Goudverbinding

Каждый раз, когда кажется, что с Хольтом тяжело, с ним оказывается невероятно просто. Тебе нужна моя спина? Вот. Никакого напускного пафоса, усмешек или насмешек над его желаниями — все просто. Пока Дима восстанавливает дыхание, Август просто лежит. Спокойно и молча, дышит размеренно, пока Дубинское сердце нервную чечетку отбивает. Он склоняется ниже, близко к короткостриженному затылку — просто обязан спросить, прежде чем прикоснется впервые: — Ты же понимаешь, что обещание работает в обе стороны? Тебе неприятно — ты меня останавливаешь. — Хорошо, — отвечает Хольт куда-то в коленку. Подушечки пальцев нежно касаются щеточки волос и скользят против их роста. Ощущения необычные, словно какую-то ткань типа бархата гладишь. В свои волосы Дима пальцы запускал неоднократно, но с другой длиной ощущения совершенно незнакомые. Интересно, как часто приходится стричься, чтобы поддерживать эти несколько миллиметров на одном и том же уровне?.. Волосы на шее выстрижены полукругом, они должны заканчиваться намного ниже, но там уже начинается позвоночник. Впервые Дима разрешает себе рассмотреть его целиком. Апогей человеческого гения, чудо, умудрившееся исправить непоправимое и подарившее ему его Августа… Вблизи выглядит красиво. И жутко. Острые линии темных металлических позвонков и просветы, заполненные голубой пульсирующей энергией. Потрясающе. И вместе с тем вокруг протеза — пласты смятой кожи. Не аккуратные или даже рваные шрамы — тесто при лепке пирожков. Живой. Человеческой. Хольтовской кожи. Господи, как же ему было больно… И представить невозможно. Такой боли сам он точно не испытывал. Ладонь осторожно ложится на лопатку, очертания которой угадываются ощупью. Не выходит не думать о том, что творится под кожей. Как у Августа там все устроено? Как глубоко вживлен протез в спину, куда крепятся датчики… Он резко выдыхает через нос и касается кончиками пальцев шрамов настолько невесомо, что сам не уверен, чувствует прикосновение, или его собственный мозг достраивает ощущения. — Тебе не больно? — Нет, — Август поворачивает голову и прижимается щекой к его бедру. В такой позе толком некуда деть руки, так и гложет желание вправить выгнутые плечевые суставы, но мужчина справляется сам: гладит колено, скользит вниз до щиколотки и забирается под джинсы. Пальцы обвивают Димину ногу чуть выше лодыжки и успокаивающе поглаживают кожу. — Выглядит неприятно, да? У рубцовой ткани сильно снижена чувствительность, не бойся причинить мне боль. — Мне не неприятно, — Дима отрицательно качает головой, склоняется и на пару секунд прижимается губами к шраму. «Мне больно за тебя». Он бережно проходится по металлическим граням. — А так ты что-то чувствуешь? — Полагаю, ты прикасаешься к металлу, так что нет, — Хольт тихо смеется, а потом замирает и прислушивается к себе. — Но я чувствую, как на тебя реагирует электричество. Не разряд тока, а просто реакция… Интересно, — мурлычет он. Дима сам замирает, погружая пальцы в пульсирующее пространство между позвонками. Когда Август излучает молнии кожей — ощущения совсем другие. Сейчас уже не электрические разряды — гудящая пульсация наполняет словно изнутри, заставляя мелкой дрожью дрожать все внутри. Или просто его так колбасит от важности происходящего между ними? Шрамы старые и давно зажившие, им явно много лет. Страшно хочется узнать, что же случилось, почему потребовалось такое хирургическое вмешательство, но так же страшно нарушить это кристальное равновесие между ними. Рубцы у самого протеза напоминают горную гряду. Длинные озы с резкими гривяными впадинами можно невесомо очерчивать раскрытой ладонью — Август это ему разрешает. А дальше обрыв, черный металлический провал с яркими голубыми жилами. Дима медленно спускается от центра к боку, туда, где горы превращаются в прибой и шелковые складки. Так и тянет вжаться в эту кожу лицом, разгладить ее языком. Неприятно? Дурак ты, Август. Какой же ты дурак. Щемящая, болезненная нежность накрывает с головой, и Дима совершенно не представляет, как ее выразить. Он не знает таких слов, не умеет прикасаться так, чтобы дать возможность Августу ощутить захлестывающие его эмоции. В его жизни еще не было необходимости выражать такое, в его жизни не было никого, хотя бы подобного Августу ван дер Хольту. Беспомощность и косноязычность. Он даже нарисовать это не сможет