Застрять в Песке

Иногда она забывает, как выглядит её лицо. То ли поводов смотреться в зеркало совсем не остаётся, то ли очередной незнакомец в отражении уже не кажется существом инородным. Она привыкает ко всем своим личинам, ко всему их подбору. Она уже не одёргивает себя, когда забывает изменить голос, никак не выдаёт себя в движениях и на ребят реагирует вяло. Когда Сакуре нужно спрятаться, она прячется. Она прячется так, что ни одно живое существо не сможет её отыскать, она умудряется обманывать чутьё Ино, предчувствие Какаши и божественную силу Наруто. Удивительно, целый отель забит профессиональными шиноби, но за эти два месяца её никто не нашёл. Только, конечно, если она не позволяла этого сама. Впрочем, Сакура до сих пор не знает, зачем этим занимается. Но после той ночи ей так отчаянно хотелось сбежать – по-настоящему сбежать. Она сбегала, она выходила из номера, десять раз убедившись, что никто её не караулит, выходила на дорогу и шла, пока её не подберёт какая-нибудь попутка – всегда по-разному. Иногда она крала припаркованные велосипеды местных рабочих, иногда избегала дорог и шла прямиком в пекло пустыни. Сбежать никогда не получалось – Сакура всегда возвращалась назад. Постоянно. Однажды она всё рассказала матери. Такая невыносимая ночь, такое невыносимое утро, она не смогла их в себе удержать и, открыв глаза от телефонной трели, подняла трубку и долго не могла сообразить, что ответить на вопрос «ты вчера не позвонила, как добралась, нормально?» Я бы позвонила, мама. Я не могу позвонить, мама. Я застряла здесь, мама. Мебуки не поняла, почему на обычный вопрос и простое беспокойство, дочка начинала рыдать в телефон, говорить какие-то глупости и так плохо чувствовать себя на свадьбе знакомых в окружении друзей. Мебуки с трудом разобрала даже несколько слов, и, замолчав секунд на пятнадцать, ответила собирать вещи и возвращаться домой. В тот день к обеду Сакура уже была в Суне, стояла, прижавшись к столбу навесной крыши перрона, переминаясь с ноги на ногу, и никак не понимала, что она делает. Это был единственный раз, когда она смогла добраться до Конохи. Времени было уже за полночь, на воротах странно удивились, когда она расписалась в журнале и нырнула за поворот, а матери ничего сказать так и не смогла. Ей просто представилось, как Мебуки, наливая ей холодного чая со льдом, утирает испарину со стакана, проницательно спрашивает, что случилось, долго ждёт ответа, и не может сообразить, что она такое говорит – какая временная петля, какой такой Какаши Хатаке, какая ещё к чёрту любовь, и куда подевалась помолвка с Саске Учиха – ты же была так счастлива, дочка? Она ни в чём не смогла ей признаться, сказала что-то неубедительное, невразумительное, ответила, что плохо себя чувствует, что устала с дороги, что время уже позднее, поднялась наверх в свою старую комнату, забралась в залежавшуюся, пропахшую пылью и давней влагой постель, натянула одеяло до лица, зажала его между зубов и рыдала, пока не уморила сама себя, чтобы следующим утром вновь оказаться посреди пустыни в густом, молчаливом одиночестве, примеряя на себя чужие лица. И чтобы её разбудила мама – тоже. А однажды она таки призналась Ино. Но если встречу с родителями ей хоть как-то нравилось вспоминать, то вот реакцию Ино – совсем нет. Она ничего не поняла, переспросила всё по тысяче раз, ещё столько же – про Саске, и – самое ужасное – в два раза больше про Какаши. Сакура не хотела о нём думать, не хотела его вспоминать, не хотела даже представлять, что он сейчас где-то рядом, болтается без дела, тянет приторный коктейль, в котором переборщили со спиртом, знакомится от скуки с какими-то людьми – мужчинами или – а всего скорее именно с ними – женщинами, и смотрит на них так пусто, одиноко, и в глазах у него плещется бесконечная тёмная печаль, перед которой, если она только вдруг её увидит, у неё не будет шансов устоять. И стоило Ино только заметить, как Сакура замирает на мгновение, как в изломе хмурятся её брови и глаза влажно-странно блестят, она тут же поднялась с места, намереваясь его найти и всё