Goudverbinding

Свидание на воздушном шаре — такое ему самому в голову бы не пришло ни-ког-да. И о воздушных шарах он знал, и о том, что это реально и без проблем арендуется, — просто не мыслил такими категориями. А Август мыслил. И этот совершенно иной масштаб умудрялся сочетаться в нем с продумыванием всех мелочей. Конечно же, ему пригодилась куртка, и, конечно же, Август подумал об ужине после рабочего дня. И питерский ветер отлично проветривал голову. Бесцеремонность или даже наглость — второе имя майора Грома, но Дима ценил, что в их с Августом отношения тот лез минимально. Хотя, наверное, желание вмешаться у него имелось. Он ставил себя на место напарника: если бы с ним так поступили в отношениях, а потом снова бы объявились — Дима бы скрипел зубами и переживал за каждый чужой шаг. С Громовским же темпераментом — тут и к гадалке не ходи, — все силы, небось, уходят на попытки не набить Хольту морду. С Августом ван дер Хольтом еще сложнее: маска и то, что за ней кроется, разительно отличаются друг от друга. За последние недели Дима увидел совсем другого Августа — чрезвычайно внимательного, очень заботливого, с сильнейшей, почти рефлекторной потребностью защищать. Но маску тот снял только для него. И оставался, например, для Игоря «модельером», «гусем», кучей электроприборов и целым списком матерных определений, которые Гром благоразумно держал при себе. Однако напарнику хватало деликатности не вытягивать из Димы подробности клещами, — и спасибо ему за это большое. Происходящее между ним с Хольтом оставалось глубоко личным. Острым. Больным. Комфортным. Полным искреннего восторга. Очень разным и предназначенным только для двоих. Август очень хорошо если не понимал его, то чувствовал. На воздушном шаре они, дай Бог, несколькими фразами обменялись — просто вдвоем глотали питерский пронизывающий ветер, сцепив пальцы, и это было очень правильно. Поэтому сейчас Диме хочется, чтобы следующее свидание прошло идеально. Какое счастье, что с Хольтом не нужно соревноваться в широких жестах, а можно просто наслаждаться временем рядом. Заказать кучу вредной фигни, от бургеров до коробочек с тайской едой, дождаться, пока тот расставит рядом какие-то пафосные закуски, а потом скользнуть ему под бок. Дима прижимается к плечу Августа и скорее чувствует, чем слышит, легкий гул. Протез, позволяющий ван дер Хольту двигаться, жить полноценной жизнью, выпускать молнии… Раньше он казался Диме чем-то естественным. Попытки вдуматься, осознать, ломали мозг — сложный механизм, вживленный в человеческое тело. Не абстрактная картинка в телевизоре, не сцена из фантастического фильма — живой человек, который ходит, говорит, язвит. Когда ван дер Хольт только появился в Санкт-Петербурге — позвоночник, протез, слухи — все воспринималось как нечто абсолютно нормальное. Те их два месяца вместе — тоже. И Хольту не прибавляло в глазах Димы ни бонусных очков, ни минусов. А сейчас творились какие-то странности. Никак не выходило выкинуть из головы картину на входе Эрмитажа. Посмотреть, изучить хочется безмерно. Неистово. До неутихающей нервной дрожи. И в то же время Дима умирает внутри от того, как глупо, по-идиотски прозвучит попытка завести об этом разговор. А просто начать его раздевать — такой сигнал и сам Дима воспринял бы как начало прелюдии к сексу. С Августом ван дер Хольтом бывает очень легко. Но иногда — просто невыносимо. — Я сделаю попкорн, — Дима выворачивается из-под расслабленной руки Хольта. Попкорн — отличная идея. Всего несколько минут в микроволновке, и можно ссыпать в миску аккуратно три разных вкуса — сырный, карамельный и соленый — он не уточнил у Августа, какой тот любит. А еще миской можно отгородиться, как щитом. Поставить ее между ними и отсесть от Августа на метр. Изнывать на расстоянии легче. Не сильно, но легче. Дима нервно грызет попкорн, который напряженный Хольт, похоже, вообще не любит — ни разу даже не притронулся. Сидит прямой, как доска, и не сводит глаз с экрана. Сам же Дима даже не пытается следить за фильмом, все равно давно уже