Goudverbinding

До ужаса не хочется будить Августа. Собственное тело уже давно затекло и истерично требовало сменить позу, но Дима продолжал лежать, не шевелясь и почти не дыша. Прижимался лбом к расслабленным губам, чувствовал легкое дуновение чужого дыхания и сжимал потускневший позвоночник. Глупо, конечно, нет никакого смысла тянуть: им все равно придется привыкать друг к другу, потому что Дима не готов отказываться от совместного сна. Спать в объятиях Хольта — одно из самых прекрасных ощущений в его жизни. А по уровню близости — даже ближе их сумасшедших поцелуев. Когда становится совсем невыносимо, парень размыкает объятия и с наслаждением тянется. Ладонь Августа соскальзывает с его сердца, и остается только поежиться — холодок прошелся по обнаженной коже сквозняком. Хотелось бы перевернуть мужчину на другой бок, чтобы снова лечь лицом друг к другу, но это было бы уже совсем бесцеремонно, поэтому Дима просто перебирается за спину Августу и заключает его в объятия. Зарывается носом в волосы в опасной близости от протеза, переплетает расслабленные пальцы рук со своими и замирает. В такой позе стали видны шрамы с другой стороны шеи, — такие же больные и глубокие, спускающиеся к ключице, — которые он не заметил вечером. Когда-нибудь он обязательно покроет их поцелуями… Металлические пластины впиваются в грудь, причиняя небольшое неудобство. Если вжаться в Августа сильнее, почувствует ли тот дискомфорт от движения протеза? Он давно знал про протез, видел его, и все же только взгляд на него вблизи и целиком помог осознать масштаб. Хольт сказал, что ему не больно, но вокруг же все равно живая кожа, внизу мышцы… А он ни черта об этом не знает. Нарастающий гул сначала скорее ощущается кожей, чем слышится ушами. Дима прижимается щекой к шее, жмурится на разгорающийся голубой свет и чувствует легкий энергетический отклик. Пальцы Августа оживают. Легонько стискивают его ладонь, подносят ко рту, и он чувствует, как расцветают теплом поцелуи в основании большого пальца, в центре ладони, на тонкой коже запястья, под которой отдается пульсация сердца… Он готов на что угодно дальше: пойти доедать закуски, обсуждать работу, отправиться на прогулку, — все, что захочет его Август ван дер Хольт. Но тот, похоже, действительно умеет быстро засыпать снова. Кончик носа касается точки пульса, и Дима переводит дух, чувствуя, как выравнивается чужое дыхание. Август медленно проваливается в сон. Дима привык спать, просыпаясь каждый раз, когда требовалось перевернуться на другой бок. Приоткрывал глаза, пытаясь рассмотреть время на электронных часах — без привычного ритуала было дискомфортно засыпать снова — пил, обнимал подушку и тянулся (порой так, что начинало сводить мышцы). Но никогда еще ночь не превращалась в своеобразный марафон: несколько раз переползти через длинного Хольта, или просто прижиматься спиной к обжигающей груди, закидывать на собственную шею расслабленную руку, прислоняться к ней щекой и ждать снова и снова, пока тот проснется. Иногда он дожидался и ловил моменты этой сонной ласки, иногда — отключался сразу, вслушиваясь в размеренное дыхание. И все же, проснувшись утром, Дима понимает, что шикарно выспался. Какое счастье, что сегодня суббота и можно никуда не торопиться. Он сонно щурится, разглядывая сквозь полуприкрытые ресницы спящего Хольта, и чувствует какую-то всепоглощающую нежность. Можно только посочувствовать тем, кто знает только парадную версию Августа ван дер Хольта: жесткого, властного, непримиримого, злого, потому что то, что он видит сейчас — потрясающе. И речь совсем не о внешности. Внешность Августа—отдельный вид искусства. Красивые глаза, точеные черты лица, накаченное тело. И протез кажется скорее футуристическим аксессуаром, чем необходимой физической модификацией. В вопросе