Застрять в Песке

Он сам не против, понимает Сакура, когда видит Какаши на завтраке. Он сталкивается с ней взглядом (намеренным), даёт понять, что увидел её, кое-как приветствует, смотрит ещё по сторонам и, спустя короткую заминку, направляется к ней. Он сам не против, и если вчера, пытаясь к нему приглядеться, Сакура ещё сомневалась, всё вспоминая его слова, которые он как-то сказал ей перед сном в гостинице на отшибе мира, где гудела и жевала воду электростанция, то сегодня она убеждается в своей правоте. Всё, что он тогда ей говорил, – враньё. Он ей сказал: не пытайся лезть в мою душу, там чернота и грязь, ничего хорошего, не всматривайся в меня, не пытайся что-то во мне разглядеть или найти, не раздевай меня, Сакура. И сейчас Сакура знает – она хочет его раздеть. И он должен знать об этом – буквально. – Доброе утро, – здоровается Какаши, ставит на стол чашку чёрного кофе и садится напротив. – Доброе утро, – здоровается Сакура. Время сейчас раннее, из их ребят ещё никто не встал и никто их здесь не увидит, она как проснулась от звонка матери, так и вскочила, кое-как умывшись, и побежала на завтрак, точно предчувствуя, что с кофе Какаши ещё не закончил. Ино говорила ей, что спросонья её отёкшие глаза более… выразительные. Сакуре очень нужно, чтобы глаза были выразительнее некуда. Потому что это единственное, чем она может его раздеть. Буквально. Она пялится на него ещё какое-то время, рассматривает взъерошенные волосы, бледноватую после сна кожу, смущённое от внимания лицо и принимается за завтрак, как ни в чём не бывало. Она ест молча, ничего не говорит, даже не пытается как-то обсудить вчерашнее, молча жуёт свой омлет и иногда – очень редко – поднимает на него взгляд и слишком пристально смотрит. Какаши пытается по её взгляду распознать, что происходит, всматривается в неё, хмурится, отслеживает направление её взгляда и несколько раз трёт уголки губ пальцами, думая, что чем-то испачкал рот. Не выдерживает, в конце концов: – Куда ты всё смотришь? – Никуда, – быстро отвечает Сакура, протирает губы салфеткой, делает глоток кофе и, проморгавшись, предлагает: – поплетём друг другу браслетики у бассейна? – Да… вай? – соглашается Какаши, толком не понимая, зачем согласился. А самое главное – на что. – Только сначала купим мне новый купальник, старый надоел. Старый у неё был самым обычным, со слишком тугими лямками, простым фасоном; как он на ней сидит, Сакура никакого внимания не обращала – она так всю одежду носит, не обращая на неё внимания – есть и есть. И Какаши оказывается слишком послушным, чтобы отвечать на весь её выбор: да, сидит хорошо. – Ты мне врёшь, – говорит она недовольно, специально надувая живот. Получается плохо. – Этот вот выглядит отвратительно. – Так сними его, – отвечает он, пожимая плечом. Сакура стягивает лямку с плеча, настойчиво ждёт реакции, но приличной, без перебора, смеётся его непонимающему взгляду и скрывается в примерочной. – Как пошло, фу, – бурчит она себе под нос. Ей достаточно нескольких косых взглядов и неловких заигрываний, чтобы его смутить. К моменту, когда они оказываются у бассейна, Какаши разительно ничего не понимает. Он забавный, когда смущается. Он ни на прямую спросить не может, что она вытворяет, ни возмутиться, ни хоть как-то её отвергнуть. Он просто озадаченно моргает, смотрит в ответ, не скрывает удивления и только позволяет ей продолжать. Сакура пялится на него из бассейна, Сакура разглядывает его, скрещивая руки на бортике, укладывает голову на локти и строит ему глазки. И ещё – когда она замечает, что он вот-вот не выдержит, сорвётся, да что-нибудь спросит, она смыкает