Goudverbinding

Обычно Дима просыпается полсотни раз за ночь и ворочается с боку на бок, но в этот раз — только трижды открывает глаза. Августа можно считывать по позвоночнику — теперь он это знает. И, проснувшись в первый раз, продолжает лежать, слушая легкий гул. Даже странно, что раньше тот не привлекал внимания… Дима чуть шевелится, устраиваясь поудобнее, и чувствует, как подрагивают пальцы у него в волосах. Легкий пинг — и мгновенный ответ. Можно было бы выбраться из этих объятий, перевернуться на другой бок, расправить плечи… Но слишком уж спокойно и хорошо лежится. В следующий раз Август спит. Это Дима понимает сразу по затихшему позвоночнику и отяжелевшим рукам. Сразу словно пара килограмм веса добавилась — сейчас тот напоминает одеяло с утяжелением. Спящего Хольта будить не хочется, и Дима рад, что организм с ним сегодня солидарен: у него ничего не болит, не затекает, и даже во рту не пересохло. Правду ли говорил Август, что не замерз, или просто не хотел обременять поиском второго одеяла, но сейчас с ним очень тепло. Запах чужой кожи будто пропитал насквозь, убаюкивая. Дима спит без снов, и, когда в следующий раз открывает глаза, комнату заливает утренний свет. Август все еще спит глубоким сном, недвижный и расслабленный. Накатывает неловкость за ночную сцену — как же он перепугал их обоих. Сейчас ночные страхи кажутся смешными и ужасно глупыми, словно пьяные галлюцинации. С чего умирать здоровому Хольту? Но тогда он ужасно испугался. Нарушать хрустальное равновесие нынешнего утра нет никакого желания. Стоит им пошевелиться — все проблемы мира повиснут на плечах, — тем желаннее эта случайная передышка. Готов ли он простить? Сам не знает. Август сделал слишком больно тогда; делает все сейчас, чтобы помочь. Ворвавшийся в его жизнь полгода назад Август ван дер Хольт сбивал с ног в прямом и переносном смысле. Диму покорили, конечно, не подарки — от них он отмазывался с завидной регулярностью, — а то, с каким пылом его, простого лейтенанта городской полиции Дмитрия Дубина, добивались. Хольта не смутили ни разница в положении, ни то, как они выглядят со стороны, в глазах окружающих. И в итоге — сам не понимая, когда именно, — Дима влип по самые уши. А осознал это уже тем злосчастным утром, которое, как и многие последующие, вспоминать не хочется. Он не мог бы упрекнуть того Августа в черствости или невнимательности, но остался ли бы тот с ним в подобных обстоятельствах? Ему кажется, или Хольт прошел довольно длинный путь от триумфального возвращения в участок до сегодняшнего утра? От ночных извинений до сих пор потряхивало. Дима тянется и отстраняется от теплой шеи Августа. Высвобождает одну руку и мягко скользит подушечками пальцев по скулам, очерчивает линию челюсти, цепляя отросшую за ночь щетину, ерошит мягкие волосы. Интересно, этого будет достаточно для пробуждения? Или потребуется что-то поинтенсивнее? Будить Августа агрессивно не хотелось. Судя по ночным откровениям, у него есть около трех минут. Казалось, ночью он тормошил его гораздо дольше. Издалека Август ван дер Хольт казался образом с картинки — обложка модного журнала, а не человек. Сейчас Дима видит линии морщин на лбу, тонкие лучики в уголках глаз, залом в межбровье, превращающийся в глубокую складку, когда мужчина хмурится; но это совершенно не портит образ, скорее, наоборот, делает более человечным. Дима скорее чувствует, чем слышит, гул запускающегося позвоночника, ощущает пальцами мягкую вибрацию и, наконец, видит, как сначала подрагивает, а потом взлетает щеточка пушистых ресниц. Он никогда не видел глаза Августа так близко. Ладони Хольта мягко скользят по затылку, основанию шеи, и лопаткам; у Димы дыхание перехватывает от естественности этого жеста, лишенного при этом какого-либо намека на обладание. Мужчина тянется до хруста суставов. Их руки размыкаются — и словно размыкается электрическая цепь, которая поддерживала, питала и согревала. Мгновенно возвращаются головокружение, легкая тошнота, и бетонная плита снова ложится на плечи. Хочется вернуться под одеяло, укрыться с головой и не вылезать оттуда никогда. Август смотрит в экран телефона: — Через полчаса привезут завтрак. — Когда ты успел его заказать? — Дима отвечает просто чтобы что-то сказать. Молчание сейчас невыносимо. — Вечером. Хольт выглядит очень домашним: короткая пижама с задравшейся на спине и обнажающей позвонки протеза футболкой, с растрепанными после сна волосами, легким намеком на темную щетину.  