выяснить. Сакуре не нравится вспоминать тот день. Потому что большей ошибки за период своего исчезновения она ни разу не совершала. Поэтому сейчас и не вспомнит, что тогда сказала Ино, чтобы её остановить. Известно одно: такой ненавистью к Хатаке Какаши ещё никто и никогда не пылал. Стыдно ли Сакуре за это? Ну… Иногда он попадается ей на глаза. Он никогда её не узнаёт, она всегда в таком образе, который даже Какаши не сможет распознать: сухая старушка, усатый грузный мужик, восьмилетний ребёнок, – Сакура никого не чурается, её Хенге работает безотказно, и уровень чакры, который она может в себе задавить, – тоже. Она всегда его сторонится и не мелькает в его поле зрения, но порой, совсем редко, раз десять или двадцать, ей так тяжело устоять, чтобы не посмотреть на него хотя бы одним глазком. Особенно после того, как он берёт чужой телефон, пытается её набрать и возвращается к их месту ни с чем. Я подумал, что просто хочу поскорее тебя найти, сказал он ей как-то. Сакура не могла перестать думать об этом, когда смотрела на него издалека, и никак не решалась ответить – зачем ты ищешь меня до сих пор? Какаши продолжал искать, продолжал выглядеть так, будто каждый новый день стал для него испытанием, продолжал болтаться без дела, пить эти ужасные коктейли и пусто смотреть на людей, с которыми знакомился. Сакура продолжала прятаться. Стыдно ли ей за это? Иногда она ненавидит себя настолько, что забывает, как выглядит её лицо. Она не от него прячется – от себя. И никак не понимает, зачем он продолжает искать такую, как она. Потому что тогда, когда его сломало, раздробило, вывернуло наружу, обнажило до костей, она предпочла сбежать. И если Какаши никогда не признается, что сумел запомнить только то, как она открывала дверь в свой номер, как жала губы и сосредоточенно теряла сознание, едва держась за последнюю возможность всё исправить, Сакура запомнила всё. Она помнила, как он, разглядев слабый, витиеватый узор на оголённом ковролине её номера, переступил порог, зашёл внутрь, тихо закрыв за собой дверь, как рассмотрел её лицо – глубоко, тяжело, тёмно – взял его в свои ладони и помог ей совершить её самую страшную, жуткую ошибку – позволил подумать, что завтра всё встанет на свои места, что стоит ему поцеловать её вот так: долго, отчаянно, нетерпеливо, – временная петля тут же разорвётся. И что если он спустит лямки платья с плеч, будет целовать её кожу до дрожи по телу, она тут же его полюбит. И что если вдруг они переступят черту, за которой она останется без платья, и он сможет увидеть её в тусклом свете уличных фонарей и спросить «ты всё время так ходила?» – а она ответит «да», и он в губы выдохнет ей «господи», она сумеет всё забыть. Временная петля не разорвалась, Сакура ничего не забыла, Какаши проснулся с другой и её потерял, пространство жевало время, выплёвывало им всего лишь один день, чтобы со всем разобраться и всё понять, и если вдруг спросить у Сакуры, стыдно ли ей, она не ответит – она лишь пыталась держать своё слово и не понимала, как после всего она сможет к нему вернуться и не сделать ему больно ещё раз. Как он сможет не сделать ей больно ещё раз. Потому что в тот день он выглядел так, что она ему взаправду поверила: что петля исчезнет, что всё встанет на свои места и время потечёт так, как ему течь положено, – поверила, что он её нашёл, а она его полюбила. Стыдно ли ей? Да. Исправила бы она хоть что-нибудь, работай временная петля иначе и дай ей изменить то, что между ними произошло? Нет. Изменила бы она то, что между ними произошло? Нет. Наверное потому, что ей это время было нужно. Наверное потому, что она никогда не пыталась его полюбить, а он – её найти.

