно, но в нём можно прочувствовать какой-то ветер. Сомкнуть веки и оказаться где-то в совсем другом месте. Там не ветер – шторм. Он путает волосы, продувает одежду и несёт её навстречу чему-то страшному, огромному, смертельному. В нём Сакура тонет, не захлёбывается, держится до последнего, и отдавая себя в волю стихии, и крепко держась за жизнь. Она бы не позволила себе утонуть, куноичи такого допустить не могут. Но она так долго болтается во временной петле, что уже и забывает, каково быть настоящим шиноби. Ей как-то рассказывали, как можно зайти в штормовое море и не суметь добраться до берега: волны берут себе твоё тело, отнимают волю, то выбрасывают на поверхность, то тянут на дно, а когда подкидывают к воздуху, кажется, что до берега остаётся совсем ничего – пересилить, и обязательно выберешься, но выбраться не удаётся – волны вновь тянут назад. В ушах гудит вода, мелкое течение бассейна болтает её тело. В солёной воде, как-то рассказывали ей, даже толком не нужно уметь плавать – достаточно держаться на поверхности. Ни ногами, ни руками перебирать, не пытаться плыть – отдавайся стихии. Сакура открывает глаза – всё время стихиям она сопротивлялась. Всю жизнь как будто шла наперекор чему-то. Девочка без клана? Ей нужно стать первоклассной куноичи. Девочка без выдающихся способностей? Она должна пробиться в ученицы к Хокаге. Девочка с большим лбом, блёклыми глазами, непримечательной внешности? Ей нужен самый красивый мальчик в деревне. А теперь всё, чего ей будет достаточно, просто поддерживать тело на воде – стихии она уже сдалась. Сакура опускает руки, глотает хлорированной воды, встаёт на ноги и окунается с головой. – Ты как призрака увидела, – говорит ей Ино, отрываясь от журнала. Сакура ничего не может ей ответить. Как не поддаться стихии, если ты уже в ней? Она поворачивается спиной к бортику, гнёт шею, укладывая затылок на плитку. Она пытается вспомнить один из недавних вечеров: как она себя тогда чувствовала, ощущала ли живой, ощущала ли в чём-то жизнь, была ли она в нём, этом жизненном потоке? Тогда они с Какаши, не рассчитав жизнеспособности птицы Сая, оказались посреди пустыни и очень долго куда-то брели, пока не наткнулись на местных аборигенов. У них, этих аборигенов, есть даже какое-то нормальное название, которого Сакура сейчас не вспомнит. Они жили в шатрах из козьей шерсти, перегоняли по засушенным землям стада животных, разводили большой костёр и танцевали в дар звёздам. – Обалдеть, – сказала она, близко к нему наклонившись. По кругу гремели барабаны, и огонь стрелял искрами от сухих дров. Она не сможет сейчас припомнить, чувствовала ли она в себе жизнь тогда, но если сильнее зажмурит веки и вспомнит, как тогда выглядел Какаши, сообразить станет совсем легко – он жизнь ощущал, и как-то слишком отчётливо отражался в её блестящих зрачках. – Кинь мне телефон, – просит Сакура, повернувшись к Ино. Ино морщится, с сомнением её рассматривая. К таким взглядам Сакура давно привыкла – Ино-то откуда знать, где именно она застряла? Ино наклоняется, протягивает руку с телефоном, ещё недолго смотрит, наклонив голову, кого она набирает, и вслушивается в разговор, хмуря брови. – Ты уже со мной разговариваешь? – спрашивает Какаши первым делом. – Не ври, я всегда с тобой разговаривала. – Вчера я чуть не умер. – Что за чушь? – возмущается она. Пожалуй, слишком громко – Ино с ещё большим недоверием всматривается в её лицо. – Я тебя и пальцем не тронула. Не прибедняйся. Сам виноват. – Я виноват? – А кто за мной тогда попёрся? Ино привстаёт с места, подаётся вперёд и сдвигает очки на нос. Сакура старательно делает вид, что её не замечает. Делает вид, что ей вообще есть какое-то дело до подруги. – Мы это уже тысячу раз обсуждали, я повторять не намерен. Если ты позвонила только за тем, чтобы в очередной раз выяснить, кто из нас прав, а кто виноват… – Я не могу объяснить, зачем я это сделала, но вчера я кое-что нашла, – перебивает она. Какаши молчит, Ино становится всё ближе и ближе. – Я слушаю, – говорит он. – Ты где? – В беседке у гольф-клуба. – Скоро буду. Сакура