Застрять в Песке

Раздаётся звонок – привычное начало дня, ничего нового в нём нет. Но что это за звонок такой, Сакуре ещё нужно сообразить. Она, всё-таки, не совсем выспалась, не совсем лёгкую ночь провела, не совсем в лёгкой фазе сна была и всё в таком духе. В общем, соображает Сакура туго. Ей ещё кажется, что от звонка можно отмахнуться, как-то его убрать, заглушить, но чем дольше он звенит, тем глубже проникает в реальность, заглушает собой всё пространство и выдёргивает её в сонное, полупрозрачно-солнечное утро. – Да? – Спишь ещё, что ли? – говорит бодрый на раздражение голос. – Мам? – не понимает Сакура. Сначала не понимает, а после открывает наконец глаза и всё понимает – понимает. – Вчера так и не позвонила, – продолжает мать. – А-то мы с отцом волновались, как добралась. Написала бы, что ли, хотя бы. – Мам, я тебе перезвоню, – проговаривает Сакура, вспоминая, чем вчера закончился день. Проговаривать выходит с трудом. – Перезвонишь? Ой! А времени-то у тебя сколько? Там же разница, да? Я забыла совсем. – Да, на два часа, – отвечает Сакура, – я перезвоню. – И сбрасывает звонок. Она откладывает телефон, привстаёт на кровати, мысленно щупает своё тело. Внутри почему-то кроится дыра размером с космос. Чёрная такая, прожорливая. Чем вчера всё кончилось? Сакура знает ответ на этот вопрос, – и дыра начинает всасывать в себя её тело. В такой момент ни одной конечностью пошевелить не удаётся – полное, естественное оцепенение. Сакура выдирает себя из него силой, отбрасывает одеяло, поднимается с постели, вяло шаркая ногами, доходит до ванной и чистит зубы. Ей кажется, что это совсем ненормальное для неё действие, вот так спокойно чистить зубы, двигать щёткой, чувствовать привкус зубной пасты, ни разу не сбиться и не сглотнуть слюну – другим словом, сделать всё отменно, качественно, как и полагается. Она ещё смотрит на баночку геля для лица, вспоминает, сколько примерно времени потребуется, чтобы умыть лицо и намазать его кремом, и понимает – столько у неё нет. На самом деле, времени у неё не было даже и зубы чистить – им срочно нужно поговорить. Вот прямо сейчас. Он, тем более, не спит уже часа два, и наверняка понимает всё лучшее неё. Сакура выходит из ванной, из сумки берёт первую попавшуюся одежду, натягивает футболку и шорты, тратит две драгоценных минуты на все эти сборы, ещё одну, чтобы найти ключ-карту от номера. Даже злится на себя, что засунула её куда-то, где её теперь никак не найти, а потом, когда уже находит, злится, что не додумалась захлопнуть дверь и потом просто попросить на ресепшн ещё одну, и третий раз, когда уже выходит из номера. Какаши сидит прямо напротив её двери и молча гипнотизирует узор на ковре. Сакура злится, ведь за столько времени она уже должна была выучить, где та находится, и не искать её каждое утро. Она молча проходит к нему, садится, подбирая под себя ноги, стискивает колени руками и про себя ухмыляется: ну прямо партнёры по несчастью, обиженные судьбой, родственные души, – и так плохо, что даже вслух говорить не нужно. Он вздыхает тихо, вздыхает, будто собирается что-то сказать, будто сказать ему что-то положено, он обязан это сделать, но слов у него не оказывается, и вздох обрывается ни на чём. Сакура его, в целом, понимает, но отчего-то старается сохранять более позитивный настрой. – Может, мы слишком всё драматизируем? – предполагает она. Какаши сначала кивает, смотрит на неё недолго, быстро отворачивается. – Я тоже об этом думал, – соглашается он. Таким тоном, каким никто и никогда не вздумал бы ни на что согласиться. – В конце концов, как нормально мы всё не сделай и сколько времени не прожди, никто из нас не загадывал тогда просто потрахаться, да? – продолжает она быстро. Ей не хочется останавливаться, кажется, что если она остановится, хоть ненадолго замедлит шаг мысли, просто обвалится на месте и поймёт, что на самом деле это всё значило. – И секс – это просто секс – форма движений, техники и игры. Он и без чувств может быть, таким кто попало без всяких чувств занимается, и ничего страшного у них не происходит, – тараторит она. – Само собой, – соглашается Какаши. В голосе – ни намёка на согласие. – Ты, наверное, кучу раз сам так делал, – продолжает она. – Хм, – выдаёт он вместо согласия. Сакура хочет его ударить. Хорошенько ударить. Он, что, просто сидел под её дверью два часа, чтобы сейчас хмыкать?.. Она правда хочет его ударить. И будет в этой ситуации абсолютно права.