губы, мнёт их и ненадолго отворачивается, а когда Какаши отпускает, поворачивается вновь. И самое главное – всё молча. У Какаши никогда не найдётся сил спросить ещё раз, почему она так на него смотрит. Наверное потому, что всё уже понял. Он смиренно даёт отмерить ей длину шнурка на своей шее, когда Сакура его обманывает и вместо браслета решается плести подвеску. Ей приходится склониться к нему совсем близко, блеснуть влажной кожей и вырезом нового купальника. – Ты тоже хочешь этот… на шею? – спрашивает он. – Давай, – быстро соглашается Сакура и сама подаётся вперёд. Какаши приходится нахмуриться ещё раз – она вновь оказывается к нему слишком близко, в паре сантиметров от его лица. Даже если бы он хоть как-то попытался объяснить себе её поведение, у него бы ничего не вышло. Особенно когда: – Ты только пообещай его носить, – говорит она, нанизывая бусины на шнурок. – Хотя бы сегодня, договорились? Он понятия не имеет, что она там задумала, но на протянутую ладонь отвечает неуверенным рукопожатием. В целом, её рукоделие выглядит ещё ничего – с детскими бусинами в виде ромашек, сердечек, звёздочек и цветастых квадратиков на шее вполне себе можно жить. До тех пор, пока она вновь не поднимает на него глаза, быстро что-то замечает, чему-то улыбается и лезет в сумку за тюбиком краски. Она, сжав губы, что-то старательно там выводит на этих мелких бусинах, и так часто вскидывает на него голову, будто целый портрет рисует. Какаши видел такое в каком-то фильме: тот же беглый, приценивающийся взгляд из-под полуопущенных ресниц, та же поволока жара в туманных глазах. Фильм тот, помнится, закончился не шибко хорошо. К концу её художеств ему становится даже жутковато – она изрисовала целых семь бусин, и он боится представить, для чего это ей понадобилось столько места, особенно когда она: – Пока не покажу, – говорит, уводя руку с бусами в сторону, когда Какаши порывается забрать её произведение. – Краска ещё не высохла, – дополняет Сакура, замолкает и поглядывает на его руки – он так задался тем, что она там выводила, что совсем забыл плести бусы ей. «И чем я занимаюсь?..» – вопрос вполне резонный, и задавался им уже давно – они не в первый раз так развлекаются. Конечно, не пристало Хокаге ковыряться в бисере и детской ерунде, но Сакура когда-то настояла, что это развивает мелкую моторику и творческое мышление, вообще-то, порядком им манипулируя, – слова о том, что у него, пожалуй, просто пальцы плохо работают, Какаши достаточно задели. В мелкой моторике он настоящий специалист. В общем, просто не спрашивайте. Ни один из вопросов. Он просто сдался. Он просто не мог ей отказать. На какое-то время она решается сбежать, поднимается с лежака, натягивает растянутую майку, прихватывает свою сумку и, роняя на ходу резиновый тапок, собирается от него куда-то уйти, но оборачивается, вовремя заметив его заинтересованный взгляд, направленный к столику, и прихватывает бусы с собой, оставляя его в недоумённом одиночестве. Какаши уверенно не понимает, что происходит. Возвращается она через несколько минут, через столько минут, сколько ему никак не хватит, чтобы хоть что-то сообразить. Она возвращается с пачкой жевательного мармелада и двумя банками газировки, протягивает ему одну банку и делится мармеладом – сахарными червяками. Какаши берёт банку, от червяков отказывается. Удивительно, но пока она лежит рядом, ему отчего-то спокойнее. Она хотя бы тянет мармелад между зубами, цедит свою газировку и совсем не обращает на него внимания. Какаши поворачивался к ней несколько раз, чтобы убедиться, что всё прошло, на один раз так осмелился, что смотрел на