Застрять в Песке

– Нет? – Нет, – отказывается она решительно. Какаши хмыкает, опускает голову на спинку стула, тянет свою вонючую сигарету и прикрывает глаза. По небу летит какая-то птица, Сакура бы сказала – чайка. Но это совсем не чайка, а что такое – Сакура не видит – высоко летит. – Вот-вот, оно, – говорит она, вяло мотает головой и щурится от солнца. – Что? – Когда говорить не хочется. Какаши хмыкает ещё раз, пожалуй, он вынужден согласиться. Птица правда летит, какая – не разглядеть. Ничего выдающегося за утро не произошло – только птица пролетела между вычурными углами зданий где-то далеко-далеко. Какаши бы поставил на падальщика, Сакура… Сакура бы поставила на чайку. Какаши всегда верил в исключительный суровый реализм, Сакура… Сакура верит в нечто крикливое и потенциально опасное для жизни человека. Да, за утро не произошло ровным счётом ничего, что он теперь готов мыслить и в таких категориях. Она просто пришла к нему в семь утра, тихонько постучалась, просунула растрёпанную розовую голову и спросила, где он был. Какаши нигде не был – он пялился на свою подружку и думал, как же она ему надоела. Честное слово, он бы всё отдал, чтобы просто не просыпаться с ней в одной постели. «Так хочу», – сказала Сакура, пролезла в узкую щель и тихо вышла на балкон, не нарушив покой его мадам. – Ладно, – говорит она, поднимая голову, – что он тебе сказал? – Хм… А ты уверена, что хочешь сейчас? – Это хорошая новость или плохая? – Не знаю, – признаётся Какаши. – Я не понял. Тогда ещё мог ответить, что плохая, а теперь уже сомневаюсь… – Почему? – Потому что это не имеет никакого значения, – отвечает он. Убедительно отвечает, обращая к ней свой взгляд, – такой же убедительный. Если бы она знала, что он подразумевал в своих словах, то могла понять, сколько на самом деле он туда вложил. – Тогда не говори, – решает Сакура, упирается в спинку стула и почему-то надувает губу. Когда Какаши бесконечными днями ждал её, обходил всю пустыню в поисках смысла – её – и никак не мог до неё достучаться, он спросил у их знакомого, как так получилось, что он мёртв и что труп его замурован в пещере. Он пожал плечами, ответил, давно, наверное, он никак не может запомнить, который сейчас год – всё из головы вылетает. Тогда Какаши узнал, что время у них на самом деле ограничено. Каждая магия, объяснил он, имеет свои последствия, и чаще – неприятные. Когда именно закончится их бесконечное время и они умрут, Какаши не знает до сих пор. Но даже если оно когда-нибудь закончится, ему, пожалуй, будет достаточно повернуть к ней голову, как сейчас, заметить, как безмятежно она моргает, пытаясь высмотреть облака в пустом небе, как сдержанно сомкнут её рот, и понять, что он, кажется, нашёл этот свой язык, на котором он может с ней говорить так, чтобы только она поняла, – такой вот, совсем без слов, когда говорить не хочется. – Разбудить её не хочешь? – спрашивает Сакура. Какаши приоткрывает глаза, он сейчас в пространстве неги и умиротворения. – А… Эту? – Ты серьёзно до сих пор не спросил, как её зовут? – Нет, я же говорил. – Я сама спрошу. – Она поднимается со стула, случайно задевает пустую банку из-под холодного чая, куда Какаши скидывал сигаретные бычки, и открывает балконную дверь. – Только мне не говори, – просит он её напоследок. Сакура возвращается минут через десять – Какаши слышит, как захлопнулась входная дверь. Недовольная, возмущённая, немного – злая. – Я с тобой даже разговаривать не буду, – заявляет она и отворачивается, – как так можно, с ума сойти. – Что я сделал? Она переводит на него взгляд, изумлённо поднимает брови, дует ноздри, поджимает рот. – Или ты… ревнуешь? Она холодеет, бледнеет. – Я тебя сейчас ударю. Какаши понимает всё по одному выражению её лица, он же сказал, что нашёл свой собственный язык? Вот и оно – без слов, ей не нужно уточнять. Сакура не уточняет, молча поднимается со стула через двадцать минут, опять роняет его банку, заходит в номер и долго, придирчиво рассматривает развороченное постельное бельё, чтобы потом спросить: – Ты на этой стороне спишь? Какаши отвечает. Она хмыкает: – А со мной наоборот. Она ревнует – он понимает, когда она расправляет одеяло, взбивает его подушку и укладывается на край кровати, совсем скромно, свисая телом почти наполовину, чтобы ненароком не задеть ничего личного. Лишнего. Какаши думает, что