***

К арбузу никаких мыслей не остаётся. Что с него взять – арбуз и арбуз. Концентрат связок, плоти и воды. Уминает его Сакура с хрустом, правда вкуса уже никакого не чувствует. Вкус её в совершенно ином пространстве-прострации. В такой мозговой коробке, наполненной пустотой, там совершенно ничего нет, там совершенно точно что-то должно появиться. Сакура «это» ждёт, сначала ждёт нетерпеливо, когда поднимается с пола в коридоре, говорит, что позавтракает, и ненадолго замирает, чтобы он сделал хоть что-нибудь: ответил, что уже ел, встал следом, сказал что-нибудь другое. Какаши не сделал ничего. Она продолжала ждать, пока болталась между рядами шведского стола и не знала, что выбрать – от всей здешней еды её уже тошнило. Ждала, когда решила ничего не выдумывать, набрала сосисок, свёрток омлета и свежих овощей и уставилась в экран телефона, чтобы он как-то силой мысли почувствовал, как ей здесь смертельно надоело, и еда ей эта надоела, и люди эти надоели – одни и те же – и предложил сбежать. Она доела сосиски, размазала кетчуп по тарелке, попыталась вилкой убрать кетчуп с долек огурца, дала ему столько времени, сколько дать вообще было возможно, дошла до арбуза, забыла взять чистую вилку, сходила за чистой вилкой, вернулась обратно, но ничего так и не произошло, он всё ещё ничего не сделал. Так что, всегда будет? Даже если они каким-то чудом выберутся отсюда, с ними так будет всегда? Они всегда будут двигаться в рассинхрон? Без всякой координации движений и связи друг с другом? Сакура делает шаг – Какаши делает этот шаг только спустя сто шагов. И сколько на него не оборачивайся, он всегда будет идти следом, но именно этот шаг он сделает только спустя сто шагов. И всегда будет казаться, что он идёт следом, но один шаг и, стоит ей обернуться, – их уже разделяет целая пропасть, такая огромная и глубокая, что и на горизонте его видно не будет – ни образа, ни силуэта, ни даже воспоминания, что он где-то там был – и вот, один шаг, этот самый шаг, и он опять идёт за ней следом. Драматизируй не драматизируй, а ей так идти вовсе не хочется. Тем более, когда пункта назначения она и не знает толком. Одно дело идти в никуда вдвоём, там конец уж как-нибудь отыщется – худой, бедный, плохой, хороший – хоть какой-нибудь найдётся; совсем другое – вот так идти: то ли одной, то ли всё-таки с ним. Она дожёвывает арбуз, двумя залпами выпивает апельсиновый сок, ради ещё одного шанса проверяет телефон. Ничего. И в голове по-непривычному пусто. Что она и говорит: пространство-прострация. И, самое главное, она прекрасно знает, в чём дело. В прошлый раз, когда они переспали, он дал ей поверить, что петля распадётся, что всеми этими выдохами-вздохами, щемящими прикосновениями и пухнущими чувствами они смогут отсюда выбраться. В этот раз Сакура уже ни во что не верила, как и сказала – просто секс, просто форма движений, техники и игры, даже толком не разберёшь, что идёт в первую очередь. Но в этот раз в это почему-то поверил Какаши, и оказался от неё через огромную пропасть, что его теперь никак не разглядеть, и что с ним там происходит, тоже не разобрать.