потерял нить происходящего. И давится попкорном, когда Август нажимает на паузу, решительно разворачиваясь на диване полубоком, чтобы смотреть ему в глаза: — Я так больше не могу. Дима, что случилось? — Ты о чем? — Дима непонимающе хмурится. Это же все еще выглядит уместно? Август молча указывает на попкорн. — А что с ним не так? Ты даже не попробовал! Карие глаза, кажется, пригвоздили его к месту. Август не отводит взгляда, просто берет горсть попкорна, отправляет его в рот, тщательно жует и роняет: — Бесподобно. — Там три разных вкуса, — голос Димы звучит на три тона ниже, и ощущает он себя, как на расстреле. В мраке карие глаза Хольта выглядят почти черными и напоминают дуло пистолета. — Я заметил. Соль, сыр, карамель, — И без переходов: — Что я сделал не так? — С чего ты… — начинает говорить Дима. Хольт морщится и перебивает сразу: — Ты уходишь, а, вернувшись, ставишь между нами попкорн трех разных вкусов, — педантично уточняет Август и вздыхает. — Не говори, что для него не нашлось другого места. Давай поговорим? Я не знаю, где я допустил ошибку, поэтому не знаю, как ее исправить… Господи. Господи. Диме хочется разрыдаться от того, как с места в карьер Август винит себя. — Никакой ошибки ты не совершал, дело во мне… — сбивчиво шепчет Дима. — Конечно, это глупо… Я понимаю, что тебе нужно. Но я пока не могу. — Дима, ты о чем вообще?! — О сексе! Август выглядит шокированным. Так, словно ему на голову потолок рухнул; и в ответ хочется провалиться куда-то к чертям. В глубине души он предполагал, что им придется поговорить, и что разговор будет максимально неловким, но это уже не неловкость — это полный пиздец. — Дима… — отмирает Хольт. — «Je hebt het nodig», «Het ligt aan mij»… Ik ben geschokt door jouw bewoording. — Август, это подло! — Дима взрывается. — Ты знаешь, что у меня нет ни единого шанса понять голландский! — Извини, — Хольт закрывает лицо ладонью, сдавливает виски и делает несколько глубоких вдохов. — Я не специально. Русский — сложный язык, иногда мне очень трудно формулировать. Когда эмоции особенное яркие, я могу путать слова, а в шоковом состоянии я выпадаю из всех языков в голландский. Он мне родной, на нем проще всего. И не всегда это замечаю, прости. Дима хмуро кивает, уже жалея, что не стал искать способ уйти от разговора. Все сильнее становится желание сбежать. Спрятаться и закрыться. Обычно он предпочитает решать проблемы, не замалчивать их, но сейчас так нестерпимо тяжело, — оставаться на месте ему помогает даже не железная воля, а то, что они сейчас у него дома. На нейтральной территории он, наверное, сбежал бы… Или нет? Не хватало теперь еще только о спине проговориться. — Я не очень понимаю, как мы перешли от объятий к сексу, но… Ты не можешь, а мне нужно? Это звучит чудовищно, — Август делает движение вперед, словно желая прикоснуться, но вместо этого стискивает пальцы своих же рук до белизны. — Если ты думаешь, что я забыл, как бросил тебя после секса, ты ошибаешься. Такое нельзя забыть. И я знаю, что ты еще не простил меня, о каком сексе речь? Мне с тобой очень хорошо, ты не представляешь, насколько. Просто быть рядом с тобой — мне этого достаточно. Я ни разу не намекал тебе… Если хочешь, мы вообще не будем прикасаться друг к другу. Я все равно останусь с тобой, пока ты этого хочешь. — Я хочу к тебе прикасаться! В том и дело, Август. В том и дело. — И ты думаешь, что какие-то твои прикосновения я восприму как сигнал к сексу? Но… Хорошо. Даже если так, то что? Ты боишься, что я буду тебя заставлять? — медленно произносит Хольт. От яркой вспышки, на мгновение охватывающей кисти сцепленных рук, приходится непроизвольно зажмуриться. Молнии гаснут так же быстро, как появились, зато Август форменно чернеет лицом. И выглядит так жутко, что у Димы дыхание перехватывает от боли. — Нет, Август. Нет, — твердо повторяет он. Не хватало еще, чтобы Хольт думал, будто он его боится! Совершенно точно — не боится, просто чувствует себя невероятным идиотом, шарахаясь от того, кого хочется не выпускать из рук. И, прямо