***

План дерьмовый – Сакура сто раз себе повторяет. Повторяет, но, крутясь перед зеркалом под новым Хенге, машет на всё рукой и понимает, что другого за последние дней десять в голове у неё не появилось. Она давно за ним наблюдает, и чем дольше смотрит, тем глубже убеждается, что просто появиться перед ним самой собой и попытаться выговорить хотя бы несколько слов у неё никак не выйдет. Она его обманет, но обманет так, чтобы он с самого начала понимал, что его обманули. И кто именно его обманул. Её Хенге – молодая, симпатичная женщина, немного похожая на неё саму. Присмотреться, так вылитая Сакура, только замазала себе печать Бьякуго на лбу, напялила каштановый парик и по-настоящему выбрала свой наряд, а не надела, что попало. План дерьмовый, говорит она себе, повторяет из раза в раз, и перед выходом меняет разрез глаз и делает их немного темнее – не так как раньше: то ли зелёные, то ли карие. Найти Какаши не составляет труда – последние несколько дней он нещадно прогуливает церемонию и банкет, после завтрака покупает в местном магазине наряд попроще, чтобы сойти за рядового туриста, полдня валяется у бассейна, а когда надоедает, перебирается в бар на окраине деревни недалеко от их старого мотеля и цедит дешевое пойло, пока и там не надоест. Говоря откровенно, Сакура его вообще не ищет, она даёт ему последний шанс её избежать, её не найти, даёт возможность остаться во временной петле и никогда её не встретить, чтобы вновь не сделать друг другу больно. Она дожидается темноты в своём номере и идёт прямиком в этот бар. Там пахнет устоявшимся перегаром, старой мебелью и дешёвыми закусками: копчённой рыбой, солёными орехами, маринованными яйцами. Они здесь раньше гоняли шары в бильярде и пускали дартс, она спокойно могла перепить всех собравшихся здесь алкашей, но сейчас, когда Какаши нет и на горизонте, ей… некомфортно. Сакура сильная девушка, любому по морде надаёт, но устраивать скандал, пытаясь отвязаться от сальных взглядов, которым каждый считает должным её облизать, совсем не хочется, пока она хотя бы его не увидит. Сакура заказывает бутылку пива, усаживается рядом с музыкальным автоматом, выбирает старую пластинку меланхоличного, сюрреалистичного рока, и, пялясь в стену и обрывая этикетку на стеклянной бутылке, понимает, насколько же всё-таки дерьмовый её план. Он же может сюда вообще не прийти, передумать и явиться на банкет, или – что самое страшное – прийти сюда с кем-то. Если Сакура увидит его в чьей-то компании, она не только не сможет с ним заговорить, она даже не вернётся на следующий день. Потому что компания у него будет определённая и конкретная – с мужским полом Какаши разговаривает только днём, под вечер у него не остаётся никакого настроения. А когда он в хреновом настроении, почему-то всегда предпочитает женское общество. Если бы она спросила у него: даже меня? Он бы ответил «нет». Тогда бы от Сакуры ничего уже не осталось. Она ждёт, пока закончится пластинка, заказывает ещё одну бутылку пива и случается то, что должно было случиться – не Какаши, нет – какой-то парень, который всё ещё не потерял к ней интерес за эти пятьдесят минут её безмолвного существования, оказывается напротив за её столом. – Вы тут откуда? – спрашивает он вполне дружелюбно. Старается. Сакура пытается не фыркнуть и выстраивает линию обороны – она подаётся назад, хватается за виски и лепит самую страдальческую физиономию из всех, которые только могут появиться на её фальшивом лице. – От друзей сбежала. Подумать, – признаётся она. – А я сразу понял, что туристка, – говорит парень. – Ну да, – хмыкает она, – местных вы наверное всех в лицо знаете. – Тоже верно, – соглашается он. И улыбается. И лучше бы не улыбался. Однако, Сакура никак не хочет это комментировать – лучше бы он просто сквозь землю провалился. – В бильярд играете? Сакура соглашается сыграть партию только потому, что нацелена ждать Какаши до самой поздней ночи. На самом деле, она этого парня уже знает, она с ним и в бильярд играла, и дротики кидала, и напоила его в пиво-понге, и даже выяснила, что им нравится какая-то одна песня, которую они нашли в музыкальном автомате и наперебой выли, пока Какаши недоумённо на них пялился. Этот же парень, перебрав с пивом, как-то признавался ей в любви и лез обниматься. Тогда, оцепенев от неожиданности – они к тому времени несколько раз сюда ходили, несколько раз уже с ним знакомились, и ни разу такого не случалось – даже с места сдвинуться не смогла. Не будь Какаши рядом, ничего бы кардинально