***

Но здорово ведь было, думает Сакура, пряча лицо от солнца. – Э-эй, ты со мной? – спрашивает Ино. Голос её – как из другого мира. – Ага, – отвечает Сакура. Только не хватало, чтобы кто-то понял, что она давно не здесь. И ладно, если вдруг кто-то поймёт, но если поймёт Ино – это станет целой проблемой. – Дурацкая погода, – фыркает она. – К обеду такая жара будет, что и не вдохнуть. Чего стоило Шикамару настоять, чтобы свадьбу в Листе проводили? – Наверное, чего-то стоило, – отвечает Сакура, чтобы что-то ответить. И, понимая свою ошибку по изогнувшимся бровям подруги, добавляет: – Не будешь же ты в самом деле спорить с Казекаге и настаивать на своём? Особенно, когда ты – Шикамару. И Шикамару этого даже в системе координат не стоит, легче согласиться. – И что он в ней нашёл, – вдруг бурчит Ино. – Ну правда, не понимаю, – говорит она с явной досадой. «Что-то да нашёл», – хочет ответить Сакура. – А ты что нашла в Сае? – спрашивает она. Ино не отвечает, отворачивается от неё. Сакура пытается разглядеть её профиль, отвернувшееся лицо. Не выходит. Как в сон проваливаешься и слепнешь одномоментно. Никак не получается. Слишком яркий свет, слишком яркие блики. Точно солнце заполонило собой всё и никаких очертаний не оставило. Странно. И кроме этого трясущегося, таявшего пространства было странным ещё кое-что – Ино никогда не заводила с ней такого разговора, никогда за всё время в петле, ни разу ни в одном из сценариев. Мир тут же засверкал ещё раз. Не этим приятным мерцанием, ангельским светом – инфернальным, неестественным свечением. – Это уже после того было, как Шика… с Темари… – говорит Ино через силу. – Он, конечно, хороший. Симпатичный, милый, с шутками этими отвратительными, что хоть стой, хоть падай, но если приноровиться, то они и понравиться могут, мне нравятся – я это недавно поняла. И смотрит на меня так, что мне сквозь землю провалиться хочется. Всегда с восхищением, с замиранием каким-то, как собака на хозяина, такой вот взгляд. – Ты что, так пыталась привлечь внимание Шикамару? – понимает Сакура. – Только давай без своих этих нравоучений верности! Я просто поделиться… – И ты говоришь об этом только сейчас?.. Они уже два года встречаются. Вы с Саем… Сколько уже? – проговаривает Сакура с трудом, стараясь удержаться в разговоре. – Полтора, – отвечает Ино и замолкает, скрестив руки на груди. И не неожиданность вроде, но как говорить с ней дальше, Сакура едва ли соображает. – А не рассказывала-то почему? – бормочет она. Ино поворачивается, смотрит мельком, но пристально, ничего не замечает. Оказывается вдруг слишком рядом и слишком быстро, чтобы сорвать с её носа солнцезащитные очки и вглядеться в её лицо по-хорошему. – Странная ты, – резюмирует она. – Весь день. Я-то думала, что с утра прибежишь, плакаться будешь. А ты на завтраке арбуз жуёшь и смотришь в никуда. И лицо у тебя не заплаканное. А душа же всё равно не на месте, я это чувствую, ты знаешь. – Ты что, меня так отвлечь пыталась? Господи, Свинина, ну и приём. – Сакура закатывает глаза, привыкает к слепящему свету, дрожащему пространству. Ино хмыкает, складывает дужки её очков, усаживается обратно на шезлонг и вытягивает ноги, перекатывая дужку между пальцев. – С тобой ещё что-то случилось, помимо Саске, да? – Откуда столько проницательности… – вздыхает Сакура. Она думает – а почему бы и не рассказать? Расскажет или нет – какая разница. Так, развлечение на один день, завтра всё вернётся назад, как и не было. Будь они просто в Конохе и выдай Сакура подруге какой-нибудь секрет, все бы узнали в тот же день. Но если дать понять, что секрет – это секрет, Ино его никому не расскажет. Такой уж тем более. – Помнишь, – начинает Сакура, – ты в детстве пыталась рассмотреть мои воспоминания? – Это где ты за голыми мужиками в общественной бане подглядывала? Конечно, помню. – Да не было такого! – Оправдывайся или нет, я всё прекрасно помню, – говорит Ино назидательно – по-взрослому. – Что за дело-то? – Сейчас же у тебя лучше получается? В смысле, ты теперь не видишь того, чего не было? Я про этих голых мужиков. – Ещё одно слово про мои способности, Лобастая… – Просто посмотри мне в мозг и скажи, что было вчера. А я потом попробую объяснить. Ино пересаживается к ней, скрещивает ноги, располагается удобнее и недолго примеряется. Она бы в жизни не пошла на такое, ни за что не дала бы кому-то копаться в своей голове, пусть даже Ино – тем более Ино – пусть даже на один день. Но вот то, что было натянуто давным-давно, наконец лопнуло, и теперь она может со спокойной душой жевать арбузы и пускать Ино в свои воспоминания, потому что у этого уже не осталось никаких шансов не быть лопнутым. Терпение кончилось точно у всего: и у Сакуры, и у пространства, медленно наполняющегося неестественным светом, и даже у времени, – когда Ино заканчивает, Сакура как-то не совсем может осознать принадлежащее себе тело. Как будто её из него вытолкнули, но назад она уже не влезла – оно ей пришлось не по размеру. – Ну и дрянь ты слушаешь, – говорит Ино, качая головой, – уши потом не болят? – Что? – Сакура не понимает, пытается вспомнить, слушала ли она вчера музыку. – Что ты увидела? Где я вчера была? – В поезде Коноха – Суна, слушала свою музыку и в окно пялилась. Мне продолжать смотреть? Сакура замирает, старается в мозге протереть эту мысль, понять, к чему та ведёт, чтобы сформулировать хоть какой-то внятный ответ или уточняющий вопрос. – Ты уверена, что это был вчерашний день? – У воспоминаний нет календаря и часов, Лобастая, это выдумка людей. – А если я скажу тебе, что вчера утром я сидела на балконе у Какаши-сенсея, ты это увидишь? Внушение, думает она на короткий момент, делов-то: внушить себе, заставить сконцентрироваться на воспоминаниях вчерашнего дня, подсунуть Ино нужную картинку. Если они правда здесь существуют, она должна это увидеть, решает Сакура, не до конца понимая, как же всё-таки работает петля. – Ты утром кофе на себя пролила, – говорит Ино. Сакура вспоминает – да, полчашки на себя выплеснула. Пришлось впопыхах переодеваться, заметить на чистой футболке не отстиравшееся пятно, переодеться ещё раз, случайно посмотреть в зеркало и заметить, что эта футболка ужасно сидит в плечах, сорвать её с себя и в конец психануть. Как же давно это было. – И с Какаши-сенсеем только в поезде столкнулась, – продолжает Ино. – Не понимаю тебя, что ещё я должна увидеть? Ни на каком балконе вы не сидели. – Вот как, значит, – бормочет Сакура. – Мы с ним… знаю, как это звучит, как бред сумасшедшего… но мы с ним застряли во временной петле, вновь и вновь вот этот день проживаем, и выбраться отсюда никак не можем, уже двести тридцать раз. Сегодня – двести тридцатый. Ино наклоняет голову, хочет ей мотнуть, возразить, что-то уточнить, но замирает, внимательно всматривается в её глаза и хмурится. Сакура выдыхает.