неё целых секунд шесть – Сакура не обернулась. Пускай. Так легче. – Знаешь, – говорит она, закончив с мармеладом, – я так и не поняла, чего сегодня хочется больше: сбежать или остаться. – Ну… – пробует Какаши. – А ребята ведь скоро начнут нас искать. Какаши пытается прицениться. С одной стороны, если она сейчас исчезнет и не появится в его поле зрения до самого вечера, если появится вообще, он наконец сможет спокойно дышать. С другой, думает он, ему любопытно. И то, что он жмётся на этом лежаке, как престарелый девственник, только бы ненароком её не коснуться, потому что уж слишком близко она находится, вовсе ничего не значит. По-настоящему, никуда ему от неё не деться. – Как хочешь, – говорит он. – Если я сбегу, ты сбежишь тоже? – Да, – отвечает он. – А если я останусь, ты останешься или сбежишь? С ответом Какаши подвисает. Уже за утро она умудрилась так его напугать, что спрятаться от Сакуры – очень хорошая идея, самая лучшая идея. – Ты только не сбегай без меня, ладно? – просит она, опускает ноги на землю и накрывает его руку ладонью. Какаши чувствует, как в груди замирает дыхание, как отмирает жизнь, и организм его совсем перестаёт функционировать. – А, совсем забыла, – говорит она, тянется к плетёным бусам и манит к себе, чтобы он опустил голову. Какаши смиренно поддаётся, наклоняется к ней, валко опуская шею, опять сталкивается с её кожей – сухой, жаркой – чуть не теряет сознание, пока Сакура долго возится с шнурком и постоянно его касается. Когда она откидывается назад, смотрит на свою работу, натягивает улыбку, говоря «вот, какая красота, тебе очень идёт», и наконец его покидает, Какаши осознаёт, что не дышал так долго, что лёгкие по-настоящему заболели. Он опускается обратно на лежак, допивает свою тёплую неприятную газировку, мнёт банку пальцами и трёт лоб, выдыхая. Действительно выдыхая. Какого чёрта?.. Мог бы спросить он, сидя там, но когда она вдруг оказывается рядом с ним на церемонии, ему хочется задать этот вопрос уже вслух. – Я тут поняла, что никогда не сидела с тобой рядом. Будто эти места зарезервированы. Представляешь? – говорит она, легко пожимая плечом. Какаши отворачивается с трудом. – Они зарезервированы, – бурчит он. – Здесь сидят гости со стороны невесты. – Так ты – гость невесты? Впервые слышу. – Я уже говорил. – Отмахивается он. – Приглашал меня Гаара. – Меня тоже приглашал Гаара. Ты, наверное, что-то путаешь. Мог бы сидеть с нами, как официальный представитель Конохи. – Поэтому, как официальный представитель Конохи, я сижу с гостями со стороны невесты, – говорит он сквозь зубы. – Не вижу никакого смысла. Ерунда какая-то. Какаши хотел бы согласиться, и правда – ерунда – но взгляд случайно опускается на её голое выпуклое колено, и что из этого ерундовее, он уже, если честно, не совсем понимает. Он только отошёл от их утренней встречи и вот – опять. А отходил он очень долго. Разморенный жарой, он и не понял, как прошло полчаса с тех пор, как она его оставила. Во рту ещё сушило тёплой газировкой, ноги от горячего солнца начало припекать, зажигалка, которую он оставил на столе, едва не лопнула от пекла, а в голове своей Какаши не нашёл ни одной внятной мысли. Даже когда вернулся в номер, чтобы подготовиться к церемонии и принять душ, не сразу сообразил, что на шее его что-то болтается и ему смерть как хотелось узнать, что же она там выводила. Он вспомнил об этом, когда тёр мочалкой кожу, забыл, выходя из душа, вернулся к запотевшему зеркалу, обтёр полотенцем спину, и вспомнил опять. Опять. Опять это шаткое состояние, когда ни стоять, ни функционировать не можешь. Он читал этот бред, склонив голову, и