Брекеты, очки и всякая дребедень

      Песочный замок. Юнхо охарактеризовал бы это именно так. Мальчишка-хулиган безжалостно наступил на труды остальных, и песочный замок сравнялся с землëй. Ну, или карточный домик, если учитывать то, как начали складываться стены.       Юнхо не видел, что там происходило за пределами корпуса, но прекрасно слышал весь хруст, словно это по его позвоночнику безжалостно ходили, выламывая отдельные позвонки и повреждая спинной мозг. Чон не кричал. Не мог. И не плакал. Не представлял, как вообще возможно то, что случилось. Чья-то злая шутка? Галлюцинация? Сидя посреди коридора, юноша тупо смотрел на мигающий выход и глох от шума сирен; сбоку от осколков и пыли закрывал собой Гонхак, так и не отпустивший пациента из крепких рук. Неразбериха вокруг казалась какой-то неосязаемой, хоть и липла клейкой лентой к коже. Все орали, бегали, рыдали, тряслись, и никто не мог прийти в себя, не веря увиденному.       Массовая галлюцинация?       — Они же... не были... там? — тяжело ворочая языком, проговорил Юнхо и медленно моргнул, надеясь услышать ответ от воздуха перед собой.       — Я не знаю, Юнхо. Службы уже едут, сейчас всем помогут, — прошептал Ким.       Чон вздрогнул, отцепил от себя чужие руки и еле-еле поднялся на ноги. Его шаткая походка напоминала походку вусмерть пьяного человека. Спустя секунду его подхватили за талию, выровняли и аккуратно приобняли, чтобы юноша не рухнул на пол. Господи, как Юнхо себя плохо чувствовал... Если бы это, конечно, вписывалось в рамки «плохого состояния».       Пыльно. Пыль от разрушенного корпуса вздымалась клубами, застилала глаза и пробиралась по бронхам в лёгкие, оседая на стенках альвеол. Скрежет песка на зубах тонул в гомоне плачущей природы и панически напуганных пациентов, но Чон слышал только грохот крови в своих ушах. Он не понимал, что происходит. До конца не осознавал и совсем не знал, как вырвался из чужих рук и как добрался до завалов. Осколки камня, разбитые стëкла, покарëженные железки, хватающиеся за футболку и рвущие ткань. Юнхо перебирался по раздробленным плитам, старался вытащить тех, кого видел, разгребал, копался, рвался... Только потом он понял, что вокруг него также снуют другие пациенты, также помогают, рискуя собой, и также трудятся до приезда служб.       Камни, песок, арматура. Боль, крики, вой сирен.       Чон ревностно стирал пот со лба, поднимал с чужой помощью плиты, вытаскивал тела. Ох, тела... Так много людей. Так много людей на три отделения!       — Юнхо, тебе надо отдохнуть, — успокаивающе проговорил кто-то рад ухом, однако юноша лишь оттолкнул человека от себя и продолжил расчищать завалы. Он даже не заметил, как приехали службы, как начали разгонять других пациентов.       А ещё он не заметил, как до крови разодрал свои предплечья. Ему было не до этого.       — Юнхо, пожалуйста! — прикрикнул кто-то со спины в очередной раз, но Юнхо снова проигнорировал.       И он отталкивал всех от себя до тех пор, пока не увидел то, чего так боялся. Его. Такого крохотного, маленького и беззащитного. Неестественно поломанного и смотрящего в далëкое чëрное небо. Уëн лежал на плитах. Почти сидел даже. Его голова запрокинулась назад, упираясь затылком в камни, а из груди торчало два металлических штыря. Ноги, как одеялом, накрыл бетон.       — Уëн..? — Юнхо сделал шаг вперëд, но по сути так и не смог двинуться. — Уëн-а, пойдëм?       Вокруг наступила кладбищенская тишина. Ни один звук не прорывался сквозь завесу неверия, и Чон по-глупому долго стоял на одном месте, глядя мутным взором на брата. Ему казалось, что тот сейчас обязательно встанет и пойдëт следом, ведь не может же быть такого... Не может же его младший братишка, его часть души умереть, да? Не может! Это враньë!       Юнхо не чувствовал слëз, которые стекали по его щекам к подбородку и капали на землю, не чувствовал и боли в кровоточащих предплечьях. Он ничего не чувствовал. И даже не ощутил, когда его уволокли прочь, потому что перед его глазами навеки застыла картина с полусидящим Уëном.       — Юнхо! Юнхо, очнись, пожалуйста! — кричали вокруг, видя состояние юноши. — Юнхо, пожалуйста!       