отключается, откладывает телефон и ныряет в воду по самую макушку. – Я требую объяснений, – говорит Ино, скрестив руки на груди. – Никаких объяснений, – вяло отзывается Сакура, выползает из бассейна, отжимает купальник и повязывает полотенце. – Ты серьёзно? – Я просто объяснить не смогу. – Ты сама не своя всё утро. Я, правда, всё понимаю, но ты настолько странно себя ведёшь, что я даже не могу понять, как именно странно ты себя ведёшь. – Если ты думаешь про Саске, это не из-за него. Про него я уже давно знаю, и вчера… ну, это накопительное. Просто… вырвалось. Сложилось всё так не к месту. Я сейчас кое с чем разберусь, и обо всём тебе расскажу. Главное в этой речи – убедительность и немного сомнений. Так рождается искренность, когда-то сказал ей Какаши. Сакура сначала не верила, но попробовала один раз – и как камень с души упал, до этого совета Какаши отмазаться от Ино у неё никогда не получалось. Видишь ли, говорил ей Какаши, она слишком проницательна, настойчива, но на порядок тактична, так что если ты дашь ей то, что интересует её в первую очередь, – новый повод для сплетни – уверишь, что беспокоиться не о чем, и пообещаешь ей всё попозже рассказать, она тут же тебя отпустит. Кажется, Сакура даже особо не церемонится, повторяет одни и те же слова из раза в раз, и только диву даётся, как ещё на стены не полезла от внимания Ино. Сегодня выходит слишком легко. Она даже внимания не обратила на её косые взгляды, вопросительный тон, неугомонное ёрзанье и колкую, отчаянную жалость – Сакура всё это время была не с ней. Где она была на самом деле, вопрос простой – она тонула.

***

Он рад её видеть. Правда, рад – сразу заплывает в дебильной улыбочке, тянет уголки рта и глаза так искренне сверкают. Сакура фыркает – как же он ей надоел, слов нет. И дело даже не в самом Какаши, дело в том, как именно он на всё реагирует. Никак. Вот такая у него реакция. Зато её видеть он всегда рад. И неважно, что сейчас она хмурее тучи. Таких хмурых туч эта пустыня ещё никогда не встречала. Ему бы – хоть что. Он сидит, развалившись в кресле, закинув ногу на ногу, болтает на ступне сползающую теннисную туфлю, тянет лимонад с холодным чаем и щурится от солнца. Или от того, как он рад её видеть. У Сакуры печёт плечи от горячего солнца, и голова уже минут тридцать болит, а как он пьёт этот гольфитский коктейль, она и представить не может, – дрянь же несусветная. Ты либо пей лимонад, либо холодный чай. Ну кто придумал это смешать, какой-то извращенец? Возмущение само собой проходит: Какаши из той же породы, он и «Кровавой Мэри» не побрезгует, и сельдерей наверняка обожает. – Обожаешь сельдерей, да? – спрашивает она, падая в соседнее кресло. – Ничего против не имею, – отвечает Какаши, не понимая, к чему адресован этот вопрос. – А мне кажется, – говорит Сакура, рассматривая лопающиеся пузырьки газа в его запотевшем стакане, – что если с чем-то и мешать чай, то лучше с фруктовым соком. Какаши как-то согласно кивает головой. – Что ещё обсудим? – спрашивает он. – Какого цвета капуста лучше или?.. – Лук, – вставляет она, – лук тоже разных цветов бывает. – Да почти всё разных цветов бывает. – Морковка всегда оранжевая. Видел где-нибудь красную морковь? – Не видел, – соглашается Какаши. – А как тебе… Картофель? – Картофель бывает красным. И оранжевым ещё. – Оранжевый – это батат. – Помидоры? – спрашивает он, задумчиво уткнувшись подбородком в ладонь. – Я должна тебе кое-что показать. – Оранжевые помидоры? – Я тебя сейчас убью, – начинает закипать Сакура. – Сакура-чан… – Ещё одна «Сакура-чан», и ты не жилец, Какаши, честное слово. Я твои кишки на гольф-машинку намотаю и по всему полю протащу. А что именно я буду забивать в лунки, ты знать точно не захочешь. Ты же сам знаешь, играть я совсем не умею, а там столько песчаных ловушек. – Песчаных ловушек правда много, – соглашается он. – Дело, кажется, серьёзное. Она честно не знает, зачем вообще решилась ему показать, что это решает и чем это поможет, но они так мало знают о временной петле, и всё, что знают, знают со слов человека, который неясно как здесь появился и