так, чтобы стало все понятно. Любой портрет меркнет в сравнении с оригиналом. Он все-таки не сдерживается и разглаживает кусочек кожи, с нажимом массируя его подушечкой пальца. Внутри все обрывается, когда Хольт напрягается и стискивает его лодыжку — он все-таки умудрился сделать Августу… — Мне не больно, — отрывисто произносит тот, предвосхищая вопрос, и почти требовательно добавляет: — Еще. Дима с трудом сдерживает порыв прижаться губами к шрамам — с силой, так, чтобы Хольт прочувствовал, а от желания прикусить кожу спины на самой границе шрамов темнеет в глазах, но сейчас требуется другое, Август сам попросил. И это пронзительно-сладостно — массировать каждый сантиметр, нажимать сильнее там, где ткани превратились в жесткие келоидные рубцы, и чуть касаться мягкой кожи, похожей на тончайшую рисовую бумагу. Август иногда вздрагивает всем телом, легонько царапает короткими ногтями косточку на лодыжке, тихо вздыхает, а Дима очарован бегущими мурашками, вздымающими пушковые волоски на светлой коже. Он в итоге не выдерживает, неловко сгибается, с силой стискивает плечо и целует эту невозможную макушку, окончательно разрушая остатки идеальной укладки, висок, прихватывает губами край ушной раковины. Его сердце бьется в спину Хольта, стараясь вырваться из груди. — Будто затекшую руку разминаешь, — голос Августа звучит хрипло и шершаво, словно со сна. И — без предисловий, как часто у него бывает. А может, это тот самый случай, когда тяжело формулировать на русском. — Иногда болезненные иглы почти на грани судороги, чаще — тысячи уколов, как мурашки. Я не ожидал. — Я тоже, — Дима длинно выдыхает и разгибается. Собственные плечи немного затекли, хочется размять мышцы, но лучше уж умереть, чем сгрузить Августа с собственных колен. Мягко скользить ладонью по спине непрерывной линией от плеча до поясницы, до самого пояса узких брюк, — и повторить. Еще и еще, пока не выровняется ритм собственного сердца, пока напряжение окончательно не уйдет из Хольтовских мышц. Они застыли в этом моменте, как мухи в янтаре. Гладить спину — очень медитативное занятие, и Дима отдается ему всей душой. Медитировать у него никогда не получалось: совершенно невозможно очистить голову по команде, а бесконечный мыслительный процесс порой утомляет. Сейчас в голове пусто. Он не знает, сколько они так сидят, минуты и часы, но внезапно ощущает беспокойство — Август давно не шевелился. — Как ты?.. Мужчина молчит несколько секунд. Может, заснул? — Как будет превосходная степень от «хорошо»? Голос Хольта, и правда, звучит сонно. Услышав его, Дима понимает, что и сам устал. — Ммм… роскошно? — Не то… Менее литературно? Прикладная лингвистика от полуголого ван дер Хольта посреди ночи? Дима улыбается и по-кошачьи тянется всем телом, сцепив руки в замок. — Офигенно? Хольт на секунду задумывается: — Ближе. А как насчет обсценной лексики? — Охуенно. Или охуительно. — Что из этого сильнее? — Охуительно. — Ohuitelno… — Август пробует слово на вкус, перекатывает на языке, примеряет к своему округлому акценту и удовлетворенно кивает. — Мне ohuitelno, Дима. Даже если бы самому Диме сейчас было плохо, — стало бы ohuitelno от одних только слов. — Я не думал, что может быть так от того, что тебе гладят спину… — добавляет Август. Их близость сейчас — это нечто невероятное. Он просто исполнен ван дер Хольтом до краев; и от того, что мужчина позволяет ему любые прикосновения, форменно подкашиваются ноги, даже сидя. Будто бы то ли пьян, то ли под наркотой — эффект Августовского присутствия ощущается по полной. Дима запускает пальцы обеих рук в темные волосы и медленно массирует скальп. — Подожди… — догоняет запоздалое недоумение. Реакции заторможены, и смысл сказанного доходит не сразу. — Тебе не гладили раньше спину? — Может, в детстве, я не помню, — Август безразлично пожимает плечами. В детстве, да… Дима улыбается. В детстве, когда он был совсем маленьким, мама и бабушка часто гладили ему спину — любимый вид ласки, считай. А вот когда это прекратилось, не упомнить. Наверное, в пубертат? Подростком он был не особо проблемным, но подростковый кризис не обошел и его. Хотя нет, раньше. Но он знает, что такое в его жизни точно было, а у Хольта, похоже, нет? — А твои партнеры? Голос звучит совершенно спокойно. Дима в целом не мог назвать себя ревнивым, а уж к прошлому ревновать — и вовсе верх