сейчас, — максимально косноязычным. — Я не боюсь тебя. Просто хочу избежать неловкости. Тяжелый вздох вырывается сам собой. Как же тебе еще объяснить, Август?.. Август расцепляет пальцы, медлит секунду и протягивает ему руку. Открытой ладонью вверх, прямо поверх этого треклятого попкорна, показывая, что ее можно принять или отстраниться. Коснуться ли в ответ — у Димы даже вопроса такого не стоит. Конечно, да. Всегда — да. Но само наличие выбора греет. И особенно греет осознание: Хольт никуда не уйдет при любом раскладе. Сплести пальцы в сложную конструкцию, как можно крепче сдавить и тут же расслабить, — у Августа еще все кисти в пятнах после того, как он терзал свои руки сам. — Ты можешь остановиться всегда, в любой момент, что бы мы ни делали. Если тебе дискомфортно, плохо, ты не хочешь или просто передумал — совершенно нормально, если ты остановишься. И так же в любой момент ты можешь остановить меня. Слышишь? В любой. Никаких неловких ситуаций, все хорошо. И… Пообещай мне, что сделаешь это при малейшем сомнении? Если мне придется ставить под вопрос каждый свой шаг, я с ума сойду… Обещай мне. Последние слова звучат очень по ван дер Хольтовски — властно, требовательно, но Диму накрывает просто колоссальное облегчение. Сейчас он ненавидит разделяющий их попкорн. Тот получился вкусным, но единственное, чего хочется сейчас, — нырнуть обратно в теплые объятия. Хотя ладно, не единственное… — Обещаю, — он запечатлевает короткий поцелуй на костяшках. Диме разговор кажется завершенным, но у Августа, видимо, остались вопросы. — В участке… я был слишком настойчив? Поэтому ты сбежал? — Не совсем, — Дима вздыхает. Разговор и так дается сложно, и продолжать не хочется, но стоит. — Я сам сначала не понял, почему. Мне нужно было побыть одному и осознать. Руки под свитером во время поцелуя… Меня вышвырнуло в ту нашу ночь — так ты целовал меня тогда. — Да, это на меня похоже… — ответ Хольт звучит флегматично. Наверное, кого-то другого могло бы обидеть: перед ним душу выворачивают, а он смотрит взглядом мертвой ящерицы. Но Дима уже знает — когда Август выглядит так, значит, он пытается не спалить все к хуям. — Мне так нравится. И я больше не буду так делать. Нервный смех, вырвавшийся невольно от «я больше не буду так», сменяется торопливым заверением: — Самое смешное, что мне тоже нравится так. — Но там сейчас триггер, — Август улыбается уголком рта. — А сегодня? Что стало триггером сегодня? — А сегодня не триггер… Количество вздохов на сегодня уже превысило мыслимое и немыслимое количество, поэтому Дима давит очередной порыв. Август смотрит с настороженным интересом, и уже нет никакой возможности сбежать от него ни в прямом, ни в переносном смысле. — Тогда что? — Я же говорил, что хочу прикасаться… ну и вот, — окончание фразы комкается само собой. — То есть ты сбежал, потому что хотел прикоснуться? — Хольт хмурится, то ли осмысливая сложную словесную конструкцию и разыскивая в ней подвох, то ли обдумывая ситуацию, полную идиотизма. Да, Август. Так бывает. — Чего конкретно ты хотел? — Это глупо. — Дима отводит взгляд. — Все твои желания не глупые для меня. — Август медленно гладит его пальцы своими. — Просто скажи. — Я… — всего одно только слово, начало фразы, продолжение которой может быть каким угодно, но Дима собирается возразить, а Август это знает, поэтому перебивает на излете. Прижимается губами к запястью и повторяет шепотом: — Скажи. — Я хочу увидеть твою спину, — парень зажмуривается и словно шагает с вышки в воду. — Увидеть, потрогать… Думать ни о чем другом не могу который день. И рядом просто невыносимо, я только на твой позвоночник и пялюсь. Еще один короткий поцелуй в запястье заставляет его открыть глаза, и Дима об этом не жалеет. Потому что Август без слов встает и раздевается. Небрежно бросает пиджак на спинку дивана, расстегивает и отправляет туда же рубашку. Оставшись в одних брюках, он переставляет попкорн на пол и одним кошачьим движением вытягивается на животе, уткнувшись лицом в его колени. И вот где-то тут Дима забывает, как дышать.