***

– И я, то есть, завтра и не вспомню, что ты мне говорила? – переспрашивает Ино. – Ну да, – отвечает Сакура. – Совсем ничего. – Я что, как болванчик? Одно и то же делаю каждый день? – Сакуре не нужно отвечать. – Жуть какая. Так и в людях разочароваться можно. – Ну да, – хмыкает Сакура и теребит завязку на купальнике. Газировка на столике давно растопила весь лёд, да и пузырьки наверняка все выпустила, Сакура косится на стакан и не рискует к нему прикоснуться. Солнце припекает в зените и ей не вспомнить, сколько времени потребовалось, чтобы объяснить всё Ино. Время, думает Сакура, когда Ино замолкает на минуту раздумий, имеет ли оно теперь хоть какое-то значение? Мир мерцает, покачивается, растворяет её в себе. Сакура не имеет понятия, что это значит, но почему-то этим ощущениям – этому свечению, рябым отражениям и волнам пространства – она доверяет. В них нет ничего страшного, тёмного, жуткого – как спокойный вечный сон. «Вечный сон?» – переспрашивает она у себя, открывая глаза и вновь не чувствуя себя в своём теле. Вот теперь – да. Теперь – не по себе. Мир мерцает, шатается, глушит её в себе. Сакура на ощупь хватает Ино за запястье, чувствует её тепло, вспревшую от солнца кожу, липкую от масла для загара, чувствует её существование. Время, понимает она. Времени у них почти не осталось.