глупости, но становится немного не по себе, стоит представить такого расслабленного Августа ван дер Хольта в чужих руках. А рук, которые к нему прикасались, было много. Много больше, чем у самого Димы. — Я не допускал. Дима гладит плечо Августа, спускается ниже, стискивает локоть и искренне надеется, что не переборщил сегодня с поцелуями и вмешательством в личное пространство — карт-бланш ему выдавали только на спину, но удержаться совершенно невозможно, не сегодня. Сегодня он не может по-другому выразить переполняющие его чувства. Ему нужен весь Хольт, хочется облапать его целиком, покрыть поцелуями с головы до пят. А еще он остро ощущает лопатками, как давно его самого не гладили по спине. — Оставайся у меня? Потому что я не в силах отпустить тебя сегодня, Август. — С удовольствием, — бормочет до невозможности сонный Хольт. — Только нам нужно перебраться в постель, — в голос пришлось добавить твердости. Если они отрубятся на диване, с утра их тела ничего цензурного по этому поводу не скажут. — Как жестоко… Хольт с трудом поднимается, помогая себе руками, садится и откидывается на спинку дивана. Его глаза закрыты; Дима и сам сонный, но в таком состоянии невозможно даже веки поднять, — поэтому он просто тянет Августа за руки, помогая подняться и дойти до постели. Мужчина умудряется перетечь из вертикального сразу в горизонтальное положение. Раскинутые по кровати руки-ноги недвусмысленно демонстрируют однозначную неготовность переодеваться самостоятельно. Иронично: Август не давал себя раздеть перед сексом, скидывал одежду быстрее, чем Дима успевал даже подумать в ту сторону, зато сейчас вот-вот выключится прямо в брюках. Он проталкивает пуговицу сквозь тугую петлю, ведет вниз язычок молнии и на мгновение прижимается губами к животу, чуть выше ткани пояса. Особенно нечестный прием, наверное, после того, как сам признался, что не готов к сексу. Но и поцелуй этот не про подразнить — просто сейчас он не может иначе. Август улыбается в ответ, значит, еще не спит и все чувствует. Брюки соскальзывают с расслабленного тела сами, — крой, ткань или все вместе, но это впечатляет — остается только снять носки и… Иисусе. — Август, что это?! Мужчина с трудом приподнимается на локтях, приоткрывает один глаз и снова падает обратно.  — Подтяжки для носков. — Подтяжки для… носков? — Очень удобные, всегда их ношу. То есть каждый день под его изящными брюками со стрелками вот эти ремешки?.. Ох. Дима расстегивает их, снимает вместе с носками и разглаживает оставшиеся на коже следы. — Это безумно горячо, — выдыхает он. Вчера бы, может, промолчал, но сегодня совсем не страшно быть понятым неправильно. — Я запомню на будущее. Хольт тихо смеется, а Дима, наконец, скидывает свою одежду, вытягивается рядом и сгребает его в охапку, бережно придерживая позвоночник. Боже, это так странно… Казалось бы, давно пора уже было привыкнуть, он не раз чувствовал протез через пальто, рубашку, пиджак, но вот так напрямую прикасаться все еще страшновато. — Я живу с протезом много лет, — Август устраивается в кольце его рук, прижимается губами ко лбу, накрывает ладонью сердце и застывает. — Я с ним хожу, ем, сплю, тренируюсь, падаю. Не бойся навредить мне. От шепота прямо в кожу колышутся волосы, тишину нарушают только тихий гул, который совсем скоро, наверное, вообще перестанет замечаться, и шепот. Отпускать Августа даже в царство Морфея не хочется, его сегодня невыносимо мало, нужна еще одна доза — разговоров, звука голоса, реакций, прикосновений, — но нельзя не заметить степень крайней усталости. Дима никогда еще не видел его таким измотанным, хотя это, конечно, не показатель — в жизни Августа ван дер Хольта он еще видел крайне мало. — Я часто верчусь ночью. Ты будешь просыпаться. — Дима виновато вздыхает. Над собственной привычкой ворочаться во сне он совершенно не властен. Никогда не понимал людей, которые просыпаются в той же позе, что и засыпают. Прошлый их совместный сон — редкое исключение. А сейчас реагирующий на его прикосновения Хольт фиг с ним выспится. — Не страшно, я быстро засыпаю. Через секунду Август, похоже, уже и правда спит: как-то по-особому расслабляется все тело, отпуская напряжение прошедшего дня. Протез все еще светится и тихо гудит; Дима помнит, что он отключается не сразу — интересно, через сколько? Заснёт он сам или дождется ответа на свой вопрос?