может предложить вызвать горничную, чтобы она заменила постельное, но решает, что это перебор, а ей иногда нужно признать, что в том, что она лежит на постели, где несколькими минутами ранее лежала другая женщина, виновата и она. Он – тоже виноват. Никто не виноват. Сакура дуется недолго, переворачивается на спину, на ощупь находит на тумбочке пульт и включает телевизор, бесполезно щёлкая бессмысленные каналы. Сначала останавливается на программе про животных (пингвинов), после переключает на какой-то мультсериал и, посмотрев на персонажей несколько секунд и не давая в голове засесть мысли, что они ведь крутят одни и те же передачи уже двести дней, переворачивается на бок и признаётся: – У меня есть страшный секрет. – М? Какой? Она подминает подушку удобнее, облизывает губы, блик солнца целует её в лоб, Какаши почти не может оторваться от завитка волос, приставших к её коже. – Я не умею щёлкать пальцами, – говорит она. – В смысле – так? – спрашивает он и щёлкает пальцами. – Да. Никогда не получалось. – Ну и ну. Что же нам теперь делать, – драматизирует он, – какой ужас. И почему ты мне раньше об этом не рассказала? Ну теперь-то всё кончено. Пути назад нет. – Ни одного шага назад, – подтверждает она. – Что ты сейчас скажешь? – Я… обескуражен. Безоружен. Ты меня этим фактом просто убила. Я… даже не знаю, как мне сейчас поступить. – Вернёшь себе ту женщину? – Ты права, нужно всерьёз об этом подумать. Она, полагаю, умеет щёлкать пальцами. – И лежать на её подушке приятнее, да? – Чем на какой? – Чем на моей. – Хм… не знаю. Нужно проверить. – Давай проверим, – предлагает она и встаёт с кровати. Теперь Какаши обескуражен по-настоящему. Честно. Он идёт за ней по коридору в каком-то трансе, не чувствует собственных движений и, смотря на её затылок, не понимает: это та же голова, что пролезла час назад в проём его входной двери и не обратила никакого внимания на чужого человека в его постели, или в ней уже произошли страшные, необратимые химические процессы, последствия которых ни для кого неизвестны? И что она по-настоящему решила? – Ну, вот и моя скромная обитель, – говорит она, открывая дверь номера. – Я тут уже был, если ты забыла. – Я обычно справа сплю. – Не обращает она внимания. Это Какаши тоже знает. Так припомнить, с ней он лежит с левой стороны только потому, что она первая легла справа. Как он лежал в другой, нормальной жизни он уже забыл. Сакура уступает ему своё место, Какаши укладывается, подбивая подушку под голову, и всё пытается вспомнить, где он спит в реальности. Никак не выходит. – А ты помнишь, – решается спросить он, – где ты спишь там… в обычном мире? – Нигде. У меня односпальная кровать, – отвечает она. – Очень удобно, и выбирать не приходится. – М-м, хорошо. – Ты стал забывать? – Наверное, – соглашается он. – Какие-то мелочи, которые не имеют теперь значения. – Это как? – Не помню, я сначала умываюсь или делаю зарядку? Принимаю таблетки до завтрака, во время или после? Сколько времени уделяю на чтение перед сном? Или, например, сколько времени потребуется, чтобы добраться до нужного места. – Как будто раньше знал, – перебивает она и смеётся, прикрыв рот ладонью. – А ещё, сколько нужно ложек муки для теста на оладьи. – Какой кошмар. Невосполнимая потеря. – Ты знаешь? – Без понятия. Я таким не занимаюсь. – Пожарить тебе оладий? – Сначала ответь, на какой подушке лучше лежать. Какаши замирает, не решаясь ответить. Он не думал, что её это вправду будет волновать. Всё-таки, она об этой женщине чуть ли не с первого дня знает. И знала, на что идёт, когда согласилась быть рядом с ним: что несколько часов в день он может провести с другой, или не может – как получится. – Ты же понимаешь, что они одинаковые? – неуверенно проговаривает он. – Я пошутила. – Зачем тогда?.. – Я иногда делаю глупые вещи, – опережает Сакура, – думала, ты в курсе. – Да, – соглашается Какаши. Немного улыбается. Шторы у неё задёрнуты, никакого солнца нет, даже виток волос, если не приглядываться, незаметен. Здесь, наверное, и вовсе не солнечная сторона. Когда-то она ему сказала, что летом у неё всегда вылезают веснушки, чаще – на плечах, если не повезёт – на носу. Но в этом году ей повезло пропасть в больнице и не выходить на улицу по часов десять, она поэтому так сильно ждала эти выходные и думала хорошенько здесь оттянуться. Скажи кто, что её