внешней красоты придраться можно было бы только к шрамам. Даже осознавая субъективность собственного мнения, не выходит увидеть шрамы чужим глазами — а в его глазах шрамы Хольта не портят. Тот пусть и считает их вид неприятным, но, похоже, не комплексует; вот и прекрасно — нет необходимости прятать их, когда они вдвоем. И все же ценность Августа для него не в красоте. Ум, язвительность, резкость, внимание и бесконечная забота ощущались гораздо большей ценностью, и именно они наполняли щемящей нежностью. Как жаль, что эту нежность не получится выразить в имени — уменьшительно-ласкательной формы у «Августа», вроде как, нет. — Доброе утро. Хриплый голос щекочет нервы, заставляя вздрогнуть. Это он так пялился, что проморгал длительный процесс пробуждения Августа? — Доброе, — он придвигается ближе и целует мужчину в бровь. — Как спалось? — Отлично, — улыбнувшись, Хольт прикрывает глаза и выглядит до невозможности сонным, домашним и уютным. Можно соскучиться, находясь рядом? Если да, то он явно соскучился. По этим голосу и глазам — по Августу. — Ты ничуть не мешаешь. — Мне тоже понравилось, — Дима мягко прикусывает бровь губами. — Тебе куда-то нужно сегодня? — Нет, у меня выходной. — Тогда я еще посплю, можно? — Конечно. Если вдуматься, Август выматывается не меньше его самого, а то и больше. За своей работой порой сложно заметить чужую загруженность, их жаркие поцелуи — приятный бонус, но, увы, этот бонус занимал только долю времени, проводимого Хольтом в участке. Насколько тот упахивался вне участка — одному Богу известно. —  Я не буду тебе мешать, поспи нормально. Дима отстраняется, поправляет на Августе одеяло и сдавленно охает, когда его одним мощным движением сгребают обратно. — Ты. Не. Мешаешь, — хриплый голос и жаркое дыхание обжигают ушную раковину. Парень смеется в ответ: — Понял я, понял! Тогда подожди меня пять минут. Большая чашка ароматного, свежесваренного кофе жалкие минуты маячит недостижимой фантазией, но конкуренции с Хольтом никакой кофе не выдержит, а значит, выбор очевиден. Несколько бутербродов, бутылка воды, книга, скетчбук — и можно нырнуть под одеяло к сонному Августу. Сгребая его в охапку, он уточняет: — Что случилось с попкорном? — Закончился. В следующий раз перемешай, так вкуснее. Август вытягивается рядом, развешивает длинную руку поперек живота, и, кажется, в этот раз Диме удается поймать момент, когда тот засыпает. Привычка занимать свое время по максимуму прилипла так давно, что уже и не упомнить, когда именно, зато прочно и на всю жизнь. Понятие «свободное время», конечно, присутствовало в его речи, но почти всегда — связанное с какими-то целями: больше тренировок, больше чтения, больше работы над делами. Расслабиться и просто отдохнуть? Ничего не делать? Зачем? Дима любит свою работу, ему интересно, а то, что его трудоголиком называют, — так это мелочи. Все требует времени, все требует оттачивания навыков: от тренировок до рисования. Тратить время просто так он не привык. Уже не помнил, когда последний раз просто валялся в постели с книгой для удовольствия, смотрел что-то рандомное по телеку… А сейчас можно просто лежать. Жевать бутерброды и читать, слушая мерное дыхание рядом. Август ван дер Хольт так быстро и гармонично вписался в его жизнь, что оставалось только диву даваться. В предыдущий их виток отношений так просто — не было. Вдуматься, так было даже романтичнее — красивые жесты, красивые слова, но за ними словно скрывалась какая-то поспешность. Дима не знал тогда ее причины, не то чтобы сильно напрягался, но эта гонка не давала расслабиться до конца и насладиться моментом. Теперь знает: вся эта романтическая мишура не нужна была человеку, который искал только секса. Если бы кто-то полгода назад сказал ему, что он в такой ситуации сможет простить человека, Дима