Goudverbinding

— Дима, ты уверен, что музеи посещают именно так? Или это какая-то специфическая… Russian tradition? — Август, я все объясню позже! Умоляю тебя, не отставай! – пыхтит Дима, изо всех сил стараясь не потерять скорость, лавируя между людьми. — Я не отстаю, — раздается где-то над ухом. Хольт, и правда, не отстает — Диме не нужно оборачиваться, беспокоиться, не затерялся ли тот где-то в бесконечных коридорах и поворотах. Он бегло сверяется с картой в руках и думает: знал бы Август, куда они бегут, еще неизвестно, кто бы прибежал первым. По крайней мере, когда он схватил ван дер Хольта за руку и потащил по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, оказалось, что для того и две, и три перемахнуть — не вопрос. Кончики пальцев покалывает искреннее удовольствие от возможности без вопросов вот так вместе сорваться с места. Впрочем, мужчина стоически молчал, и только к концу марафона начал задавать вопросы. Успели! Дима тормозит у входа в зал, ловит пальцы Августа и аккуратно пробирается сквозь толпу, нацеливаясь на самую удачную точку обзора. Он подумывает прислониться лопатками к колонне — и освободить место для Хольта, — но колонна под его плечами живая и горячая. Да, это приятней холодного мрамора. А дыхание после забега у них обоих почти не сбилось. — Это часы, — наблюдая за часовщиком, открывающим замок, тихо шепчет Дима куда-то в тот район, где должен находиться подбородок Хольта. — Знаменитые часы-павлин. Их заводят раз в неделю, совсем в другое время и день, но сегодня в честь какого-то мероприятия… Я очень хотел посмотреть. Видел, наверное, лет десять назад. Смотри! Хольт мягко поглаживает основание большого пальца, и Дима просто млеет от этой нехитрой ласки. Переливчато-металлические трели, яркий блеск золота, солнечные лучи, пронизывающие зал сквозь мутновато-розовые окна и Август ван дер Хольт рядом — все это создает какое-то непередаваемое ощущение волшебства. Как в детстве с мамой, впервые увидев этого золотого павлина в стеклянной клетке, маленький Дима Дубин был очарован, а узнав, что это все еще движется — там же не только павлин, мама! Еще сова, петух, белочка и стрекоза! — сражен наповал. Теперь, если он приходит в музей, — всегда заглядывает и в этот зал. — Красивая птичка… — мурлычет Хольт. — Хочешь, у тебя будет такая же? Дима прикусывает губу, чтобы не заржать в голос. Завод часов еще не закончился, в зале, конечно, не гробовая тишина, но все стараются ее соблюдать. В этом весь Август: красиво? Хочешь это себе? Я организую. И согласись он — точно как-нибудь вернувшись в квартиру обнаружил бы посреди гостиной груду фигурного золота. Впрочем, почему «посреди»? Вместо! — Не хочу. Он улыбается, дожидаясь, пока толпа разбредется по своим делам. Этот зал никогда не пустует, но и не особо популярен: все стягиваются сюда во время завода часов, экскурсоводы специально приводят целые группы туристов. А сейчас очень хочется полюбоваться еще светотеневым рисунком Павильонного зала, особенно в такой солнечный день. — Тебе нравится? — спрашивает он у осматривающегося Августа. Тот не торопится с ответом, делает пару шагов по мозаичному полу, скользит взглядом по аркадам и люстрам, несколько секунд изучает композицию с павлином и, наконец, признает: — Немного слишком эклектично, намешано всего столько, что голова может закружиться, но да, мне нравится. Свет, золото, белый мрамор, колонны, аканф… красиво. Люблю коринфский ордер. «Люблю коринфский ордер», — говорит Хольт, а Дима в ответ давится воздухом. То ли от простоты признания, то ли оттого, что коринфский ордер и листья аканфа — и его любимые, то ли оттого, что тот в мгновение ока оказывается рядом, очень близко, и, кажется, собирается его поцеловать?.. — Август, люди вокруг, — выдыхает парень. По-кошачьи плавные движения Хольта никак не меняются, не меняется и его мягкий взгляд; он просто снимает невидимую соринку со светлых волос и отстраняется на подобающее расстояние. — Не обижайся. Пожалуйста. Для меня это личное. Август смотрит совершенно серьезно. Такой взгляд ощущается рентгеновскими лучами. Иногда он сталкивался с таким в жизни — от него хотелось закрыться, спрятаться. Прятаться от Августа ван дер Хольта его не тянет. — У тебя глаза потрясающие. Цвета травы. Я таких еще не видел. Это очень красиво, особенно на солнце… — от этих слов все сжимается в груди. Зеленые глаза сами по себе достаточно редкие, но у Димы они приглушенного цвета, он никогда не считал их выразительными и как-то по-особому красивыми. А Август считает. — Я не обижаюсь.