Но Чон не мог очнуться. Просто не мог. Ему было настолько больно, что тело больше ничего не чувствовало. Говорили, что если боль доходит до предела, то так и случается. И это случилось. Как бы Юнхо хотел прийти в себя... Открыть глаза и увидеть потолок своей палаты, понять, что всë было кошмарным сном, однако он никак не мог проснуться. Почему сон не кончался? Почему никто его не будил?       Слëзы стекали по шее, забирались под ворот рваной футболки, и Чон тщетно старался убрать виноватую улыбку с лица. Он просто беспомощно улыбался и беззвучно плакал, глядя перед собой и видя только одного Уëна. Почему его братик не пошëл за ним? Может не услышал? Надо вернуться и позвать его ещë раз! Он же... Он же там один! Ему страшно, ему одиноко. Ему нужна помощь.       — Уëн-а... — Юнхо не слышал своего голоса, только чувствовал, как дерëт глотку, словно туда забрался кот и выпустил свои когти. — Уëн остался там... Можно мне вернуться?       Уткнувшись в его затылок, Хëнджин не выдержал и заплакал, крепко-крепко прижимая бессильное тело Чона к себе. Они сидели недалеко от машин экстренных служб, там, куда всех согнали, и отсюда открывался ужасающий вид: горы камней, битого стекла и множество тел. Выживших было столь мало, что хватило бы, наверное, пальцев на двух руках.       — Я хочу к Уëну... — прошептал Юнхо, но так и не сумел шевельнуть хоть чем-нибудь.       Когда и как Юнхо оказался в комнате, он так и не сумел понять. Просто в один миг окружение сменилось стенами, хоть за окном всё также тревожно выли сирены. В корпусе же царила гробовая тишина. Всех разогнали по койкам, запретив даже высовываться в окно — что-то такое смутное отложилось в голове из слов работников. Палата тоже молчала, несмотря на то что все сидели на кроватях. Не ощущая своего тела, Чон медленно поднялся на ноги, чем встревожил и без того напуганного Хвануна, однако старший прослушал тихую просьбу вернуться на место. На сердце было как-то пусто, и эта пустота создавала вокруг себя болезненно твëрдую капсулу из осадка отчаяния.       Юнхо смëл с подоконника осколки и замер, глядя на обмотанные бинтами руки. Он совсем не помнил, когда и кто перевязывал его раны. Выглядело аккуратно — вероятно, работник скорой старался.       — Юнхо... — подал тихий голос Гонхи, расцепляя замок из рук, и попытался найти поддержку в других, однако Хëнджин утыкался лицом в подушку и мелко дрожал, а Хванун и без того боялся. — Юнхо, давай мы дождëмся окончательного решения и...       — Я знаю, что он умер. И Хонджун тоже умер, — Чон не узнал своего голоса и не узнал своих слов. Он не узнал себя, вот что было страшно. Его спокойствие точно не вставало вровень с фальшивым, однако имело самую страшную сторону своей сущности. — Там мало выживших, Гонхи. Правда слишком явная, чтобы её игнорировать.       — Там был Сынмин, — раздался охрипший от слëз голос. Хëнджин поднял голову от подушки и обернулся к Юнхо, глядя красными опухшими глазами. — Ему хотели снять брекеты сегодня. Вечером.       Сынмин. Человек, бесящий в некоторые моменты времени, но глубоко преданный и добрый. Чон забыл о нëм. Совсем забыл. Какой он теперь друг?       Для человека, который умер под завалами...       Опуская веки, Юнхо медленно сел на подоконник и слабо проскулил пару проклятий. Смотреть на улицу ему было страшно, открывать глаза — ещë страшнее. Спокойствие, внутренняя боль, готовая разгореться в один ничтожный миг, неполное принятие ситуации. На словах всë просто, а мозгом никак не сообразить — слишком много желаний найти осечку в пелене ночного кошмара. Если бы Юнхо только мог проснуться, то он бы уже это сделал, но сон не хотел прерываться. Он тянулся, подобно жевательной резинке, и совсем не искажался.       Конечно, произошедшее — галлюцинация на фоне острого приступа мигрени. В этом нет сомнений.       Только вот Уëн умер. И Хонджун тоже. И Сынмин.       — Больно. В груди как-то, — Чон с закрытыми глазами образно обрисовал очаг тупой нарастающей боли. Этого жеста не хватило. Болели даже кончики пальцев, корни волос. Болело всë без исключения. Тело раздирало в пытливом пламени. — Или везде...       — Я хочу проснуться, — прошептал в ответ Хванун, пальцами впиваясь в свою голову. Слëзы текли по его щекам сплошным потоком, и руки дëргало в нервном припадке.       — Мы все хотим, Хванун, — совсем тихо, еле слышно отозвался Гонхи, продолжая глядеть на фигуру Юнхо, вырисовывающуюся на фоне медленно светлеющего небо. — Но уже рассвет. Юнхо... Юнхо был прав: слишком ясно, чтобы отрицать.       И Ли, наверное, оказался первым, кто сумел всë осознать в полной мере.       «Если откинуться назад, то можно вылететь в пустое окно без стекла. Внизу — кустарник. Обязательно проткнëт», — почему-то носилась в голове шальная мысль, и Юнхо уже был готов опрокинуться вниз, когда здравый смысл успел задержать действие: «Одной болью другую боль не перекроешь». Чон опасливо приподнял веки. Палата не изменилась. Ничего не менялось. Почему? Юноша чувствовал, что его состояние скачет от принятия к отрицанию, но никак не находил тонкой грани между этим. То он верил в ужасную трагедию, то не верил даже в своë существование.       Надо было всего лишь взять себя в руки. Чон обернулся. Сейчас или никогда.       Пыль улеглась, машины экстренных служб всë ещë выли, но их звук будто бы стал тише. Может, выла сирена в корпусе? Тоже возможно. Чон смотрел на завалы, на белые простыни, укрывающие тела. Смотрел и ощущал, как его сердце становится с каждой секундой всë меньше и меньше, словно собирается превратиться в одну-единственную клетку. Тупая боль начинала зудеть даже в ушах. Интересно, как долго человек может прожить в таком состоянии? Несколько лет, пару дней или всего лишь секунды?       В комнату постучали. Дверь отворилась тихо, почти беззвучно, и Гонхак заглянул в палату, выискивая взглядом Юнхо. Юноша понял его без слов, слез с подоконника и на негнущихся ногах пошëл следом за главврачом, который хранил молчание вплоть до столовой. Здесь было не много пациентов, да и у тех сидели медбратья и медсëстры, чтобы внимательно следить за состоянием.       — Не хочешь выпить чай? — осторожно спросил Ким, посмотрев Юнхо в пустые глаза. Согласный кивок его немного успокоил.       Они заняли столик почти в самом углу, и Чон аккуратно обхватил горячую кружку замотанными ладонями. Несколько минут снова молчали, потом Гонхак поднял свой чай и, взглянув на юношу, качнул головой. Это был жест скорби — Юнхо его опознал.       — Они все умерли, да?       Сколько раз надо произнести слово «умер», чтобы привыкнуть к этому?       — Прости, я не успел поговорить с Бан Чан о переселении корпуса, — тяжело отозвался Гонхак.       — Кстати, о Бан Чане... Он жив?       — Он в критическом состоянии. На момент взрыва Кристофер стоял в переходе между корпусами, и его не накрыло бетоном. Но Бан Чан на этот бетон упал. И очень неудачно, — Ким прятал глаза. Это было непрофессионально, но Чон знал, что не только он потерял близких.       Потерял?       — Вам больно? — спросил Юнхо то, что первое пришло ему на ум.       — Мне больно за тебя, — вздохнул главврач. — Я всë-таки не успел ничего сделать.       — Нет. Я не об этом. Вам больно из-за того, что вы кого-то там потеряли?       — Да. Думаю, да…       Снова тишина. Чон ощущал, как по-детски дрожат его колени под столом, и хотел сжаться изо всех сил, закрыть голову руками и расплакаться. Но глаза всё оставались сухими, а сердце — каменным. Он чувствовал и не чувствовал одновременно. Было тошно. И было плевать. Было больно. И просто спокойно.       — Юнхо, я понимаю, что у тебя в голове сейчас, — вывел из раздумий голос Гонхака. Главврач никак не мог поднять глаз, и Юнхо отчаянно желал увидеть в их глубине своë отражение, чтобы хоть осознать спектр эмоций. — То, что произошло, ещë не уложилось в мыслях. Ты дезориентирован, потерян, и тебе кажется, что ничего особого не произошло. Мне придётся сказать тебе правду.       — Они умерли, я знаю, — в который раз кивнул Чон. Как же легко...       — Нет, Юнхо. Они действительно умерли.       Действительно... Юнхо опустил взгляд на свою кружку. Руки нещадно дрожали. Почему? Что такого произошло?       — Это больно. Даже очень. Но учитывая то, что творится в твоей голове обычно, я должен был сказать тебе об этом, — совсем тихо произнëс доктор Ким, чуть крепче сжимая пальцы на хрупкой ручке.       В суматохе столовой, хоть и не такой уж громкой и явной, два человека за столиком казались маяками в бушующем море. Спокойными до ужаса, но со своими потаëнными болями. Чон понимал, о чëм говорит Гонхак. Слишком хорошо понимал.       — Извините, — прошептал Юнхо еле слышно и вздрогнул, словно его током ударило.       — Тебе незачем извиняться. В этом моя вина...       Вины ничьей не было. Глупо. Очень глупо. Юноша сдавил голову руками и зажмурился. В чай упали холодные слëзы, оставившие ожоги на щеках, и растворились в небольшом круговороте. Уложив свою большую кисть на взъерошенные волосы пациента, главврач замер и постарался подавить в себе яростное отчаяние, однако вышло плохо. Оно сжирало изнутри, ползло по сухожилиям, застревало в мышцах, и тело деревянело от безжалостной ненависти к себе. Гонхак был виноват во всëм — он признавал это. Все жизни, потерянные сегодня, теперь собирались преследовать его в кошмарах.       В столовую ворвался Минхо. Его изодранный халат висел лоскутами на расправленных плечах, глаза горели, даже полыхали. Ли был зол и чересчур воодушевлëн. Адреналин так сильно ударил в голову, что теперь никак не мог оттуда испариться. Оглядев помещение бешеным взглядом, ординатор оказался возле столика, где сидели Юнхо и Гонхак, и с грохотом опустил исцарапанные ладони.       — Мне сказали доложить Вам, что всех, кого нашли, уже увезли. Несколько спасателей продолжают растаскивать завалы на случай обнаружения новых людей, но пока что все нас покидают. Остаётся одна скорая на экстренный случай. Я... Я поеду в больницу, разузнаю и свяжусь с Вами, если вы позволите! Я готов, правда готов! — затараторил Минхо, когда Ким поднял на него глаза, и прикусил язык, шумно пыхтя.       — Нет, Минхо. Я поеду, а ты останешься. Надо разнести таблетки, дать успокоительные и организовать небольшую уборку, — Гонхак жестом приказал помолчать и встал из-за стола.       — Но я готов!       — Я всë сказал.       Ли передëрнуло, однако он стиснул зубы и сдержанно кивнул, после чего обратил внимание на Юнхо. Рука легла на забинтованные предплечья, чуть сжала их не с целью причинить боль, а с целью поддержать, и через миг ординатор сел так близко, что совсем прижался к Чону боком. В ответ на этот небольшой жест юноша уткнулся ему в надплечье и всхлипнул.       Да, Минхо нужен был здесь.       Посмотрев на трясущегося Юнхо в крепких руках ещë не отошедшего от произошедшего Ли, главврач качнул головой и бесшумно покинул столовую. Сколько бы пациенты ни жаловались на Минхо, на его характер и колкие шутки, никто не смог бы его заменить. Никогда.       — Давай вернëмся в палату, хорошо? Я так понимаю, там надо убрать осколки, немного перезаправить кровати и раздать всем успокоительное, — ординатор тыкнул Юнхо под рëбра и аккуратно потянул его за руку. — Ты мне в этом поможешь.       Когда они покинули столовую, не изменилось ничего. Чон, пришедший с Гонхаком, теперь уходил с Минхо, крепко сжимая его руку и чувствуя застывшую кровь на коже. Ли был ранен. Но ему было плевать на себя. А ведь в этой суматохе Юнхо никак не мог принять тот факт, что всем здесь было больно...       В палате продолжала сгущаться тишина. Гонхи сидел на кровати, Хванун и Хëнджин закрывали головы подушками.       — Что, салаги, отлыниваете от работы? А убирать стекло с пола я буду что ли? — начал с порога Минхо, отпуская Чона и проходя внутрь. Неподалëку от окна он остановился, упëрся руками в бока и с недовольством склонился, рассматривая россыпь битого стекла. — Н-да, целый пляж!       Ординатор обернулся, приподнимая брови, и вопрошающе кашлянул. Вëл себя Ли как обычно, словно ничего не произошло. Наверное, именно это сподвигло Юнхо достать веник и совок, а Хëнджина сползти с кровати и подойти ближе, чтобы тоже на это посмотреть. Пока Минхо давал указания по поводу наведения порядка, Чон смëл все осколки, выкинул их в мусорку и с помощью Хвана справился с подоконником. Отвлекающий манëвр оказался хорош. Во время уборки мозг практически не думал, не давал повода вспоминать и от этого становилось немного легче.       На улице оказалось совсем светло, когда дела закончились. Минхо, возникший в дверном проëме, деловито пронëс таблетки, каждому раздал по одной и проследил за тем, чтобы всë было выпито. Пожелал выспаться, не упоминая ничего, и удалился.       Но по его сгорбленным плечам Юнхо понял: адреналина больше в нëм не осталось. Он сменился внутренней разрухой.