покрутил бы пальцем у виска — такое не прощают. Да и кого там прощать? Кому нужно это прощение? Тому, кто ушел? Но оказалось, что прощение все-таки нужно. Тому, кто вернулся. Чертов ван дер Хольт, который хотел только секса, добился его и бросил… Чертов. Ван. Дер. Хольт. Раскинувший сейчас на нем руки и ноги и уткнувшийся носом куда-то в подмышку. Диме очень хочется прикоснуться к Августу. Просто дотронуться до кожи или волос… Простил ли он? Да. Иначе бы они сейчас не лежали рядом, иначе бы не тянуло его так неистово. Реакция тела на триггер, конечно, не радовала, но Дима даже не допускает мысли, что они не смогут с этим разобраться. Хольт сейчас деликатен настолько, насколько вообще возможно. Касаться его хочется неимоверно. До зуда в кончиках пальцев. Но сейчас это невозможно. Август специально лег так, чтобы освободить Диме обе руки, а вот шевеление и смена положения тела в пространстве наверняка разбудят. Его сейчас обнимает квинтэссенция заботы, внимания и принятия. Может ли человек измениться? Дима не знает, особенно в случае с Августом. Чертов Хольт. Тот же? Тот же и другой. Оба. И это его Август. С совершенно невероятными ногами, выглядывающими из-под одеяла… Дима аккуратно тянет к себе скетчбук и набрасывает их очертания смелыми линиями: острые штрихи коленей, рельефных голеней и ступней, мягкие завитки одеяла, покатые плечи, угловато-мощные кисти рук и сложный раппорт позвоночных пластин, который он сейчас видит словно в трех проекциях. Похоже, в ближайшее время он будет рисовать только Августа ван дер Хольта. А ведь где-то носки его безумные. С подтяжками, о которых Дима предпочитает вообще не думать. Слишком нереально даже для элегантного Хольта. И осознавать, что когда-нибудь он сможет вытворять с этими прекрасными ногами все, что захочет, снимая подтяжки, — упоительно. Дима делает еще несколько зарисовок. Карандаша сейчас слишком мало, ему нужны чернила. Тушь. Растертые мазки масляной пастели. И — синий. Ярко-голубой для позвоночника, который сейчас лишь немного отсвечивает. А потом откладывает блокнот и просто любуется. Собственные навыки сейчас кажутся слишком несовершенными. Дима аккуратно тянет к себе телефон и долго крутит его в руках. Он привык воспринимать смартфон как средство коммуникации — позвонить, написать сообщение, доступ ко всей информации мира — википедия и гугл в помощь, заметки… А вот камерой пользовался редко. Сфотографировать что-то для дела, отсканировать документы, снять референс, чтобы потом зарисовать. Но он как-то давно забыл об основном назначении камеры — запечатлевать моменты на память. Дима отключает звук затвора и делает первый кадр. Не хватает красивого рисующего света, — как художник он видит, что нужно было бы добавить, улучшить, сделать иначе, но среди этого всего — просто красивый спящий Август. И теперь он может любоваться им, даже когда того не будет рядом. К Дьяволу свободные руки! Дима сползает чуть ниже и обнимает расслабленного мужчину. Боже, как же ему хотелось прикоснуться… Он счастливо вздыхает, прижимается губами к виску, ожидая, пока Август прогрузится. — Обними меня, — просит он, ловя взгляд глаз растопленного молочного шоколада. Хольт улыбается уголками рта в знак того, что услышал. Никакого раздражения или негатива от вынужденного пробуждения; Август смотрит так, что Дима словно на солнце из глубокой тени выходит — его улыбка согревает кожу. Он прижимается губами к виску еще раз и поворачивается спиной, устраиваясь на боку. Хольт понимает без слов: притягивает к себе, прижимается теплой грудью к спине и подсовывает руку ему под голову. Дима благодарно прижимается ухом к плечу и жмурится от удовольствия, чувствуя вторую руку на своей груди. Остается только поправить одеяло и открыть книгу. А Август пусть спит хоть до вечера.