***

Они бродят по Эрмитажу без какой-то системы. Димы пытался проложить какой-то маршрут, угадать, что понравится Августу, но потерпел сокрушительное фиаско. Малые голландцы Хольта совершенно не заинтересовали: он послушно смотрел на бесконечные натюрморты (фрукты, ножи, дичь), но в глазах отражался только вежливый интерес. Резная мебель с кучей отделений тоже не привлекла его внимания. — Август, тебе не нравится? — Нет, почему? Вот тот комод симпатичный. У меня такой в гостиной в Амстердаме стоит. — Серьезно?! — Дима молниеносно оборачивается и осматривает комод, на который указывают тонкие пальцы. — Именно такой? — По крайней мере, очень похож. И тоже восемнадцатый век. В такие моменты особенно остро ощущается социальная пропасть между ними. Комод восемнадцатого века. В гостиной. И он же там явно не один. Если представлять возможности Хольта, — голова может кругом пойти. Против воли задаешься вопросами: а смогут ли они вместе? Есть ли, о чем им быть вместе? Сердце сдавливает болью. Тут же вспоминается, как именно этот Хольт с его возможностями мок с ним в луже, обнимал, словно тончайший фарфор, ночью, отдал ключи, чтобы Дима мог от него сбежать, и безропотно отстоял шокирующую его очередь… Парень ловит взгляд Августа — вопросительный, чистый, ясный, прозрачный — и чуть качает головой: все в порядке. Им точно есть, о чем быть вместе. Гербовый зал всегда вызывал у Димы противоречивые чувства. Как и Августу, ему нравились пространство, свет и ощущение воздушной легкости Павильонного зала; в Гербовом на первый план выходило царственное золото колонн по периметру — темное, насыщенное, с рыжеватым оттенком. И, вкупе с темным паркетом, оно создавало эффект не только излишней помпезности, но и некоторой сумрачности. В этом что-то было, какой-то купеческий лоск, — но близким и родным он совершенно не ощущался. Поэтому Хольт отправился бродить по залу один, а Дима нырнул к ближайшему подоконнику и прислонился к стеклу, вполглаза наблюдая за перемещением немногочисленных посетителей — скорее, благодаря привычке держать периметр под контролем, чем осознанно включая «рабочий» режим. Он бросает ленивый взгляд в окно, а потом замечает фигуру ван дер Хольта и чуть не умирает. Их разделяют ряды опорных колонн и несколько оконных проемов; Август тоже смотрит в окно, и холодный рассеянный питерский дневной свет вычерчивает его профиль на фоне рыжеватого золота. Проем между парными колоннами и стеной создают золотистый коридор, в котором холодным пятном выделяется серый костюм. Композиционный центр настолько яркий, что от него кружится голова. Дима ранен кинематографичностью этого кадра. Он не может сглотнуть накопившееся напряжение, не может отвести взгляда от этой фигуры и желание — что уж там, нужда — закрепить момент на бумаге накрывает с головой. Тушь, гелевые ручки, простые карандаши — наиболее привычные и комфортные для него материалы. Он работает в монохроме, ему нравится монохром, но Августа необходимо написать вот в этих контрастах холодного света и золота, закатными рефлексами подсвечивающим складки его костюма. И молнии. Обязательно серебряно-голубые молнии, пронзающие пространство. Дима наспех и тайком щелкает Августа телефоном. Вряд ли он сможет забыть стоящую перед глазами картину, но референс никогда не повредит. Рисовать хочется нестерпимо, до зуда в пальцах, бросить все на свете, схватить Августа за руку и потащить на выход — к бумаге, к краскам! Заставив себя отлипнуть от окна, парень направляется к центру зала, пытаясь сбросить художественный дурман. Глупость, к идее можно вернуться в любой момент, столько еще планировал показать Августу… — Что с тобой? — Август ловит Диму за локоть. Взгляд настороженный и тревожный. — У тебя глаза сумасшедшие. — Мне нужно в художественный магазин… — беспомощно произносит он. Акварель цвета ацтекского золота. В запасах не осталось, а без нее точно не стоит даже пытаться воплотить до сих пор стоящий перед глазами образ. — Идем. Хольт не задает вопросов, просто переплетает его пальцы со своими и увлекает за собой. Дима не сопротивляется, завороженно подчиняется чужим