Goudverbinding

В голове прибой, как после хорошей пьянки, а во рту — пустыня. Дима с трудом разлепляет пересохшие губы и пытается их облизать, но не выходит. Все тело свернулось в один болезненный комок, от которого надо еще отодрать руку в попытке нашарить бутылку с водой. А она не нашаривается. Дима вздыхает, приоткрывает один глаз, сканирует пустую тумбочку, а после — пол. Серьезно? Он умудрился не принести себе воды на ночь? С кровати приходится стекать. Тело отказывается слушаться и сохранять вертикальное положение. Перед глазами — калейдоскоп, руки и ногти превратились в студенистое желе; Диму швыряет по стенам, никак не удается сохранить равновесие, поэтому он ощупью доползает до кухни и надолго приникает губами к крану. Столешница впивается в пальцы и, наверное, оставляет следы; обычно ему не требуется точка опоры, но сейчас — еще назад ползти… Дубин сует лицо под кран. В итоге возвращение обратно дается гораздо проще: головокружение все равно никуда не делось, но хотя бы глаза открылись. От увиденного они распахиваются еще шире: — Чего?! Осознание наваливается почти сразу, но несет ли оно в этот раз облегчение, — еще не понятно. Хольт ван дер Август, который нянчился с ним весь вечер. Дима прислушивается к себе и усмехается: весьма удачно нянчился, похоже. Внутри все еще выжженная пустыня и провалы в осознании реальности, но истерика сошла на нет. В который раз за последние дни реальность кажется экспозицией компьютерной игры: лежащий на спине и вытянувшийся по струнке поверх одеяла Август выглядит совершенно неестественно, а его бледность в свете фонарей кажется и вовсе мертвенной. Дима осторожно касается пальцами чужой лодыжки — не собираясь будить, просто пользуясь возможностью успокоить воспаленное сознание — и тут же отдергивает руку: холод кожи обжигает подушечки пальцев. Нежелание беспокоить резко сменяется необходимостью срочно разбудить, убедиться... Дима бесцеремонно трясет Августа за плечо, но все безрезультатно — отклика не видно. Следующие несколько минут он тормошит неподвижного мужчину, трясет его и даже от отчаянья дает оплеуху. Бесполезно. Мертвый ноль. Дима опускается на край кровати, чтобы не видеть Хольта, и бормочет вслух, пытаясь осознать новую реальность: — В моей постели двинул коней Август ван дер Хольт. Это не укладывается в голове. Это вообще никуда не укладывается. Как такое вообще можно куда-то уложить?! На прикосновение сзади реагирует не желеобразная каша, которая заменяет сейчас обычно цепкое сознание, — натренированное тело бросает его вперед, поворачивает в кувырке и вместо него же орет: — ГОСПОДИ! — У меня не такие обширные полномочия, — бормочет сонный Хольт и недоуменно уточняет: — Ты чего? — Ты был мертв! — Дубин сам осознает абсурдность этой фразы, но остановиться уже не может. Кажется, опустошение сейчас сменится форменной истерикой. — Я бы заметил, — спокойно замечает Август и аккуратно начинает: — Дим… — Что, блин, Дим?! Ты не дышал! Хольт перебирается к краю кровати и заглядывает ему прямо в глаза.  Ближе, впрочем, не приближается, и за это Дима благодарен. В призраков он не верит, само собой, но и в реальность Августа — еще не до конца. Еще и адреналин в крови шарашит на полную.  — Ты не проверял. Ну да, не проверял… — Я тебя тряс полчаса! — А еще съездил по лицу, — Август потирает ушибленную щеку. — Это все мой позвоночник. Он связан с мозгом. Когда я засыпаю, у него еще есть запас энергии, меня можно разбудить достаточно быстро. Но как только я погрузился в сон, он уходит… условно, в спящий режим. Сознание включается раньше, но около двух с половиной минут я не могу шевелиться; фактически, я парализован и максимально уязвим. Ван дер Хольт, сообщая о своей уязвимости, выглядит совершенно спокойным и даже безмятежным. И при этом спит здесь, с ним, без Отто и толпы наемников под дверью?! Дубин, еще недавно спавший в бронежилете, чувствует эту обнаженность кожей. — Почему ты холодный? — Прохладно в комнате, — Август чуть пожимает плечами. Дима сжимает и разжимает пальцы рук, чтобы чем-то себя занять и прийти в норму. Единственный плюс ситуации — та помогла вынырнуть из мутного омута дереализации. Сердце отбивает, наверное, под 180, разгоняя кровь до шума в ушах, зато теперь Дима ощущает себя дома. Невыспавшимся. Вымотанным. Опустошенным. Слабым. Но дома; и потягивающийся ван дер Хольт не кажется мертвецом. Дима с интересом окидывает позвоночник, обтянутый тканью футболки. В плечах футболка тесновата, да и протез придает дополнительный объем. Оказывается, когда Август не спит, он мерцает мягким светом. «И правда, гирлянда», — Дубин усмехается, вспоминая одно из первых Громовских прозвищ. — Я испугался, — вздыхает он и сам тянется всем телом. Мышцы ноют, как после долгой тренировки, — значит, эмоциональный отходняк уже наступил. Всегда после такого мышцы в ауте. Но дальше будет легче. — Давай спать. Он первый падает на кровать, забираясь под одеяло и прислушивается, как Август аккуратно ложится и затихает на почтительном расстоянии. Дима приоткрывает один глаз и подглядывает: да, тот вытянулся в такой же позе. Выглядит все еще немного жутковато, но ничего особенно пугающего. Дыхательный квадрат всегда выходит перекошенным — никогда не получается такой длинный выдох. Зачем он там вообще? Резко выдохнуть и все, начинай заново, но он все еще тщательно старается выписать нужную четверку, когда слышит: — Тебе что-нибудь нужно? Есть? Пить? …Колизей? — Какой Колизей?! Август, бога ради, укройся! — Дубин тянется и сам накидывает на того половину одеяла. — Я не замерз, — невозмутимо возражает Хольт. — Ты можешь умереть от переохлаждения во время сна? — Хм. В теории… — Вот ей мы и ограничимся, — отрезает Дима. Приоткрыв глаза, он наблюдает, как устраивается под одеялом ван дер Хольт. Между ними остается достаточно места, но все равно дополнительный источник тепла и света ощущается. Он и не замечал раньше, как Хольтовский позвоночник тихо жужжит. Обычно это едва заметное гудение растворялось среди множества других фонов звуков, а сейчас — вышло на первый план. — Дима, я… — голос звучит так тихо и сдавленно, что поначалу кажется скорее элементом начинающегося сна, чем реальности; но с каждым новым словом голос крепнет. — Я должен извиниться перед тобой. Я помню, ты не хочешь меня прощать, и ты прав, я повел себя как полный мудак, но я хочу извиниться. Прости меня. Я не представляю, что я могу сделать, чтобы исправить ситуацию… — голос ломается, Август захлебывается словами и замолкает, а Дима забывает, как дышать. Хольт вряд ли мог бы найти более неподходящий момент для извинений. Под одним одеялом, в той самой постели, где бесконечно долго целовал его перед тем, как бросить? Оставив записку и чертовы деньги? Парень с шумом втягивает воздух и, путаясь в одеяле, выбирается из постели. Судорожно меряет шагами комнату, сдерживая желание заорать. Ему НУЖНО ЗАОРАТЬ. Или вмазать кому-нибудь. Боги, как долго хотелось треснуть Хольта по невыносимо наглой морде! Но, когда он поворачивается и видит Августа ван дер Хольта, сидящего на краю кровати, комкающего пальцами простыни и глядящего перед собой невидящим потерянным взглядом, Дима понимает, что тот абсолютно серьезен. И это пиздец. — … я не знаю, как вообще можно исправить это дерьмо. Что тут можно сделать… — хрипло заканчивает мужчина. — Я хочу тебя простить, — Дима с трудом проталкивает воздух через сведенное судорогой горло. — Но не могу… Пока не могу, — твердо