Мягким, домашним и… очень далеким. Смурным. Сумрачным, как предгрозовое небо; прохладным, как только зарождающийся перед бурей ветер. Словно и не было тех часов совместного тепла. Однако же он заказал завтрак, напоминает себе Дима. Его сознания и сил не хватило бы ни на вчерашний ужин, ни на заказ завтрака. Найти силы поесть — тоже тяжело, но без еды было бы в разы хуже, он давно это знает. Организму нужно топливо. Август смотрит прямо в глаза, — какое-то бесконечное количество раз за последние сутки — и этот взгляд делает груз на плечах еще тяжелее. — Осознавать себя мудаком — тяжело, — слова глухо вбиваются в барабанные перепонки, голос Хольта — как из подвала. — И кретином — тоже. Я знаю, что в последнее время я тебе не помогал. Не приносил в твою жизнь… хорошее. Обычно беглый русский ван дер Хольта сдает, Дима снова видит напряженные складки между бровями и хмурится в ответ. — Я хотел сказать, — продолжает Август, — если ты не хочешь меня больше видеть, я понимаю. И исчезну из твоей жизни, если ты хочешь. Месяц назад Дима бы с восторгом согласился, неделю назад — облегченно перекрестился, наплевав на нехарактерность религиозных жестов в своей жизни, вчера — задумался бы. Но сейчас он все еще ощущает отголоски той невесомой связи. Как паутинки в каплях — почти осязаемой и настоящей. Все можно закончить вот так? Один словом? Чтобы — что? — Не хочу. — Говорит и осознает: правда, не хочет. Нет. Довериться Августу — одно из самых сложных решений в его жизни, но оно кажется правильным. Дубин твердо повторяет: — Не хочу. Но у меня к тебе куча вопросов, нам нужно многое обсудить, Август. Хмурое небо светлеет. Уже не обещание бури или грозы — максимум легкого дождика. — Только не сегодня. — Дима трет лицо руками. Размяться бы не помешало, но он и так с трудом шевелится. — Давай завтра? После работы. Придумаешь что-нибудь? — Хорошо. — Улыбка Хольта еле заметна, а еще совсем не выглядит хитрой, и Дима надеется, что тому хватит мозгов не тащить его в лучший ресторан города. Впрочем, они могут поговорить и там. — Может, тебе остаться дома? Вчера ты был не в лучшей форме, да и сейчас отдохнувшим не выглядишь. Как и сам Хольт, в общем-то. От воспоминания о вчерашних больных глазах екает все внутри. — Много работы, — Дима неловко пожимает плечами. — I get it. Судя по той крейсерской скорости, с которой Август бросается к входной двери, едва заслышав звонок, дела уже кусают его за голые пятки. Дима не вслушивается в слова, лишь отмечает, насколько меняется голос ван дер Хольта и манера говорить. Похоже, то, что достается ему — эксклюзив? От двери доносится сдавленная брань на незнакомом языке — или, ко крайней мере что-то, звучащее, как брань, — и желание выглянуть в коридор побеждает. Рядом с Отто Август кажется почти хрупким, особенно в его собственной, Диминой, пижаме, но по нему сразу понятно, кто тут босс. — Отто, здравствуйте. — Здравствуйте, Димитрий. Ему даже нравится, как Отто коверкает его имя, это звучит забавно, поправлять его Дима точно не собирается. И это намного лучше, чем «мистер Дубин», например. — Я могу уйти в твоей одежде? — обернувшийся Август выглядит смущенным. — Да, конечно, — он пожимает плечами в ответ, — а что?.. — Отто привез мне пальто, — Август кивает на внушительный кофр в руках охранника. — И?.. — Он привез мне только пальто! И тут до Димы доходит: — Куда ты дел вчера свою одежду?! — Оставил в ванной. — Но это же… — Дима теряет дар речи. Хольтовские шмотки, которые стоят кучу денег, всю ночь провалялись мокрые в его ванной?! Он не знает, стоило ли пытаться как-то спасти настолько мокрое пальто, но, может, хоть костюм… — Всего лишь одежда, — мягко говорит Август. — Не до нее было. Но Отто не привез мне костюм! — Sorry, baas, — послушно откликается Отто. И как он, простой лейтенант полиции, оказался втянут вот… в это?! — Без проблем… Но, может, хотя бы не пижаму? — он окидывает Августа взглядом с ног до головы. — Хотя вся моя одежда будет тебе коротка. — Je bent te zorgzaam. — Хольт улыбается. — Мне все равно нужно будет привести себя в порядок, не стоит беспокойства. — Не переведешь? — Не сегодня. М-да, это не английский или хотя бы французский. С этим полиглотом не потягаешься, во всяком случае пока что. Горестный вздох отвлекает его от размышлений, он прослеживает взгляд Хольта и вздыхает в ответ — об обуви не подумали они оба, раскисшие ботинки выглядят ужасающе. — Прада, небось? — усмехается парень. Не то чтобы он разбирался, но кому и носить Прада, как не этому Дьяволу? — Гуччи. Август натягивает свои Гуччи на босу ногу, накидывает пальто и разворачивается на каблуках. Пальто с иголочки, мокрые туфли, голые лодыжки и мятая футболка выглядят настолько абсурдно, что совет у Дубина вырывается сам собой: — Иди так. Ты сразишь всех наповал. — Я подумаю, — серьезно отвечает Хольт и награждает его бесконечно долгим взглядом. Его природа интуитивно понятна: слишком многое изменилось для них за эту половину суток, Август не знает, как себя вести. Но Дима не шевелится и только так же прямо смотрит Хольту в глаза — он тоже не знает. — Boss, — негромко напоминает Отто. — Ja, — коротко бросает Август и уходит.