движениям, крутит головой по сторонам. Вообще, тоже неплохой способ смотреть музей, особенно Эрмитаж, с его-то размерами и площадью. На такой скорости они, наверное, вполне могут обойти его за день… — Август, постой! — Дима встряхивает головой, тормозит во время очередного виража и оглядывается. Похоже, они успели добежать уже до Греческих залов. — Куда мы бежим? — На выход. — Хольт сверяется с брошюрой в руке (и когда успел?) и уточняет: — Мы идем неправильно? — А зачем на выход? — Дима вздыхает. — Ты устал? Я думал, мы еще походим. Ван дер Хольт зависает на пару секунд. — Нам нужен художественный магазин. Я проверил, один есть в двух шагах от Эрмитажа. Если там не будет того, что ты ищешь, в пешей доступности есть еще пара. «Нам нужен»… Диме хочется провалиться сквозь землю. Но вместо этого он тянет Августа с прохода в нишу возле скульптуры Посейдона. Его любимой, кстати, в этом зале. Они могли бы разговаривать сейчас об искусстве и мастерах, он мог бы показывать свое любимое, а не гореть со стыда. Единственное желание сейчас — спрятаться ото всех. От Августа тоже тянет спрятаться, но максимум, что он может себе позволить — не смотреть в глаза. Они уже пробовали избегать друг друга и закрываться — очень плохое дао оказалось. Осуждения от Хольта не ощущается, тот просто мягко поглаживает Димино запястье подушечкой большого пальца. — Мы можем зайти туда вечером. Я… просто задумался. Маленький Дима Дубин частенько выпадал из реальности — мог залюбоваться чем-то красивым или действительно задуматься, дать волю воображению. Но что позволительно ребенку, непозволительно взрослому, а для полицейского — и вовсе чревато последствиями. На кладбище он точно не спешит. Думал еще, что давно избавился от этой привычки, но, как оказалось, — достаточно одного Августа ван дер Хольта, и его можно протащить через половину музея в полубессознательном состоянии. — Задумался… — голос Хольта не выражает никаких эмоций. Наверное, можно было бы как-то разобраться, подняв взгляд, но это пока выше всяческих сил. Дима видит только воротник рубашки, шею и кусок челюсти, в которую хочется уткнуться лбом. — Ты бы глаза свои видел. — Я так много хотел еще тебе показать, у нас же свидание… — тяжелый вздох сдержать не удается. — Я никуда не ухожу. Эрмитаж тоже никуда не уходит. Временные выставки не закрываются, я проверил. Мы можем вернуться сюда еще раз. Да хоть десять раз! И так же мы можем остаться тут, если ты хочешь. — Просто… это же мелочь, — Дима делает последнюю попытку. Он сам толком не понимает, почему бьется за возможность остаться в Эрмитаже, да еще и с самим собой. На внутренней стороне век словно отпечаталась картина в золотисто-голубых тонах; ее хочется написать до зубовного скрежета. И все же это их первое с Августом свидание. Так много планов было. — Это важно для тебя. Значит, и для меня тоже. Голос Хольта звучит твердо, спокойно и очень умиротворяюще. Дима, наконец, решается поднять на него взгляд, и чуть не умирает от облегчения: в глазах нет ни недовольства, ни осуждения, ни насмешки. Странно — он видел ван дер Хольта на грани срыва, стабилизировал его, давал ему точку опоры. А сейчас, когда он сам словно потерял почву под ногами, Август стал для него оплотом равновесия и комфорта. Полным штилем в шторме. Ногти легко царапают нежную кожу затылка, пыльцы щекочут короткие мягкие волоски, когда Дима прижимается к губам Августа. «Все намного проще», — думает он. — «Есть только мы». И жадно подается навстречу губам — теплым, мягким и податливым. В Августа хочется вжаться со всей силой, всем собой. Дима сладко вздрагивает, когда чувствует обжигающие прикосновения языка и с силой стискивает пальцы Августа, все еще переплетенные с его собственными. Они целуются непристойно долго, сладко, — но на грани с целомудрием. Хочется наплевать на грани приличия, прижаться еще ближе, потянуться за ускользающими движениями… Как же он скучал по этим поцелуям. И забыть успел, насколько это офигенно — целоваться с Августом ван дер Хольтом. — Тогда идем, — коротко выдыхает Дима во все еще влажные от его ласки губы. Еще один маленький шаг навстречу.