***

Когда они идут по намеченному петлёй сценарию и оказываются в номере Шикамару, Сакура хочет взвыть вместе с ним. Истерика уже давно сидит в горле. Она и не думала никогда, какой же суматошный этот день. Как громко хрустит пачкой чипсов безучастный ко всему Чоджи, как взвизгивает Наруто, пытаясь всех успокоить и нагоняя ещё больше паники, как валко сидит Шикамару на постели, зеленея на глазах. Все звуки слишком громкие, запахи – приторные, ощущение – концентрированные. Сакура честно старается отвлечься, понаблюдать за Ино, за её реакцией, подумать, каково ей стоять в номере и успокаивать друга, который ей нравится и женится сегодня на другой. Но даже если думает об этом, так или иначе приходит только к одному: интереса ради она бы даже дала Ино такой шанс – расстроила свадьбу Шикамару и хотя бы на один день позволила подруге поверить в возможность им быть вместе; она бы сделала это, потому что у неё в руках было всё время мира. Теперь времени у неё нет, а мир мреет, распадается, гнётся перед глазами и от неё уплывает. Когда Сакура приходит в себя, ей никак не отследить. Она вдруг оказывается на церемонии, никак не сумев понять, как смогла собраться и до сюда дойти. Голову и спину печёт от солнца, где-то по левую сторону должен сидеть Какаши, но Сакура его там не находит. Не видит, думает она – зрение растворяется вместе с пространством, но вглядывается внимательнее, и понимает, что он, кажется, совсем решил не приходить. И только замирает после окончания церемонии, когда поднимается со стула и замечает, что всё это время он стоял сзади и просто не сел к остальным гостям. Ей хочется сквозь землю провалиться – голову ведь наверняка напекло не от солнца – от его взгляда – она знает, как он умеет смотреть. Но Какаши больше не смотрит, молча уходит за гостями к банкетной площадке, садится за свой стол и рассеянно кивает головой на какие-то вопросы. Если это их последний день, он выйдет на крайность бездарным. Она ещё немного пытается найти этому объяснение, как-то его оправдать, но в конце концов у неё ничего не остаётся – ни одного слова в его оправдание. Ей хочется размазаться по стулу, с него стечь и взвыть «ну сколько можно?» Это будет очень отчаянный вой – финальный вой. – Если я тебя правильно поняла, – шепчет ей Ино на ухо, – то ты на него даже не вздумай смотреть. Сакура на такое предложение хмурится, неверяще поворачивается к подруге. – Ещё что? – говорит она наконец. – Может, показать, как мне тут весело? – Так и покажи, – поддакивает Ино. – Но мне вообще нихрена не весело, – стонет она. – Какая разница? Это всего лишь манипуляция. Манипуляции нужно уметь отыгрывать. Сакура не вспомнит, когда манипуляции доводили до чего-то хорошего, отпивает вина из бокала и твёрдо решает ничем таким не заниматься. Лучше просто продолжит периодически сверлить его глазами, играть в молчанку, и показывать, как ей здесь нихрена не весело. А когда вином наберётся, может и вслух скажет. Может, не скажет, проснётся завтра под трель телефона, не сможет больше терпеть и во всём ему сознается, всё на него вывалит, как есть выложит, и пусть делает с этим, что хочет. Если, конечно, это завтра наступит, и она в нём проснётся. Ведь по тому, как дрожит и задыхается мир, проснуться она может уже нигде. Сакура допивает бокал, протирает рот кулаком, забывая о существовании салфеток и помады на своих губах, переводит на него взгляд и замирает – Какаши как раз поднимает глаза и сталкивается с ней. Ей не показалось, ей не могло показаться – она его мимику уже наизусть выучила. У него брови нахмурились и глаза чуть сощурились. Он улыбался.