добавляет он. — Дай мне время. Ван дер Хольт поднимает на него взгляд, и у Дубина все внутренности затягиваются в тугой узел от боли. Такой невыносимой, что кажется, будто он сам — умирает. Как умирает и полный покорной обреченности Август. Тот самый Август, который таскал ему какие-то хитровыебнутые конфеты. Который терпеть не мог Грома. Который смешил его. Который несколько месяцев назад в этой постели целовал его так, что кости плавились. Который задыхался под прикосновениями его пальцев. Который его бросил. Сбежал ночью, оставив лишь «спасибо» на тумбочке. И это «спасибо» хотелось забить ему в глотку. Сердце сдавливает до темноты в глазах, но Дима не отводит взгляда. Тот самый Хольт, который… несколько недель пытался заставить его принять хотя бы один букет. Тот самый придурок, который завалил ромашками весь участок. Который нещадно стебал Грома в ответ. Который вставал перед ним на колени, и Дима только сейчас понимает, что тогда не дал ему даже заговорить. Который протащил его на себе сегодня через этот ад. Оставался рядом под дождем, не сдал в психушку, не скинул в руки охранникам, не погрузил насильно в скорую, притащил домой, кормил, возился с ним и заботился о нем, как о самом близком человеке. Легкие ломит от недостатка кислорода. Секунды тянутся, увязая в удушающей тишине; ее нарушает только все более различимое электрическое потрескивание, в такт которому шумно выплевывает воздух Хольт. Его стиснутые в судороге пальцы окутывают танцующие голубые разряды — и Дима не может не смотреть, завороженный. «Дать по морде было бы так прекрасно», — меланхолично-мечтательная мысль отвлекает достаточно, чтобы воздух покинул, наконец-то, легкие. Один. Два. Три. Четыре. Он снова вдыхает. Делает паузу. Выдыхает на четыре и снова замирает. Первый идеальный квадрат. И он правда хочет простить Августа. Чтобы перестало болеть все внутри. Чтобы перестало быть больно Августу ван дер Хольту. Оказывается, если поделить боль пополам, может стать легче. —… время, — шелестит Дима и делает первый свободный глубокий вдох. Смерч внутри еще бушует, но уже не унесет ни этого Железного Дровосека, ни его самого. — Дыши, Август. Дыши. Он считает чуть слышно, почти про себя, одними губами, вовлекая Хольта в свой ритм дыхания. Ждет, пока расслабляются руки. Перестанут опасной дугой изгибаться плечи. Пока Август, сам того не осознавая, не разделит с ним на двоих внутренний тремор с отголосками неслучившейся бури. — Ложись. Собственный шепот оседает тихо, едва слышно, но в ответ Август медленно забирается на кровать, сворачиваясь клубком. Похоже, откат от эмоциональных качелей последних суток накрыл и его тоже. И если недавно ощущалось только тело, сейчас — только сознание. Дима вытягивается рядом с Хольтом и укрывает их обоих. Тщательно расправляет все складки. — Что я могу сделать, чтобы тебе стало легче?.. — надломленный голос царапает нервные окончания. Август закрывает лицо рукой, сдавливает со всей силы виски. — Скажи мне… — Молчи, — выдыхает Дима. Он подается вперед, придвигается вплотную и кладет ладонь на сердце. Херовый из него коп, наверное, раз он не проверил пульс и дыхание тогда. Пульс зашкаливает, дыхание… есть. Вторая рука ныряет под локоть и крепко притягивает за спину. Дубин прячет лицо куда-то в районе ключиц и невесомо накрывает пальцами металлические позвонки. Легкий гул едва заметной вибрацией ложиться в ладонь сквозь ткань футболки; покоем окутывают знакомый запах собственного стирального порошка и тепло чужой кожи. Дима судорожно вздыхает, когда Август обвивает его двумя руками, максимально бережно притягивая к себе. Пальцы зарываются в короткие волоски на его затылке, широкая ладонь согревает напряженные лопатки. Катарсис.