не изменилось, она бы, рано или поздно, сообразила, что парнишка чего-то перепутал и решила бы вопрос сама, силой или без неё – неважно – но Какаши сообразил быстрее, влез между ними, сказал «достаточно», и впервые поселил в её голове этот вопрос: «ты бы мог меня поцеловать?» Тогда же она на него ответила, и знала, что если ответит он, всенепременно соврёт. – Какие точные удары, кошмар, – выпаливает парень, запыхавшись, – ты кем работаешь? Машиной-убийцей? – Бухгалтером, – врёт Сакура механически. – Бухгалтером? – переспрашивает он и подозрительно скашивает взгляд. – Не похоже это на удары бухгалтера. – Ты ещё не знаешь бухгалтеров. – Пытается посмеяться она. Они заканчивают партию её оглушительной победой, у парнишки остаётся пять не забитых шаров и опустошённое восхищение, смешанное с непониманием, кого именно это к ним занесло. Уж лучше бы Сакура проиграла. У него ещё живой, молодой, любопытный ко всему взгляд, который она бы и у себя обнаружила примерно двести тринадцать дней назад, – с таким взглядом связываться опасно, в нём кровь бурлит, жизнь кипит и зенки сверкают, как космические звёзды. Какаши тоже как-то с таким связался, оказался в одной повозке временной жатвы, а после выяснилось, что связался он с форменной дурой. Взгляда теперь уже не осталось, ну а форменная дура ещё на месте. – Тут слушок прошёл, – говорит ей тихо парень, опускаясь на соседний стул, – что отель наш заселили шиноби. Какие-то очень важные дядьки. Ты, может, случаем, из них? – Я бухгалтер, – отрезает Сакура. – Ага, бухгалтер, – не верит он, – у шиноби, что, нет бухгалтеров? – Есть, наверное, – предполагает Сакура, – я шиноби ни разу не встречала. – Ну давай, колись, чё у вас тут? Какая-то сверхсекретная миссия? Мне уже собирать манатки своей маменьки и сматываться отсюда? – Зачем шиноби брать на сверхсекретную миссию бухгалтера? Я не знаю. – А ты хоть так выглядишь? Твоя это внешность? Странная ты… – Он вдруг повышает голос. Сакуре безумно хочется его заткнуть. Она поднимается к столу, хватает бутылку в руки, хочет его как-то отвлечь, и даже не потому, что он ей надоел, – она не хочет, чтобы его вопли привлекли к ней хоть какое-нибудь внимание, когда она так старательно от него избавлялась, просидев целый час в одной позе, изредка отпивая пиво и не подавая признаков жизни. – Давай лучше… – Она осекается, замирает, над входной дверью звенит колокольчик, и еле раздаётся глухое «привет». Его «привет». – Давай лучше ещё одну партию сыграем. Выиграешь, расскажу, – договаривает она с трудом. Не показалось. Какаши стоит спиной, что-то выбирает в засаленном ламинированном меню на барной стойке. У неё сердце сейчас остановится. Она берёт себя в руки, когда парень разбивает шары, а Какаши оказывается позади. Она берёт себя в руки только потому, что он уже успел на неё посмотреть, а она этот взгляд всем телом почувствовала. Он же сразу поймёт. Какая же она дура. Он столько раз сюда ходил, он этот бар наизусть знает, знает каждое грязное пятнышко на столе, знает каждый сорт пива и каждого посетителя тоже знает. И наверняка точно заметит одну несостыковку, вот эту маленькую несостыковку в коричневых шортах, белой майке и с застывшими движениями. Механически Сакура забивает первый шар, мажет по второму, глотает столько пива, сколько влезет в её горло, промахивается мимо по второму ещё раз – специально, и, подбадривая назойливой улыбкой соперника, на ощупь садится на какой-то стул – специально – тоже. Потому что стоит тот за его столом. Потому что Какаши поднимает на неё взгляд ещё раз, и Сакуре стоит всех тысячелетних усилий заставлять своё сердце биться в нужном ритме, чакру течь так, как ей положено, а лицо держаться собранным и готовым к тому, что в момент, когда ей будет нужно подниматься, она обернётся и ему улыбнётся. Как бы невзначай, как бы случайно – я даже не заметила, что тут кто-то сидит, прошу прощения. Теперь он наблюдает за их игрой, иногда бродит взглядом по залу, что-то листает в телефоне, пьёт пиво и поднимает глаза, когда пространство тихо замирает в ожидании удара, чтобы просто