***

Какаши никогда себя толком не любил. Оно с ним всегда жило, в нём жило, существовало, приходило иногда, когда он, лёжа на кровати и подложив руку под голову, рассматривал потолок и не мог уснуть. Вот эта мысль приходила – а я ведь себя совсем не люблю – и уходила ни с чем. Никак не откликалась, ничего не рождала, нигде не колола. Всё-таки, когда давно себя не любишь, как-то учишься с этим жить. Какаши вот никогда себя не любил. И сейчас почему-то, рассматривая себя со всех сторон во временной петле, всё чаще вспоминал себя подростком. Он тогда часами мог просидеть перед зеркалом, никак не понимая, что в нём нашли все эти девчонки, которые чуть ли не толпами на него вешались, признавались в симпатии, сами звали на свидания, дышать переставали в его присутствии, а он на них и отреагировать не знал как. С одной стороны, с ней так же вышло, с другой стороны – совсем иначе. Он знает, почему она на него посмотрела, почему стала ближе, и на шею никакую не вешалась, вообще оставила его здесь одного, ни одного шанса не дала всё исправить и к себе приблизиться, а когда наконец вернулась, он тут сидит и с каждой минутой теряет всё больше и больше. Вот даже как посмотреть на её ошарашенное лицо после того, как он на неё взглянул и случайно улыбнулся – ему вспомнилось, как она, уже давным-давно, пыталась с ним заигрывать и попросила убрать помаду с её лица. С одной стороны, она делала столько шагов навстречу, что сейчас Какаши никак не определится, на каком шаге она что в нём находила, с другой стороны – он к себе и не подпускал её, потому что тогда, ещё давным-давно, в себе так ничего и не нашёл, потому что не было в нём ничего такого, потому что никто в здравом уме не выберет самолично эту пустоту, потому что если и выберет, это будет совсем не его выбор, потому что много всяких «потому что». И когда она пыталась на него не оборачиваться – какой гений вообще поставил их столы друг напротив друга через целый танцпол, чтобы ей было так замечательно его видно, и ему её – тоже видно прекрасно – и даже если обернулась, старалась долго не смотреть, он крутит в голове, отуплено так крутит, без всякого энтузиазма – это известная, знакомая пластинка, – один вечный вопрос: что он тут искал? Ведь если так подумать, искал он там вовсе не её, да и сам себе он тоже не то чтобы нужен. Какаши выдыхает, опускается на спинку стула, недолго чешет лоб, бурчит что-то невнятное на вопрос одного из советников Казекаге. Он этот вопрос ему уже сотню раз задавал, но сейчас Какаши никак не вспомнит, что все эти разы отвечал, и что ответить правильно тоже не вспомнит. Он смотрит на неё ещё раз, Сакура за ножку вращает пустой бокал по скатерти, тянется вперёд, когда Чоджи поднимает бутылку и предлагает наполнить бокал, улыбается ему. Искренне улыбается. Какаши быстрее умрёт, даже если представит, что подойдёт к ней сейчас – или она сама к нему придёт – и он весь этот кошмар в своей голове ей предоставит. Выложит, как отчёт о состоянии забора на северной границе деревни – одни факты, минимум сострадания. И оставит её с этим разбираться, сказав, что все варианты уже перебрал и ничего путного не нашёл. И получит по морде. Ох, если она его ударит, это будет манна небесная. Он в своём блаженном воображаемом избиении даже пропускает, как начинаются медленные танцы, и она скромно подаёт руку Чоджи, когда он приглашает её потанцевать. Какаши отвлекается на ещё один вопрос, наклоняет голову, усиленно пытается вспомнить, что здесь нужно ответить, но всё сбивается с мысли, чувствуя в груди что-то инородное. Он недолго отмахивается от этого, отстраняется, сам себе поверить не может, но в конце концов сознаётся. Он её ревнует. И даже улыбается этой глупости. Сдаётся, не обращает никакого внимания на советника, разглядывает её аккуратные шажки, совсем доверительные движения, пропитанные взаимным уважением. А ему бы она точно врезала. И от этого ему очень, очень хорошо. Какаши же никогда себя толком не любил, и нет в нём ничего такого, за что его можно полюбить, и внутри у него одни оголённые пустые белые кости. Но одного он всё же допустить никак не может.

