Goudverbinding

Боль хлещет, как из открытой раны, как при вскрытии абсцесса. Этот эмоциональный нарыв уже давно должен был прорваться. Сепсис. Слезы текут ручьями, и Диму трясет от рыданий, — все тело бьет крупная дрожь; опухший нос пропускает лишь жалкие крупицы кислорода, а дышать ртом он не может, горло сведено судорогой. В голове туман, он не осознает ни времени, ни пространства. Единственное, что можно сейчас сделать — пытаться дышать. Хватать ртом собственные слёзы пополам с воздухом, кое-как проталкивать его в легкие и выплевывать вместе с рыданиями. Вдох. Выдох. Вдох. Перед глазами все плывет. Неконтролируемая агония понемногу сходит на нет; Дубин пытается осознать свое тело в пространстве и не может понять, что с ним. Холодно. Мокро. Темно. Тьма не кромешная, мозг потихоньку начинает работать и подсказывает: это какие-то среднестатистические сумерки, вон даже источники света сквозь налипшие на ресницы капли можно рассмотреть. Только обзор что-то загораживает. Дима медленно шевелит головой и тут же жалеет об этом — под веками взрывается хоровод разноцветных пятен, и тело выдает новую судорогу. Сумерки, какие-то лампы… фонари? Возможно. Он в Питере вообще? На улице? Ледяные порывы подозрительно напоминают прерывистый ветер с Невы. Одежда отяжелела, набрякла и мешает согреться. Его колотит. Столько нарыдать он точно не мог, давай, Дубин, думай! Боже, это же просто дождь. Ладно, очень сильный дождь. Почти что ливень. Питер и пятьсот его стереотипов. Дима осторожно приоткрывает глаза и на бесконечно долгую секунду проваливается куда-то в адскую бездну — он ничего не видит, вокруг какая-то сплошная серая хмарь. Ослепнуть, остаться без глаз, без возможности наблюдать и фиксировать красоту окружающего мира — один из самых больших его страхов. К горлу снова подступает истерика, но сейчас уже хватает осознанности затормозить ее. Спокойно. Просто очки залиты дождем, проморгайся и присмотрись, спокойно. Он видит собственные колени и мокрый асфальт. В коленную чашечку сбоку впивается острый край поребрика. То есть он сидит на проезжей части. Круто. Но хотя бы у тротуара. Дыхание медленно приходит в норму, а вот боль расползается по всему телу. Адски затекла шея и сильно болят пальцы рук. Глаза все еще не слишком хотят сотрудничать, фокус наводится медленно, словно крутишь кольцо на объективе, когда нужно довести совсем чуть-чуть и не перескочить, иначе придется начинать все сначала. Дима шумно выдыхает, осознавая, что смотрит еще на одни колени. Эти — лишние, не его. Оу. Пальцы сжаты добела. Это он, Дмитрий Дубин, вцепился в лацканы чужого пиджака так, что ткань уже не спасешь от заломов. А рядом с правой рукой подозрительно сверкает знакомая брошь. Ван дер, мать его лесом, Хольт. Фамилия срабатывает, как заклинание — окружающий мир обрушивается всей своей полнотой. Шорох дождя. Звуки редких (спасибо, что не Невский) проезжающих машин. (Странно, что их еще из лужи не окатили ни разу. Или с Хольтовским размахом уже выставлено заграждение и охрана в три ряда?) Хольт, стоящий вместе с ним на коленях. Рука на затылке. И мурлыкающий чуть хрипловатый голос. Голос Августа ван дер Хольта стоило бы внести в реестр оружия HOLT Int. Дубин не понимает ни слова, кажется, будто Август разговаривает сам с собой или читает книгу, а от тембра его голоса уже электрическим разрядом продирает. Хотя только ли от голоса? Дима хмурится и с трудом поднимает голову, кажется, она весит не одну тонну. Август замолкает, чужие пальцы перестают перебирать волосы (это он еще и… ох), но Дубин не видит ни одной искры. Полный штиль. Значит, все-таки голос. — Как ты? Дима переводит взгляд и тонет в Хольтовским беспокойстве. — На каком это…? — бормочет Дима. Собственный язык все еще плохо слушается, а русский не ощущается родным. Что-то путное придумать в ответ так и не получается. Лучше отвлечь вопросом. — Голландский. Если прислушаться, сейчас Август звучит немногим лучше него. Отчетливые шестерки в каждой синтагме он и раньше не