всё никак не мог понять: это правда или искажение отражения? Она правда написала вот это? Хорошо, подумал он, пусть будет по-твоему. Он надел рубашку, спрятал Сакурин подарок под воротником, натянул маску, почувствовал себя куда увереннее, а теперь вот сидит здесь и… И опять. Какаши переводит дух, ещё раз смотрит на её голое колено, чтобы убедиться: это просто колено. Но Сакура опускает руку, притирается к его плечу и оказывается слишком близко. Какаши никогда не обращал внимания, как близко стоят стулья друг к другу. Какаши и не приходилось никогда обращать внимания – у других людей находилось достаточно приличия, чтобы его не трогать. Он умудряется даже возмутиться, переводя взгляд с церемониальной дорожки на Сакуру. Он смотрит столько, сколько смотреть непозволительно, если не вступать в её странную, сумасбродную игру. Он смотрит столько, что она замечает, жмёт плечом, мелко улыбается и, когда он взгляда не отводит, спрашивает: – Губы криво накрасила? – Да, – с трудом отвечает Какаши. – Где? – Справа, – врёт он. – Поправишь? – просит Сакура. Что ты наделал, мелькает в его голове, с ответом он находится быстрее: – У тебя зеркала нет? – Нет, – тут же отвечает она. – Это будет выглядеть… Странно. Неприлично. – Ты не сделаешь ничего неприличного. Я сама тебя попросила. То, что ты сидишь тут, уже неприлично, хочет сказать он ей. – Это же просто жест доброй помощи, – продолжает она. – Дамы постоянно попадают в беду, их нужно выручать. Ты же джентльмен, Какаши-сенсей? Разве не подашь даме ручку, не поможешь сойти со ступеньки, стул ей не отодвинешь, когда она за стол будет садиться, или… не наполнишь её бокал? – В этом списке нет «вытри помаду с моего лица». – Ну так я добавлю. – Я соврал. – Что? – Я соврал, – признаётся он, – всё у тебя нормально. Просто… засмотрелся. – Ты это говоришь, потому что не хочешь мне помогать, или потому что ты действительно пялился на меня? – Я действительно на тебя пялился, – говорит он, хотел бы сказать «прямо», но сейчас он может смотреть куда угодно, но только не на неё. По правде, его теперь ничего уже не волнует. Ни костюм, ни тугой воротник, ни веревка с детскими бусами, которая давит шею, ни невозможность дышать и поддерживать жизнь этого глупого несчастного организма. – Хм, – говорит она, складывая руки на коленях, – интересно. Смотрела она или нет, Какаши без понятия. Когда под алтарь зашёл Шикамару, он слабо, но мог что-то соображать, как-то пытался выдавить из себя осознание, на какую территорию они заходят, с чем пытаются иметь дело, что она делает, что делает он – что им теперь с этим делать; а с приходом Темари всё совсем растворилось, исчезло. Ни напряжения, ни здравых мыслей. Он тупо моргал, смотрел на церемонию, слушал клятвы, отчего-то поморщился, когда заметил, как Куренай утирала слезу с переносицы, не смог вспомнить, видел ли уже когда-нибудь её слёзы, и самое главное – он не чувствовал Сакуры. Она всё ещё была рядом, всё также касалась его плеча, шуршала юбкой платья, порой громко дышала, но её странное, призрачное, эфемерное тепло постепенно отмирало. И чем дальше оно ощущалось, тем непонятнее чувства тянулись внутри. Когда Какаши нашёл себя за своим столом, обнаружил, что уже стемнело, что большая часть гостей подвыпила и порывается спеть в караоке, а советник Гаары что-то говорит ему с умным видом и спрашивает что-то, на что Какаши, как бы он ни постарался, ответить бы не смог. Он помотал головой, пытаясь отмазаться от вопроса, неосторожно проехал по площадке взглядом, зацепился за танцпол и замер, когда увидел, что она на него смотрит. Ни мимо, ни вскользь, ни случайно, ни