***

– Ну я тебя поздравляю, подруга, – говорит ей Ино, широко улыбаясь. – Сработало. – Она толкает её локтём в бок, тянет бокал. Цирк на выезде, – думает Сакура, но чокается и отпивает два глотка. Ещё пара десятков, и она ему покажет, как она тут веселится на всю катушку, отрывается по полной, а придя в номер, вовсе не будет рыдать в одиночестве. И на утро, проснувшись от телефонного звонка матери, не заорёт в трубку, как однажды орала когда-то, как ей тут надоело, как она скучает по дому и не может отсюда выбраться. Охренительно весело. Начинается череда конкурсов, молодожёнов всё просят публично целоваться, Наруто кричит и орёт громче всех, не пропускает ни один конкурс и вечно всех подбивает на участие. Ну и ну, фыркает Сакура. Чоджи её же тоже поэтому на танец пригласил – чтобы галочку закрыть и хоть с кем-то потанцевать. Сакура с неумолимой скукой ждёт следующих танцев, ещё одного формального приглашения и решает добить вот эту бутылку вина, сослаться на какое-то чрезвычайное дело и уйти восвояси. Он сидит в паре метров от неё, но ловить тут решительно нечего. Но Сакура почему-то даёт ещё один шанс, пусть и оправдательных слов не осталось, пьёт свои бокалы слишком медленно и тянет время. Криво усмехается, пьяно размышляя о времени, – его нет. Совсем кончилось. Исчезло. И никак не поймёшь, это от опьянения или от приближающегося конца вокруг всё трясётся и пульсирует. Когда она понимает, что бутылка давным-давно кончилась, и скоро завершится активная часть танцев, а она спокойно допивает вторую, Сакура пускает чакру по телу и медленно выводит алкоголь. Если и давать какие-то шансы, то только в трезвом виде. Ино всё время рядом странно лыбится, первая предлагает Чоджи пойти потанцевать, что-то страшно шепчет Хинате, та кивает и со всем соглашается, но почему-то когда начинаются медленные танцы, Наруто всё равно встаёт со своего места и идёт к Сакуре. Сакура думает – ну вот и всё, тут она со всеми и попрощается, после этого танца. – Позволишь? – перебивает кто-то. Сакура, пусть и трезвая, ушам своим уже не верит. – Я первый, – упирается Наруто. – Я тоже хочу. – Жене внимание уделяй, – говорит Какаши, разворачивает его на месте и чуть ли не пинком отправляет к Хинате. Наруто с этим аргументом спорить никак нельзя – Хината же всё слышит. – Пошли, – говорит он Сакуре. Сакура фыркает. «Пошли». Будто она обязана с ним пойти. Не «пойдёшь», не «разрешишь», не «можно тебя пригласить». «Пошли». Она фыркает ещё раз, думает упереться, отказаться, ответить, что никуда она не пойдёт. Но от этой формулировки пахнет серьёзным разговором, а ещё им – так умопомрачительно пахнет, что она прямо так и рассыпется в его руках. И руки у него горячие, широкие, и она за день совсем забыла, каково в них находиться и им принадлежать. Он ведёт бережливо, осторожно, наверняка чувствует, как крепнут её пальцы на плечах и как она скоро не выдержит. Сакуру одно только и останавливает – песня длится минуты три, за три минуты ничего не выяснишь – у них за две сотни дней не вышло. Сакуру одно останавливает – он прижимается щекой к её голове и позволяет вести – ей вести – кому-то вести. Сакура стискивает пальцы, её уже мало что остановит. – Ты мне объяснишь, что за херня была утром? Какаши вздыхает, глубоко тянет воздух, мажет запахом её волос. – Навряд ли, – отвечает он наконец. – Навряд ли?! – Она отодвигается, пытается посмотреть ему в глаза, найти в них хоть какую-нибудь совесть. – Если я объясню, – перебивает он, – выйдет полная ерунда. И если не объясню, то тоже ничего хорошего не получится. Я перед сложным выбором стою, а выхода всё равно не вижу. – Ну давай я тебя пожалею. – На какой-то короткий момент ей хочется его оттолкнуть и ему вмазать. – Я так и знал. – Улыбается он. – Что ты захочешь меня ударить. – Я очень хочу тебя ударить. – Мне от этого даже легче будет. – Легче будет признать, что ты – идиот? – Это я и без мордобоя признаю, – говорит он, не переставая улыбаться. Желание это в ней доходит до крайней степени отчаяния. – Как под пытками, – не перестаёт Какаши, – под ними очень легко признаться в чём-то неудобном. – Только почему-то чувствую я, – фыркает она, – что меня здесь пытают. – Прости меня, – говорит он тихо, вновь прижимается щекой к её волосам и затихает до конца танца. Успокоилась ли она? Немного. Легче ли ей стало? Да нихрена. Она не хочет останавливаться, не хочет, чтобы он её отпускал и замолкал, хочет, чтобы продолжил говорить, как есть говорил – под пытками или нет. И чтобы если в словах этих что-то было, она бы тут же их опровергла. Но песня заканчивается, гости разбредаются по своим местам, ведущий берёт в руки микрофон, и их разделяет череда конкурсов. – Получилось? – интересуется Ино, когда Сакура возвращается за свой стол. – Ага, – бурчит она в ответ. Не уверена до конца, но кажется, теперь он сделал этот шаг и стал идти с ней вровень. Проблема одна – Сакура сделала этот шаг сто шагов назад.