убедиться, попал ли шар в лузу. Она присаживается за его стол ещё несколько раз, когда парнишка примеряется, по какому шару лучше ударить и заставляет её долго ждать. К концу игры она совсем наглеет и даже ставит свою бутылку на его стол. Какаши ничего не говорит, а она старательно пытается спроецировать, сможет ли это то ли неловкое, нелепое заигрывание, то ли наглое нарушение личного пространства его раздражать. Ничего не выходит. Будь она собой, он бы и бровью не повёл, но сейчас Сакура вовсе не Сакура – она… Она даже имя себе не придумала. Пока она выдумывает, как бы себя так назвать, паренёк забивает два шара подряд и нарывается на внимание бара. Сакура от внезапных окликов совсем забывается и, когда очередь переходит к ней, не сразу понимает, что пялится на Какаши. И пялится уже порядочно давно. Он тоже смотрит. Тянет бутылку пива. Смотрит. Сакура покорно отворачивается для своего удара, принимая роль, которую себе нарекла, – девицы на вечер. Она – девица на один вечер, и ей она обязана быть. Какаши продолжает смотреть. Не так, как раньше. Он теперь за всем наблюдает. Как они укладывают кий, как они целятся, как шары отлетают от бортов, и как она сдержанно улыбается, попадая в лузу, тоже видит. Он смотрит так, будто ничего интересного здесь больше нет. Будто она – девица на один вечер. Которая уже поняла, с кем отсюда сегодня уйдёт. Или так, будто уже понял, кто она такая. Ей не кажется – он её ждёт. Ждёт, пока закончится партия. Ждёт, чтобы допить одним глотком пиво, подняться с места и выйти на улицу. Ждёт, потому что в этом баре разрешено курить и никто этим правилом никогда не брезговал, даже сам Какаши когда-то ранее – а тут отчего-то выходит на улицу. Сакура укладывает кий на борт, отвлечённо кивает парню, говорит, что ей нужен перекур и выходит на улицу прежде, чем Какаши успевает подкуриться. – Угостишь? – сразу просит она. Он молча тянет ей помятую пачку, даёт зажигалку. – Я обычно только на пьянках курю, – говорит она после первой затяжки, поморщившись от прогорклого дыма. – Ага, – роняет он без интереса. Немногословно. Она жмёт губы. Он вблизи сам на себя не похож, и времени нисколько не прошло, но она видит – постарел. Как-то так странно, устало постарел за один неполный день. Как будто ему сейчас очень подойдёт щетина и пару затяжек сигареты с угольком, отражающимся от пустых глаз. – Как-то ты странно куришь, – замечает он. – Говорю же, только на пьянках. – Ну да. – А ты… не хочешь присоединиться к моей команде по бильярду? – перебивает она его мысль. – Кажется, – отвечает Какаши, – твоему сопернику помощь больше нужна. Он договаривает и – святые Боги – ухмыляется. – А его ещё можно спасти? – спрашивает она, стараясь держать лицо, – мамочки, она сейчас прямо на месте рассыплется. – У любого есть право на спасение. – Но ты в деле? Он думает, наклоняет голову, оборачивается назад, рассматривая бар через пыльные окна, говорит: – Если найдёшь себе подельника, пойдёт. Такую ответственную задачу Сакура возлагает на своего соперника, у него связей явно больше, да и глаза сразу загорелись, как понял, что появился маломальский шанс её обыграть. К туристам местные всегда относятся с недоверием, но такой уставший, задолбавшийся турист, как Какаши, почему-то у всех в почёте. Всегда был. Даже тогда, когда они с Сакурой ещё не успели толком устать. Поэтому нового компаньона парень принимает чуть ли не с распростёртыми объятиями, выбирая ей такого напарника, при виде которого даже Какаши, как бы он на неё не злился и не был ей разочарован, наверняка должен посочувствовать. Но Сакура старается. Старается изо всех сил ему не поддаваться, выглядеть самодовольно, игриво, выглядеть, как девица на одну ночь, строить глазки, быть рядом, обходя стол, целится под таким углом, чтобы он получше её разглядел, – вульгарно, безобразно, ужасно. – Ты тоже шиноби, что ли? – спрашивает парень, когда Какаши забивает три шара подряд. – Тоже? – не понимает он. – Не слушай его. Весь вечер какие-то глупости говорит. Сказал мне, представляешь, что я шиноби. – Она шиноби, – поддакивает парень. – А