***

Квадратик «Золота ацтеков» так давно покоится в ладони, что уже нагрелся до температуры тела. Дима перекладывал его из руки в руку, рассматривая очередной скетчбук, но отнести на кассу не решался. Он еще не определился, стоит ли купить, заодно, серебро, взять ли поталь, кисти, а вот этот альбом давно хотелось пощупать вживую… Август возникает рядом внезапно и протягивает узкую ладонь. Дима пару секунд хмуро смотрит на нее, а потом с облегчением улыбается и перекладывает кювету с краской. — Спасибо. Я долго, да? Извини. Тебе, наверное, скучно. В художественных магазинах я теряю волю и чувство времени, — посмеиваясь, парень поворачивается к Августу, и смех обрывается на полузвуке. Побледневший Хольт с отчаянными глазами пугает. — Что такое? — спрашивает Дима. С языка едва ли не срывается «Кто-то умер?!» — Дима, пожалуйста, выбери все, что тебе нужно, все, что ты хочешь, и мы это купим. У меня нет сил смотреть, как ты откладываешь очередную вещь с таким видом, как будто бездомного котенка на улице оставляешь. Я не железный. Иначе я куплю тебе this whole fucking shop. Голос Августа звучит настолько бесцветно, что даже «this whole fucking shop» не меняет его экспрессивную окраску, — и это выглядит жутко. То ли внутри него бушует буря, и он пытается не спалить все дотла, то ли просто находится на грани обморока. «Еб твою мать, если я выглядел так же там, в Эрмитаже, тогда понятно, почему он без слов потащил меня сюда». — Пиздец, Август, покупай мне, что угодно, только никогда больше не смотри так, — Дима сгребает мужчину в охапку, наплевав на условности, и вжимается в него всем телом, пока не чувствует, как его обнимают в ответ. Не то чтобы в магазине было много народу, — одна молоденькая продавщица, и все, — но он бы сейчас обнял Хольта посреди любой толпы. От одного взгляда на него сердце саднит. — Не пугай меня. С ним такого еще не было. Какие-то его принципы, представления об отношениях, «нужно» и «должно быть» с этим человеком летят ко всем чертям. Туда им и дорога. Потом Дима отрывается на всю катушку. Выбирает все, на что облизывался несколько лет, в необходимости чего сомневался, в чем действительно нуждался; Август при этом сияет как новенькая подстанция и тоном змея-искусителя просит показать еще вот ту штуку с дальней полки. Когда Август ван дер Хольт умопомрачительно-медленно и щемяще-нежно целует его посреди питерской подворотни, Дима абсолютно, до невозможности счастлив, хотя они оба так обвешаны пакетами с покупками, что даже обнять друг друга нечем. — Только не делай вид, что я тебя сейчас интересую больше, чем содержимое этих пакетов… Я все еще вижу в твоих глазах сумасшедшее нечто, вытащившее тебя из Эрмитажа, — Хольт на прощание еще раз касается его губ и отстраняется. Дима не знает, мог бы он сейчас с ним поспорить или нет, — художественный образ все еще стоит перед глазами, — но и Августа отпускать никуда не хочется. Тот каким-то причудливым образом перехватывает пакеты одной рукой и что-то коротко набирает в телефоне. — Я вызвал тебе такси. Только пообещай мне поесть. Иначе я вечером приеду тебя кормить. — А если я захочу тебя увидеть? — Ты знаешь, как меня найти. Счастливый ван дер Хольт выглядит подростком.