***

Есть такая дрянь, когда выучиваешь наизусть все реакции человека, всю его суть, его мимику, привычки, весь им пропитываешься, что появляется собственный язык тишины без единого звука и слова. Тогда точно знаешь, когда Вселенная схлопнется и состоится тяжёлый разговор. Предпосылок нет, демо-версии ссор тоже не предвидится, всё сохраняет спокойное состояние, но что-то вокруг витает, нагнетается, то там, то здесь отображается: какое-то неосторожное слово, которое на скандал не тянет, неаккуратная реакция, из-за которой нормально разругаться не получится. Они копятся, где-то сохраняются, а после вываливаются комом. Такого у Сакуры никогда не было (шутка ли – с Саске они почти не виделись), но ещё вчера, когда Какаши начал без остановки говорить, себя открывать, себя раздевать – а потом её – натурально раздевать, она знала, что оно здесь. Ему и говорить не нужно, ей – отвечать, но она подозревала, что даже если заснёт с ним в одной постели, наутро найдёт его в коридоре напротив своего номера в таком состоянии, что и несколько слов не выговоришь. Когда она только вернулась, а он смог себя остановить, сказав, что во второй раз всё должно быть по-нормальному, они ждали, когда это «нормальное» произойдёт. Целых две недели ждали, не торопились, друг на друга не засматривались, лишних касаний почти не позволяли, а вышло всё равно ненормально. Ничего по-хорошему не произошло. И ничего хорошего из этого не выйдет, признаётся она себе, когда выходит на обзорную площадку каньона и упирается руками в перила. Какаши выходит следом минут через семь, подходит на расстояние вытянутой руки, долго пытается прикуриться, закрывая ладонями огонёк зажигалки от ветра, плюёт на это дело и раскуривает сигарету Катоном. – Я уже несколько недель мечтаю о таком способе общения с тобой, чтобы ничего говорить не пришлось, а ты бы сама без слов всё поняла, – говорит он, постукивая пальцем по деревянным перилам. – Инфразвук там, какие-нибудь волны. – М… – вяло реагирует она. – Но только чтобы ты поняла, а никто другой не понял. Она не понимает, её это разжалобить, что ли, должно? – Потому что ты слишком труслив, чтобы сказать всё вслух? – спрашивает Сакура. – Да, – признаётся Какаши. Он сознаётся, а она начинает осознавать – медленно осознавать, это понимание – как осадок: скапливается где-то на дне и со временем проступает во что-то очевидное. Она сейчас расплачется. – Я не знаю, что могу тебе дать, – говорит он. – Ты что, серьёзно сейчас?! – Посмотри на меня, Сакура, – просит он, по-настоящему просит. – Что я могу для тебя сделать? Я же сам себе не поверю, если вдруг подумаю, что я – это то, что ты искала. Ты оказалась здесь не из-за Саске, но сейчас делаешь ту же ошибку, которую сделала, выбрав его. – Что ты… – Ты не выбираешь, Сакура. Ты вроде делаешь выбор, но только после этого понимаешь, что выбрала на самом деле. И после уже не можешь отказаться, зачем-то даёшь ему шансы, мне даёшь шансы, а я тебе дать ничего не могу. Думаешь, мы бы пробыли здесь так долго, если бы ты не цеплялась за свой выбор и отчего-то была ему предана? Он спрашивает, ненадолго замолкает, Сакура не отвечает – куда-то смотрит, но совсем никуда. Мир размазывается, расплывается. Почему он прав и ей нечем возразить? – Петля не так работает. Мы должны были поступить иначе, – говорит она наконец. – Попробовать быть вместе, что-то сделать из нас. – Сакура, – зовёт её Какаши, дотрагиваясь до её плеча. – Я очень давно тебя уважаю и ценю. Как товарища, как подругу, сокомандника, как очень близкого человека. У меня, пожалуй, никого ближе вас нет. – Нас? – Тебя и Наруто, – дополняет он. Она это дополнение почти не слышит – она когда ревёт, уши закладывает. Сакура ещё сдерживается из последних сил, но Какаши укладывает руку теснее, чувствуя, как трясутся её плечи. Ей даже поступок Саске кажется благороднее – бросить её по клочку бумажки – там она его не видела, не слушала его объяснения, высказать ему ничего не могла – там она не видела, как ему искренне жаль. – И я очень давно тебя люблю, – говорит Какаши. – Как товарища и подругу? – всхлипывает Сакура. – И как девушка ты мне тоже давно нравишься. – М-м… Не понимаю, – говорит она, утирая ладонями лицо. – Ты меня не бросаешь? Какаши цокает, гладит её по спине и взлохмачивает волосы на затылке. Последняя истеричная слеза скатывается по щеке. – Так и знал, что если когда-нибудь признаюсь кому-то в симпатии, это закончится слезами. Её подбивает спросить, неужели он раньше никому в симпатии не признавался, но она слишком зла для лёгких разговоров. – Всё через одно место, – гнусавит она. – И не говори. – Ты сказал, – перебивает Сакура, – что ничего мне дать не можешь. Только чтобы я выбрала? – Чтобы знала, на что соглашаешься. И вчера… я не шутил. – Я знаю. – Ни в чём не шутил, – говорит он серьёзно. Её подбивает спросить, действительно ли он забыл, сколько ложек муки нужно добавлять в тесто для оладий, но она осекается, глотая язык, и молча кивает головой. – Я на тебя за это очень злюсь. За то, что ты сейчас наговорил, и за то, что делал весь день, тоже злюсь. Потому что я вчера тебе уже всё сказала. Я уже обо всём тысячу раз подумала и всё давно решила, – говорит она сухо. – А ты такой разговор начинаешь, будто я ничего не понимаю. Будто ты мне не доверяешь и вчера мне совсем не поверил. Это обидно, знаешь ли. – Знаю. Я хочу быть уверен. Сакура поднимает красные, раздражённые глаза. Отчего-то вспоминает, что Ино одолжила ей водостойкую тушь, и должна вроде быть рада, что хотя бы макияж не пострадал, но ей сейчас отчего-то совсем не радостно. И от признания его совсем не радостно. Он хочет быть в ней уверен, потому что так до конца и не понял, за что его могли выбрать, за что его можно любить. – Придурок, – говорит она сквозь зубы, пихает его в плечо, бьёт кулаком ещё раз. Какаши перехватывает, тянет её на себя, в грудь себе впечатывает. Она чувствует его, запах, от которого уже не пахнет никаким серьёзным разговором, – разочарованием, пожалуй, в себе, в остальных, жалким, невнятным отчаянием, недоверием ко всем подряд, нелюбовью к себе. Она бы никогда не поверила, что могла бы от него такое почувствовать. Она не хочет его жалеть, но почему-то стискивает лацканы пиджака, упирается в них лицом и тихо плачет. Потому что сказать больше нечего, потому что он давно искал язык, на котором только они могут разговаривать, но Сакура молча ничего не понимает – ей звуки нужны, цвета нужны, нужны ощущения. Мир в его объятиях медленно пульсирует. Что она тут хотела? Что он пытался тут найти? Что они хотели друг от друга? Что они тут нашли?