ты кто? – спрашивает Какаши. – Бухгалтер, – выдаёт Сакура без запинки. – Где играть научилась, бухгалтер? – продолжает Какаши. – Был один… учитель. Не хочу об этом, больная тема. – Отмахивается она. – Он мне изменил, – дополняет она, когда видит, что Какаши взгляда не переводит. Он понимающе – правда понимающе – кивает, кивает ещё раз, когда парень говорит «лучше ты» и уступает ему биток, забивает ещё три шара подряд и вызывает то ли гипнотизированное восхищение, то ли завораживающий испуг и один шепоток «точно шиноби». Пока Сакура пытается нагнать Какаши после неудачного удара своего сокомандника, разговор между местными уводится в русло загадочной делегации ниндзя, неясно зачем появившейся в их краях. Сакуре эти разговоры не нравятся, кажется, что она ходит по краю и вот-вот свалится в пропасть, если ещё в неё не свалилась. Но если и свалилась, то никто ей об этом знать не даёт, и сейчас она болтается в пустом пространстве на грани то ли фола, то ли окончательной смерти. Разговоры ей не нравятся, но она решает их поддержать. – Ты же из отеля? – спрашивает она у Какаши. – Да. – Есть там… делегация шиноби, как думаешь? – Она поднимает на него взгляд, он стоит совсем рядом, настолько, что она может сказать, что одежду эту он купил только утром, от неё ещё по особенному пахнет магазином и невыветрившимся дешёвым производством. – Есть, – отвечает он и добирается до «восьмёрки». – А я и не заметила, – признаётся она. – Чем это они там, интересно, занимаются? – Свадьбу играют, – говорит Какаши, укладывает кий удобнее и начинает целиться. Всё время Сакура пытается поддерживать недоумённое удивление. – Знали бы местные, – фыркает она, когда он заканчивает игру, – чем они там занимаются. Этот себе придумал какой-то мировой заговор, шпионские войны, глобальную катастрофу и всякое такое. – Да. Забавно, – соглашается Какаши. Сакура видит – ничего ему не забавно. – Если ты оттуда, – замечает он, – что делаешь здесь? – Разведываю обстановку. Смотрю, куда ещё можно сходить. Мне тут ещё неделю торчать. О, а ты здесь давно? Есть тут ещё какие-нибудь места? – Нет. – «Нет, я здесь недавно» или «нет, здесь больше ничего нет»? – Нет, я здесь недавно, – повторяет он, – но даже так могу тебе сказать, что ходить тут больше некуда. – Хм… Понятно. – Она понимает, качает головой, думает, как бы ещё разговор продлить, предлагает: – Покурим? – Пошли. – Кивает он. Они выходят на улицу. Там внезапно мёрзло, отчего-то свежо. Сакура никогда не замечала – здесь всегда душно и сухо, будто песок не только на земле, он даже в горле, глотке, лёгких. Она зябко ёжится, обхватывает руками голые плечи, на короткое мгновение позволяет себе отвлечься и про себя подумать, что хорошему Хенге не хватает родинок. Родинки – они всегда должны быть. Хоть одна, хоть где-нибудь. А после понимает, откуда в её голове такие мысли – Какаши давно тянет ей сигарету. Она тихо благодарит, раскуривает, замирает от тишины и пульсирующего сердца: сколько она здесь торчит, сколько ещё продержится прежде, чем сдаст себя с потрохами, сколько вытерпит играть в театр одного актёра, сколько вытерпит он? – А ты… где научился? – спрашивает она. – Я не учился, – отвечает Какаши, объясняет: – сразу получалось. – Прямо сразу? – Какаши кивает. – Чем ещё увлекаешься? – В отеле, – он тяжко вздыхает, – играл в гольф. Здесь ещё в дартс. И пинг-понг. – Я тут не увидела стола для пинг-понга. – В отеле есть. Посмотри как-нибудь. Хорошая игра. Ещё там есть пинбольные автоматы, но они не работают. Она даже как-то ободрилась, засияла, протрезвела, что ли – вспомнила, как они вдвоём нашли эти нерабочие автоматы, пытались с ними что-то сделать и как-нибудь их запустить, плюнули на это дело, но к вечеру загорелись вновь, передумали идти на свадьбу, хотя были уже при параде, и прямо так, в праздничной одежде, сбежали в Суну, чтобы поиграть в этот пинбол. – Я не умею играть в пинг-понг, – говорит она. – Ну… Кий держать умеешь, по шарам попадаешь, значит и с ракеткой справишься. – Покажешь, завтра? – Завтра, – повторяет Какаши. Не знала бы, удивлённо