здесь ждёт и что выходных этих ей теперь хватит на всю оставшуюся жизнь, она бы ни за что не поверила, вернулась бы к себе и помотала головой, и даже не поверила, что первое время она действительно думала от этого всего отказаться и пораньше вернуться туда, где у неё никогда не вылезут веснушки. Теперь Какаши отчаянно хочет на них посмотреть, на эти плечи (или нос – если не повезёт) с россыпью мелких, едва видимых пятнышек, которые раньше, даже если видел её плечи с завидным постоянством, никогда не замечал. Он дотрагивается до её волос, что-то поправляет на свой манер. – Я думал, только я тут странный. – Оба хороши. – Сакура улыбается. – Заморочек на целое поколение хватит. И, – дополняет она, – если ты раньше думал, что больно сделать можешь только ты, то… – Теперь знаю. – Выдыхает Какаши. – Ты мне ничего обещать не можешь, – продолжает Сакура, без обид, без претензий – как смиренный факт: вот мы и дошли до точки, где каждый понимает, кто на что горазд, и принимает это; горький, печальный, откровенный, осознанный факт – так клятвы под алтарём дают, где бывает не только хорошее, – но и я тебе ничего обещать не смогу. – У петли была другая цель, – припоминает Какаши. – Это у меня была другая цель, – поправляет она, – но цели могут меняться, или отношения могут меняться, или отношения к целям тоже могут измениться. Я… – Она запинается, переворачивается на спину, сжимает губы и смотрит в потолок, боясь смотреть в другую сторону, – я ошиблась с Саске. Я всегда хотела только таких отношений, и, наверное, в них, в самих по себе, вот таких отношениях, нет ничего плохого. Но моя вина в том, что они не были честными. Я была согласна на уступки, которые никто вслух не озвучивал, была согласна на условности, которые принимать на самом деле не хотела, когда обманываешь себя, что вот-вот ещё чуть-чуть и всё закончится, изменится, станет полегче. Но ведь Саске меня никогда не обманывал, это я обманывала саму себя. Какаши хочет что-то сказать, но слова не то чтобы в горле застряли, их нет вообще. – И теперь, – продолжает Сакура, – когда я учусь быть откровенной с собой, не вздумай меня обмануть. Потому что тогда я совсем запутаюсь, кто из нас лжец. – Раз ты уже думаешь об этом, – говорит он, улыбаясь одним уголком рта, – то можешь ставить на меня со стопроцентной вероятностью. Если кто-то нас обманет, это буду я. – Ты часто себе врёшь? – спрашивает она, заглядывая ему в глаза. Внутрь него. В душу даже, наверное. Иначе Какаши никак не поймёт, что это у него внутри дребезжит. Нашлась, неужели. Он-то думал, что совсем её потерял. – Я не сказать, что вру, – сдаётся он под её магнетизмом. – Я… Как бы так выразиться… Очень хорошо собой манипулирую. Когда-то выдумал себе какие-то глупости, что я чего-то не достоин, чего-то не заслужил, с чем-то переборщил настолько, что баланс уже никак не найти, или что в жизни моей чего-то мало и нужно работать ещё, чтобы тогда уже было можно. И я так обманывал себя очень долго, внушал себе ещё больше того, что нормальным людям жить мешает, а вот кому-то вроде меня, вроде шиноби, иногда помогает. И я ещё не говорю про… ну, самую большую травму моей жизни. На самом деле это здесь, в отрыве от реальности, я ещё могу пошутить, а заладь ты со мной такой разговор там, я бы и слова выдавить не смог… – Он сбивается, Сакура очень внимательно слушает – он и вправду обманщик, не вообще, а именно сейчас: он никогда не говорил с ней так много. – Помнишь, я как-то тебе сказал, что не нужно меня разглядывать и раздевать? – Потому что то, что я увижу, мне не понравится? – повторяет она. – На самом деле, там ничего нет, – говорит Какаши. – Многие люди боятся пустоты, пытаются её чем-то заполнить, а я так давно с ней живу, что уже и не вспомню, боялся ли я её хоть когда-нибудь. Как будто уже с ней родился, с ней жил, с такой пустотой, которую ничем не наполнишь. И мне с ними, чувствами этими… сложно. Никогда не поймёшь, как к ним относиться. Вроде хорошо, мы живы, функционируем, что-то чувствуем, что-то ощущаем, а подумать, и испугаешься, что с чувствами не справишься, тогда лучше совсем без них. Без них, кажется, проще. – Ты так говоришь, будто это нормально. – Сакура хочет фыркнуть – он же сумасшедший – бесчувственное бревно – но вместо этого моргает, пристально-аккуратно смотрит и встревоженно обводит его лицо взглядом – он и