неосторожно – прямо, открыто – давай поговорим. Он вновь чувствует верёвку на своей шее. И понимает, что на самом деле он – зол. Что нет в этих ощущениях ничего иного, кроме злости. Откровенной такой, выпуклой, хмурой, хворой, неполноценной – потому что в самом-то деле ничего он ей не скажет и не выскажется. Какаши отворачивается, игнорирует Сакурин взгляд, вслушивается в слова советника и пытается давать ему внятные ответы – что-то про очередное сотрудничество, про результаты, которых удалось достичь, за механизмы, что ещё нужно проработать, и – стопку давайте выпьем – хорошую баню-то построили на границе страны Рек? Хорошую, отвечает Какаши, хотя понятия не имеет, о какой бане речь. Она, интересно, весь вечер так сидит? Также пытается с кем-то разговаривать и не улавливает сути разговора? Также пусто вливает в себя алкоголь, чтобы болванчиком раствориться в повторяющихся событиях и никак не выделяться? Также ли она разочарованно зла, как зол он? Какаши несмело смотрит на неё ещё раз, она крутит бокал за ножку, поглядывает на болтающую Ино и совершенно находится с ним в одном и том же внеземном пространстве. Тогда Какаши думает о слонах. Слоны, знает он, общаются друг с другом инфразвуком, который человеческое ухо не способно распознать. Какаши хочет обладать своим особенным звуком, какой-нибудь инопланетной приблудой, собственной формой языка, чтобы только позвать её к себе. Когда он понял, что это – конец, – в этот момент или в какой-то другой, для него не будет иметь никакого значения. Для него это теперь данность, уже случившееся, уже имеющееся уравнение, в котором есть он, и есть Сакура, и есть потребность уметь разговаривать на другом языке, чтобы только она поняла. Какаши затягивается отобранным у Наруто косяком, трёт лоб, пьянеет от оглушительного одиночества и вливается в звуки мнимой тишины: журчащего бассейна, жужжание каких-то несчастных насекомых, дальние голоса и совсем тихая, бормочущая музыка. Он знает, что так просто никогда не бывает, и сколько бы он кругов не навернул вокруг площадки, пытаясь сбить её со следа, она всё равно рано или поздно сюда придёт, потому что приходит всегда. Потому что это уравнение слишком простое, до тошноты прямое и понятное. И когда она придёт, он ничерта не сможет ей сказать. Она, к слову, тоже навряд ли будет в состоянии. Она появляется тёмным призраком – в ночи его совсем не видно, он сливается тенями с деревьями, мимикрирует под темноту, её платье – умирающий блик закатного солнца, от него ни красок, ни жизни не осталось. От Сакуры, впрочем, тоже. – Дашь мне эту штуку? – спрашивает она. В пальцах Какаши бесцельно зажимает тлеющую самокрутку. Он уже давно забыл про неё и не вспомнит, зачем она ему понадобилась, но ведёт плечом на её вопрос. – Нет, – говорит он и затягивается прогорклой смесью. – Да ладно? – повторяет она возмущённо. Что ж, Какаши ошибался. Либо не ошибался – кто сейчас разберёт? Но он и в жизни представить не мог, что призраки бывают не меланхоличным полупрозрачным балахоном в черноте ночи, а кем-то вроде неё – вспыльчивым, красным, близким к истерике. – Можешь ты испортить вечер, Какаши-сенсей, – ворчит Сакура недовольно. Какаши выдыхает смешок. Ему на это даже ответить нечего. Она недолго возится с застёжкой, скидывает туфли, поднимает колени и утыкается в их чёткий угол лбом. Какаши растирает самокрутку пальцами, вытряхивает всё её неявное содержимое на землю, растирает уголёк подошвой обуви, возвращает маску на нос и даже так хочет взвыть. На шее его никакие не бусы – петля, удавка. Тепло её не эфемерное – настоящее. И даже через маску он ощущает