отметила, как он медленно, осторожно перебрал это слово. Она тоже это «завтра» нежно, с надеждой лелеет. – Идёт. – Сыграем ещё раз? Один на один. – Не получится. У них в девять, через пять минут, начнётся… – Он чему-то улыбается, смотрит на неё, поднимая брови, будто бы она ему сейчас ни сколько не поверит. – Пиво-понг. – Пиво-понг, – повторяет Сакура. – В него тоже не умеешь? – В него мне уже противопоказано. Я и так перебрала. Бутылок пять выпила. Страшное дело. От чая бы не отказалась, – говорит она, поджимая губы, понимает – вот сейчас: – в отель вернуться не хочешь? – У меня в номере есть чайная станция. Он договаривает, а она сама себе не верит, будто эта глупость с девицей на одну ночь правда сработала, будто он правда захотел провести с ней целую ночь, с этой непонятной девкой в коричневых шортах без единой родинки на теле. – Чайная станция? – Сакура натягивает улыбку, ещё не время оставаться без лица. – Ты богач, что ли? – Так вышло, – говорит Какаши. – Подожди, чаевые только оставлю. Он валко заходит в бар, оставляет её одну, и она вовремя успевает убрать это удивлённое выражение, с чего бы ему вдруг оставлять чаевые. Убирает и вдруг понимает, что её начинает потряхивать. Вот и всё. Он сейчас вернётся, пойдёт с ней бок о бок, чтобы отвести к себе, и… И только если бы всё закончилось простым, человеческим сексом, но ей сегодня себя вскрыть придётся, выпотрошить, обнажить. Как когда-то обнажил себя он, повторяет себе Сакура. Всё по-честному. Она бы завела ещё какой глупый, бестолковый разговор, растягивая этот последний отчаянный момент безнадёжного откровения. Но никак не вяжется. Ничего в голове не складывается. Она даже давным-давно забыла, что на самом деле хотела ему сказать, и теперь мучительно пытается вспомнить слова, погибшие в её голове. Хоть как-то из себя их вытащить. Что-то про то, что ей жаль, что она не хотела, что она сглупила, что она во всём виновата, и что если он вдруг не захочет – значит существовать им до конца дней во временной петле, игнорируя присутствие друг друга. А если вдруг захочет… что ж, надеяться на это Сакура не осмеливается. И никак не понимает, он молчит правда потому, что не понял, кто она такая, или потому, что говорить ему уже ничего не хочется, потому, что он действительно так устал от всего? Она смотрит на него – Какаши идёт чуть впереди, согбенный, хмуроватый, не как человек, у которого теперь есть она, такая вот вроде бы без остановки болтающая девица, ловкая, умелая, наверное, рукастая, быть может, что-то понимающая в цифрах – бухгалтер, только процентов на пятьдесят как-то похожая на Сакуру. Она хочет отвлечь себя этой ненадёжной мыслью, копнуть в неё глубже, представить, ощутить, как он уходит этой ночью с другой, вообразить себе свои же чувства и логичную боль. Только вот нихрена у неё не выходит – её сейчас буквально разорвёт. Она просто провалится сквозь землю от того, как он порой на неё оборачивается, как не обращает на неё никакого внимания, а когда всё-таки обращает, она никак не поймёт, о чём он сейчас думает – пустой вид, непроницаемый. Она даже не верит, что скоро её мучения закончатся, когда появляется первая подъездная дорожка к отелю, самая короткая, та, через которую никто не ходит и на которую сворачивает Какаши, зачем-то говоря ей, что тут ближе всего. Возможно, это даже похоже на взаимодействие двух взрослых людей, которые давным-давно всё осознали и про жизнь свою, и про себя – молчаливых, не создающих лишнего шума и лишних движений не делающих, которые только энергию из тебя забирают. Сейчас вот доедут до его этажа, молча дойдут до его номера, молча переспят, что-нибудь скажут друг другу напоследок, а про пинг-понг к утру даже не вспомнят. Полезно ли оно им? возможно. Надо ли оно им? навряд ли. Получил ли от этого кто-то хоть какое-то удовольствие? с большими сомнениями. Но Сакура, стоя под его дверью и ожидая, пока он найдёт ключ-карту, замечает, что выглядит он точно так же, как в ту ночь, после которой она его оставила. Он шарит по карманам, добирается до нагрудного, с пальмовыми листьями и цветастыми