вправду никогда об этом ей не говорил. – Я юный исследователь, Сакура, – шутит Какаши, поворачиваясь к ней, – исследую мир и себя изучаю. – Юный, ага, – всё-таки фыркает она. – Как исследователь мира – юный. Как человек – давно иссохший старик, такую мумию ещё поискать придётся. Она не находится, что ответить, только рассматривает его внимательно, немного – радостно. Что рассказал наконец, что поделился, её мысли подтвердил. – Ты ведь и желание про себя не смог придумать, – говорит она тихо со смешком. – Вот именно, – подтверждает Какаши. Он её искал – нашёл? Сакура находит в себе намного больше, когда он наклоняется, проводит ладонью по её распушённым от жары волосам, гладит все эти вспревшие завитки у висков и осторожно целует в лоб, прижимает к себе теснее. Сакура думает, что в таких тёплых объятиях она могла бы уснуть и проспать ещё сто лет, проспала бы всю временную петлю, миллион свадеб Шикамару, метеоритный дождь, конец всего света и целую Вселенную тоже бы проспала. А потом проснулась бы там, где её уже не разбудит мама. Ей, по крайне мере, в это очень хочется верить, когда он целует её по-настоящему. Тоже осторожно, медленно, едва двигая губами. Как он держится, Сакура не понимает. Как она держится, для Сакуры тоже секрет – почти такой же, как щёлкать пальцами. Он её хочет, и она это знает уже больше недели, она это знает уже больше ста дней – трёх месяцев – больше самой жизни будто знает. Но Какаши всегда останавливается, никогда не доводит до конца, даже если делает это так, лёжа с ней в одной кровати, где их никто не побеспокоит, и даже чем-то её обескураживает, когда замедляется, отрывается от неё и продолжает гладить её волосы. Сакура не понимает, как у него сил хватает на эти движения, на эти объятия, на это методичное поглаживание. И как сил хватает, когда она встаёт с кровати, говорит, что примет душ, а потом они прогуляются. Или когда сверкает обнажённым телом в одном купальнике. Или когда затаскивает его на свадебный банкет и не пропускает ни одного медленного танца, что Наруто, пропустивший первые две партии, на третью и четвёртую начинает вглядываться внимательнее, а на седьмой уже хватается за сердце и чуть ли в обморок не падает, не успевая поймать её и хорошенько допросить. Видел его лицо? – хохочет она, когда у них получается от него улизнуть. Видел, – подтверждает Какаши и провожает её до номера. Сакура остаётся одна, плюхается на кровать, и чувствует, как грудь от чего-то распирает. От счастья – щупает она свои ощущения, прикрывая глаза. Медленного такого, осторожного. Такого, что окажись вся временная петля неудачным сном, она бы в него уже никогда не поверила. Но Какаши отстраняется, гладит её по волосам, тихо, немного рвано дышит и даёт уложить голову себе на грудь, даёт понять, что никакая временная петля не сон. А если и сон – то вовсе не неудачный. Я правда с тобой очень счастлива, всё хочет сказать она ему. Но это отчего-то слишком сложные слова, слишком сложные, чтобы так проговорить их лицом к лицу и не свалиться в какой-то тяжёлый разговор, где он не сможет ответить взаимностью. Пустой внутри, напоминает себе Сакура, и он в этом не виноват. Ему просто время нужно, отмахивается от мыслей Сакура. Просто ты опять лезешь туда, где нужно себя обманывать, что-то назидательно ей повторяет. Но она поднимается с его груди, смотрит на его безмятежное выражение лица, на его спокойные черты, на искреннее выражение тепла в глазах, и сама себе не верит. Особенно, когда она встаёт с кровати и говорит: – Я в душ, пройдёмся потом? Какаши отвечает: – Хорошо. И покорно её ждёт, щёлкая передачи по телевизору, – про животных (слонов). Слоны, знает Какаши, общаются друг с другом при помощи инфразвука. У Сакуры нет таких ушей, чтобы распознать его звуки. Но даже если бы и были, ори он в них что есть мочи, она бы всё равно ничего не услышала. Какаши щёлкает пультом, мрачнеет от шума льющейся воды, шторы у неё задёрнуты, никакого света нет, он тупо рассматривает эти безобразные формы, нелепый хобот, хтоническую силу здоровых ног, не понимает, почему даже у такого нескладного животного есть свой язык. Он её искал, свой язык искал, нашёл вот наконец, а разговаривать всё равно на нём не может – в его языке нет слов. Да и сказать нечего. Пустой внутри – в пустоте нет ничего. И ей бы уж лучше себя больше не обманывать.