этот её особый запах кожи. А языка, которым он только с ней может общаться, он до сих пор не изобрёл. – Петь хочу, – говорит она, поворачивая к нему голову. – Петь? – недоумённо повторяет он. – Да. Надрывное что-нибудь. Где кто-то к кому-то взывает, клянется всё исправить или просит плакать ради него. Что-нибудь в таком духе. И чтобы тошно было. Петь, повторяет себе Какаши. Его полное нутро скоро лопнет – это пением никак не выразишь. – Ну, иди. – Он жмёт плечом. – Нет, не там. В лесу где-нибудь. Где тихо, но что-то отражается, и всё равно никто не услышит. Он жмёт плечом ещё раз, не может выбраться из своего оцепенения. – Ты мой подарок не носишь, да? – спрашивает Сакура. – Ношу, – отвечает Какаши. – Правда? – Она не верит какое-то мгновение, тянет пальцы, невесомо касается шеи и прокатывает бусины через рубашку, бесцветно хмыкает. Какаши вынесет всё что угодно, кроме её касания. Правда, свались на него сейчас весь небосвод, он удержит его на своих плечах, но там, где одежды дотронулись её пальцы, его уже не существует. Он уже исчез в этих крохотных сантиметрах, там теперь ничто, никак. В уравнениях всегда есть неизвестная переменная. Парадокс, в его уравнении известно всё – и то, что он обязан был на неё посмотреть и натолкнуться на этот полый, бездонный взгляд, и то, что она сюда бы пришла, какие пути ей не составь, и то, что она сейчас встанет и скажет: – Проводи меня. Тоже вполне очевидно. Про то, что он отказать не сможет, Какаши даже упоминать не будет. Когда он проснулся сегодня утром, нашёл неизменную женщину и её сигареты, встретил Сакуру за завтраком, что так странно-пристально и очаровательно хлопала глазами, он представить не мог, что к концу дня будет плестись за ней обречённый на фатальный финал. В холле она вдруг сворачивает к автомату, долго, минут пять, заталкивает смятые купюры в приёмник, громко клацает по кнопкам и собирает набор, никак не подходящий для ночного перекуса шиноби: пачку острого рамёна, шоколадный батончик, упаковку драже и бутылку газировки. Кое-как утрамбовывает это в крошечную сумку и пожимает плечом, когда замечает его оцепенело-удивлённое выражение лица. – Я даже конфеты не доем, не переживай, – говорит она. – Я не переживаю, – бормочет Какаши пустоте – Сакура давно прошла мимо. Он отмеряет каждый шаг к лифту, каждое невесомое падение, когда лифт вздрагивает, каждый этаж – скромное их количество. Никак не получается. И каждый её тихий вздох – тоже. Её покачивающиеся движения при ходьбе, шорох её волос, шуршание упаковок в сумке. И когда он замечает, что уже долгое время не может отвести глаз от её светлеющей макушки, признаётся себе окончательно. Признаётся ровно настолько, насколько возможно признаться, чтобы всё равно не суметь это проговорить. – Я не хотела, – говорит она тихо у порога своего номера. Какаши всё ещё находится в неизвестном пространстве, Сакура – по другую, живую сторону. Но когда ему приходится на неё посмотреть, приходится и вернуться к ней. – Я просто не умею, – продолжает она, – по-другому не научилась. Всегда дерьмово выходило. – Ты о чём? – он не понимает. Хотя понимает, конечно, просто хочет убедиться, что ему не показалось. – Перегнула, признаю. Ты как будто в прострацию какую-то впал, когда я начала. Только не спрашивай «зачем». – За… – Я не выдержу. – Ладно. – Какаши выдыхает. – Не буду. Но, если честно, именно это с толку и сбивает. – Я понимаю. Как будто так вдруг и внезапно? – Сакура пытается улыбнуться. Какаши тоже пытается. Он изо всех сил старается отмахнуться от мысли, что когда идёшь за красивой девушкой к её номеру слегка подвыпивший, ты явно не