выдавал, слишком мягкий и округлый акцент для этого, и все же дикция Хольта обычно служила предметом зависти — а сейчас словно каша во рту. Дмитрий выкликает из углов черепной коробки остатки разума, критического мышления и дедукции, и только тогда замечает, что ван дер Хольт тоже промок насквозь. Полы бесконечно дорогого пальто тонут в лужах, идеальная укладка превратилась в хаотичные сосульки, а внимательный взгляд карих глаз сбоит — Август постоянно смаргивает капли дождя с ресниц. Трижды ох. Дима с трудом разжимает сведенные судорогой пальцы и чуть не падает на Хольта, лишившись точки опоры. Сохранить остатки равновесия и достоинства помогают чужие руки, вовремя соскользнувшие на плечи. Август, мягко сжимая надплечья, центрирует его, а Дубин внезапно вспоминает о позвоночнике Августа. Он еще не может толком сообразить, что произошло, но Август сидел с ним тут на дороге и успокаивал под проливным дождем… сколько? Точно дольше, чем обычно проводит под ливнями. А ассистенты еще и небось купол из зонтиков над ним раскрывали, чтобы ни одна капля не повредила идеальную прическу шефа. — …Не заржавеешь? — Дима заставляет себя говорить четче. Пока рыдал, организм работал в режиме сохранения энергии, но дрожь и озноб от холода уже не за горами. — Я же не Железный Дровосек. Август не выглядит оскорбленным, наоборот, мягко улыбается в ответ, и парень этому рад — он не хотел обидеть. Но его собственный мозг ему сейчас мало подвластен. Мысли ворочаются тугим клубком, невозможно выловить среди них нужную; и он не чувствует себя целиком и полностью ответственным за собственные реакции. Странное ощущение. Неприятное. Ван дер Хольту, похоже, тоже непросто — с асфальта он поднимается, все-таки, совсем как Железный Дровосек: с трудом; кажется, так и заскрипит окостеневшими суставами. Дима отрешенно смотрит, как Август выпрямляется, немного выгибает позвоночник, проверяя подвижность, и сгоняет влагу с лица, откидывая мокрые волосы назад. Перед носом Дубина раскрывается в приглашающем жесте ладонь. Готовый фыркнуть в ответ — что он, принцесса, что ли?! — Дима сжимает чужие пальцы, напрягает мышцы и… ничего. — Август, я встать не могу, — в голосе прорезаются истеричные нотки. Тут уже не до сантиментов и выебонов, он не может шевельнуть ногами, и дрожь, так давно караулившая его сознание, прорывается неясными всхлипами. — Тсс, — Август опускается перед ним на одно колено. Былой разухабистой ван дер Хольтовской легкости в движениях как не бывало — Дима замечает, что того тоже потряхивает. — С тобой все хорошо, ты просто замерз и… Holy Gods, как это на русском?! От досады Хольт едва ли не рычит, но почти сразу успокаивается, протягивая ему обе руки: — Давай попробуем еще раз. Дима крепко, насколько может, обвивает пальцами запястья Августа, чувствуя жесткий хват на своих. Один сильный рывок, и в глазах темнеет: ноги словно пронзают тысячи мелких игл. Хольт был прав, у него просто затекли ноги от долгого сидения, а вот промерзли они оба — пальцы на запястьях как кусочки льда. Дубин судорожно вздыхает и хлюпает все еще заложенным носом. Пока он зареванный, красный, с отекшим носом и опухшими глазами — мокрый ван дер Хольт и выглядит, и ведет себя слишком нормально. Не так, как Дима привык от него ожидать. Август сейчас — донельзя серьезный, внимательный и заботливый. Какое-то эмпатическое чутье, не иначе, подсказывает ему линию поведения. Например, запястья он отпускает, когда ногам уже вернулась достаточная чувствительность, но за мгновение до того, как Дима почувствует дискомфорт. — Тебе нужно в госпиталь. Внутри — выжженная пустыня. Вместе с эмоциями уходит адреналин, который позволял держаться на ногах, и все равно, зачем ему в больницу? Ему нужен только горячий душ. — Я хочу домой. Он внимательно наблюдает за выражением карих глаз. Вот мужчина хмурится — не согласен с решением? — и нет ни малейшей идеи, как отбиваться, если Хольт начнет сейчас настаивать на помощи медиков… Но тот в итоге коротко кивает в ответ: — Я вызову такси.