тропическими птицами, находит свой ключ, прикладывает к замку, проворачивает ручку и… жмёт губы. Серьёзно. Сосредоточено. Она надолго его таким запомнит, такой его образ в смутном воспоминании: разбитый, сломанный, грустный. Он открывает дверь, вроде бы собирается пропустить её вперёд, но останавливает перед порогом и тихо говорит: – Ты только Хенге сними. Сакура ничего не отвечает, ей нечего ответить. Оставшись без лица, в коридоре говорит: – Ты давно понял? – С твоей первой затяжки, куришь странно. – Как умею. – Пытается улыбнуться она. – Но думала, что ещё раньше поймёшь. Мы раньше в этом баре такую девушку не видели, ей там неоткуда взяться. – Я сегодня рассеянный, извини. Он проходит в комнату, собирается присесть на край кровати, останавливает себя, когда она останавливается и замирает посреди комнаты, отмечая, что у него и вправду есть чайная станция – никогда не замечала. – Я про неё тоже только сейчас вспомнил, – говорит он, усмехаясь, – как-то совсем печально выходит. – Чай пить не буду. Просто я… – Сакура набирает воздуха в грудь побольше, отговаривает себя жмуриться, не казаться не искренней. – Хотела извиниться. За то, что так исчезла, и тебе не отвечала, и так бросила тебя. И хотела дать знать, что я здесь, вот тут. Она зажимает пальцы за спиной, Какаши смотрит на неё. Наверное, хочет услышать что-то ещё, но ей больше, собственно, и нечего говорить. Всё остальное она забыла и вспомнить не смогла. – Извинилась? – спрашивает он. – Ты злишься? – Нет, – отвечает Какаши. – Не злюсь. Я сегодня рассеянный, говорю же. Устал, чтобы злиться. – Повезло мне, значит, что ты устал. – Ты меня хорошо вымотала. – Я знаю, прости. Он всё ещё смотрит на неё. И сейчас ей очень хочется его забыть – в такие глаза смотреть невозможно. И не потому, что там разливается тёмная космическая печаль – нет, она там, конечно, тоже есть, – но ещё его взгляд, что бы он не говорил, всё-таки злой. По-настоящему. С досадой, разочарованием злой. И сам он, что бы он не говорил, злой тоже. И на кого он именно злится, Сакура никак не понимает, потому что когда предпринимает последнюю попытку и достаёт из кармана свой подарок, подходит ближе, вытягивает руку и говорит: – Это вот тебе. Он берёт его и, кажется, усмехается. Странно совсем выходит, и улыбка тоже печальная получается. – Сама сделала? – Какаши крутит цветок из бисера в пальцах и удивлённо чешет лоб. Забавный цветок: разноцветные лепестки, жёлтая сердцевина, неаккуратный отрезок лески. – Да, всё утро. Можешь носить его целых… полчаса, наверное. – Она жмёт плечом. – Я так быстро не усну. Поношу подольше. – Хорошо. – Хорошо. Какаши замирает. Смотрит на неё ещё раз, хмуровато, серьёзно. – Иди к себе, – говорит он. – Ты не обижаешься? – перебивает она. – Нет, я же сказал. – Ты обманул. – Я на тебя не обижаюсь, Сакура, – повторяет он. – Ты мне целый цветок подарила, как я могу обижаться? Что это за слово такое вообще? Я, между прочим, как бы… Высокопоставленное лицо, серьёзный человек. – И жутко ранимый Какаши-сенсей, – добавляет она. Какаши замирает, поджимает губы, не от своей вечной грусти – от улыбки. – Иди ты, Сакура, нахрен. – Хорошо, – соглашается она. – Хорошо. Она и вправду уходит, но задерживается на пороге, останавливается, хочет сказать что-то ещё. – Что-то забыла? – Забыла, – признаётся она. – Что? – Не знаю. Забыла. – Только обниматься не лезь. Я тебя сейчас не вынесу. – Это, наверное, и забыла. – Она жмёт плечом – ничего она не забыла, на самом-то деле: если бы я не ушла, ты бы никогда не захотел вернуться назад. – М-м, хорошая игра была. Какаши выдыхает, повторяет: – Хорошо. – С тебя завтра пинг-понг. – Дверь прямо за твоей спиной. Когда она наконец выходит, бросив ему что-то напоследок, Какаши очень жалеет, что его утренняя подруга исчезла и забрала с собой пачку вишнёвых сигарет, такие он сейчас нигде не найдёт. И что появится она только в том случае, если он уснёт. Но, перекручивая в руке бисерный цветок, понимает, что уснуть у него навряд ли выйдет. И ещё одно крошечное, нелепое, неуместное: он сейчас почему-то совсем не устал.