должен хотеть разорвать себя на куски. Почему с тобой всегда так? – Но ведь… получилось? – спрашивает она, поднимая на него глаза. Она поднимает на него глаза, и Какаши приходится облокотиться о стену, чтобы не рассыпаться прямо здесь и сейчас. – Я не смогу, – признаётся он, выдыхая. Она не осекается, не подаётся назад, не начинает дрожать, даже взгляда не отводит. Наоборот – зачем-то тянет пальцы к его лицу. Какаши перехватывает, мягко укладывает её руку в свою ладонь, через себя говорит: – Отпусти. Сакура улыбается. – Это ты меня держишь. Какаши признаёт – она права. Это он её держит. И навряд ли не продолжит, даже расслабив пальцы и позволив ей ускользнуть. Она ускользает на совсем короткий момент, чтобы завершить начатое. Протягивает руку, касается его маски, задевает уголок и тянет к шее. Она не замирает, не подаётся вперёд, не бегает по его лицу взглядом, даже не опускает глаз. Она делает это только для того, чтобы огладить пальцами его щёку и улыбнуться. – Дурачок ты, всё-таки. Сакура замолкает, ведёт плечами, нерешительно жмёт губы и задаёт свой последний вопрос: – Ты бы мог сейчас?.. – Я не могу, – повторяет он ещё отчаяннее, чем минутой назад. Она отходит, хмыкает, смотрит прямо, говорит: – Я тебе не верю. Какаши нечего на это ответить. Он даже не может сказать, что именно он не может. Какаши хочет, чтобы она улыбнулась пошире, свела всё к какой-нибудь глупой шутке, к которым всегда получалось всё сводить, позвала к себе, вспомнила о рамене в сумке, сказала, что всё так и планировала, – свести его с ума и под ночь накормить острым раменом, который он на дух не переносит, и чтобы потом, не сумев расстаться, они убежали в пустыню, в самую её ветреную гущу и выли её надсадные песни про любовь, аккомпанируя койотскому лаю, и чтобы она болтала, болтала, не затыкаясь, духа не переводя, не давая ему даже подумать ни одной лишней мысли. Но Сакура не улыбается, не говорит без остановки, не пытается пошутить, она продолжает смотреть. Полый взгляд, бездонный. Какаши бы не решился объяснить, что в нём происходит. Ему физически больно пытаться. И когда она в один шаг впечатывается в его грудь, тянется к шее и невесомо касается его губ, ему тоже отчего-то больно. Она касается его губ совсем неощутимо, он бы и не понял, что это было, если бы не жар её рта и не её пальцы на шее. Она касается легко, углубляет на короткое мгновение совсем девственный поцелуй, проскальзывая языком, и тут же его отнимает, себя отнимает, самого Какаши от себя отнимает. – То есть, если бы я попробовала… Сакура не договаривает, смотрит ещё раз, отходит назад, едва пошатываясь, прикладывает карточку к дверному замку, поворачивает ручку со щелчком и проходит в номер, оставляя его одного с клином света коридора на ковролине. Он её надолго запомнил. Как она открывала дверь, как дрожали пальцы, пока она держала карту у замка, как жала губы – серьёзно и сосредоточено. По-честному, это последнее, что он запомнил – её этот смутный образ в затемнённо-жёлтом коридоре. Она у него на сетчатке глаза отпечаталась и мерещилась потом не одну ночь, пусть они расстались далеко не в этот момент. Дней через восемнадцать он, перекручивая бутылку безвкусного, тёплого пива у бассейна, спросит у себя, почему из всего запомнил её именно такой: серьёзной, сосредоточенной, растерянной. Наверное, ответит он себе с разочарованием, потому, что тогда, пока он не переступил порог её комнаты, не закрыл за собой дверь и не взял её лицо в свои ладони, у него был шанс развернуться, уйти и её не потерять. Я просто не могу перед тобой устоять, – вот что нужно было ему по-честному сказать.