вполне себе мог их обмануть. Быть может, они вообще не во временной петле, быть может, она давно как-то умерла и это – отчаянная попытка мозга удержаться за жизнь, последняя вспышка перед смертью, ведь ей никак не доказать, что она здесь и она жива, и что Какаши – не плод её воображения, ей тоже никак не доказать. Даже если он её сейчас ущипнёт, даст упасть, толкнёт в бассейн или даже поцелует, Сакура всё равно ни во что не поверит. Потому что с тех пор, как они здесь оказались, прошла целая уйма времени, а он всё ещё реагирует так, как в первый день. Пусть иногда и делает вид. Какаши хмурится, отворачивается от света фонарика, которым Сакура слепит ему глаза, чешет затылок и говорит своё очевидное: – Не понимаю. – Он нас обманул. – Как ты это нашла? В прошлый раз мы всё осмотрели. – Решила проверить ещё раз, – говорит она, – от скуки. Тем вечером я ударила сюда. – Она переводит луч фонаря на стену пещеры, подсвечивает раскол в породе и осыпавшиеся камни. – Ковырнула немного, и нашла, что стена сыпется ещё и там. След от старого удара остался, а вот вчерашний пришлось ещё раз пробить. Подумала, вчера мне это всё почудилось, но проверила сегодня утром – а он всё ещё здесь. Вчера вечером она нашла старый, разложившийся уже труп. Труп человека, который сейчас как ни в чём не бывало подаёт напитки в баре. – Теория у меня только одна, – продолжает Сакура, – этот мужик – призрак. А если он – призрак, существующий во временной петле, то и мы с тобой – тоже. – По этой логике наши трупы тоже должны быть где-то здесь, – не соглашается Какаши. – Мы бы их не пропустили. Если бы я умер… – Знаешь, в каком-то фильме говорилось, что оказавшись во сне, ты никогда не сможешь вспомнить, что было в самом начале, ты просто оказываешься в середине каких-то событий, но если попробуешь что-то вспомнить, как ты проснулся, что ел на завтрак, как дошёл до работы, что сказал своей секретарше, у тебя ничего не получится. Ты будешь помнить только свою работу. Ты вот помнишь?.. – Я помню, как я ехал до Суны на поезде. Я тебя помню в вагоне, остальных ребят – тоже, помню, на каком моменте закончил читать, и утро своё прекрасно помню. – И я тоже. – Мы не спим, Сакура, – говорит он. – Но существуем ли? Какаши не знает, что ответить. Хмуро проводит ладонью по подбородку, сразу серьёзный, такой форменный, настоящий, прямо как ему и подобает – как Хокаге. – Есть ещё кое-что, – говорит Сакура. – Когда утром я его нашла ещё раз и убедилась, что вчера мне это не показалось, я пошла к нему и спросила, как он может жить, если умер, как мне кажется, – прикидывает она, – лет пятнадцать назад. – Дай угадаю, он не ответил? – Он… – заминается Сакура, – намекнул… что его желание не было исполнено. А ещё, Какаши, – говорит она, понижая голос, чтобы он точно услышал, – что каждое желание так или иначе связано с любовью. – В каком смысле? – не понимает он. – Что-то про то, что даже если единственное, чего ты желаешь, это захватить мир или стать Хокаге, то это только потому, что тебе не хватило любви. Короче, – говорит она на выдохе, – любое желание возможно свести к любви. Абсолютно любое. – Ну это уже какое-то искажение, – не соглашается он, – не может быть… – он спотыкается, опускает голову, смотрит себе под ноги, о чём-то думает, хмурится, быстро роняет взгляд на неё и тут же его отводит. – Понимаешь теперь? – спрашивает Сакура, когда видит – он понимает. Какаши хмыкает, двигает челюстью и замирает в одном положении, не двигаясь. Когда она, поговорив со стариком, вышла из бара и двинулась к бассейну, прикрыв глаза, ей казалось, что навстречу ей несётся огромная волна, которая её тотчас проглотит и не подавится. Сакура давно тонет и не может выбраться, но сейчас её будто ко дну пригвоздили – никак не всплыть. Она видит мир из-под толщи воды, может рассмотреть, как ломается свет в водных переливах, но вынырнуть – никак. Но если она вдруг обернётся. – Что ты так смотришь? – спрашивает Какаши, склонив голову. – Ни-ничего, – говорит она, от него отворачиваясь. Но если она вдруг обернётся – он будет лежать на дне вместе с ней.