Goudverbinding

Спит Август так же масштабно: Дима успел почитать, задремать в его объятиях под Кинговскую «Дьюма-ки» и снова проснуться. Ему снились шум прибоя, шуршание ракушек и закатное солнце. За прибой и ракушки отвечал Стивен Кинг, за закатные лучи — Август ван дер Хольт. Голод выгоняет из постели, заставляет стряхнуть сонную негу и вывернуться из Хольтовских рук. Дима сидит на краю постели дольше, чем требуется для запуска позвоночника, но Август не просыпается. Как реагировать — непонятно. Раньше просыпался от малейших прикосновений, а здесь столько движений — и ничего. Правда, мужчина выглядит совершенно спокойным, умиротворенным, дышит ровно, позвоночник не горит — просто обычный спящий человек, никаких вампирских поз даже. И все равно почему-то неспокойно. Честно говоря, проснулся Дима, скорее, от голода. Утренние бутерброды уже давно забыты, вчерашний ужин — тем более, это Хольт работает на сонной тяге, а ему хочется жрать. Да так сильно, что остатки вечерней роскоши заканчиваются мгновенно. К пробуждению Августа можно было бы заказать что-то свежее, но почему бы и не соорудить самостоятельно? Давно собирался готовить дома чаще, но с работой, а теперь и ван дер Хольтом, плотно обосновавшимся в его жизни, ни на что не хватает времени. А сейчас оно есть и, вроде как, даже свободное. Еще раз взглянув с сомнением на Августа, он отправляется на кухню. Через полчаса котлетки уже доходят в духовке, картошка — кипит на плите, а Август все еще не просыпается, и тревога снова начинает бередить душу. Заставляет по несколько раз заглядывать в комнату, проверяя; так что однозначно — пора будить. В конце концов, поест нормально. Дима забирается в постель и пользуется возможностью рассмотреть Августа. Фотографии фотографиями, но зачем, когда рядом лежит оригинал? Август ван дер Хольт много работает — это подчеркивают потемневшая кожа и провалы под глазами. Много хмурится — резкую бороздку между бровями до конца не стирает даже полная расслабленность мышц. И улыбается. Не так часто, как хмурится, но от внешних уголков глаз разбегаются тонкие лучики мимических морщин. Он нарывает ладонью ступню — прохладная, не ледяная, как той ночью… Дима медленно гладит ногу, выглядывающую из-под одеяла, неторопливо ласкает кончиками пальцев тонкую лодыжку, обводит рельефную голень. Немного нечестно пользоваться сном Августа, наверное? Позволять себе чуть больше, чем позволил бы при бодрствовании, — совсем немного… И сейчас он был бы рад, если бы Август проснулся. Такой крепкий сон начинает беспокоить всерьез: обычно тот просыпается от легких прикосновений, а здесь никак не реагирует на такое беззастенчивое вмешательство. Откинув одеяло, Дима вытягивается рядом и привлекает к себе теплого и расслабленного Августа. Спящий, с обжигающе-горячим животом и прохладными руками, тот пахнет теплом, покоем и… собой. Запах кожи и волос окутывает совершенно невероятным уютом и комфортом; он невольно сглатывает, мягко прижимаясь носом к шее — в эти объятия хочется завернуться, как в одеяло. Но минуты идут, а Август все не просыпается. Так, спокойно. Никакой паники. Живой? Живой, однозначно. А что делать — все равно непонятно. Уже пора звонить Отто? Смотреть, как Августа откачивают? Вдруг это кома?! До Димы только сейчас доходит, что он же ни черта не знает о здоровье Августа. Позвоночник, да… а что позвоночник? Что ему можно, что нельзя, когда звонить в скорую, а когда вызывать штат медиков? Приходится сесть, тяжело вздыхая. Ладно, десять минут. Не проснется — стоит бить в колокола. Дима убирает растрепанные волосы со лба и присматривается: совершенно нормальный спящий мужчина. Такого не будить хочется, а обнимать со всей аккуратностью, заботиться, чтобы не проснулся.  Он оставляет нежный поцелуй на запястье и начинает медленно и сосредоточенно массировать кисти рук. Сдавить подушечки тонких пальцев, обвести аккуратные лунки ногтей, разогнать застоявшуюся кровь, подняться по ладони к запястью и выше — интенсивно промять мышцы предплечья. Дима по крупицам собирает все обрывочные знания о массаже — слова, слухи, ролики, кадры из передач. Сейчас нужны не нежные поглаживания, а хорошенько разогреть мышцы. Ну не СЛР же ему делать, в конце концов?! Плечелучевая мышца, двуглавая, трехглавая… Когда раздается знакомое жужжание, Дима украдкой переводит дыхание, осознавая, что уже какое-то время не дышал, и нежно поглаживает покрытую колючей щетиной щеку. Теперь — их две минуты. — Привет. Этот голос — хриплый рокот морского прибоя. Закат посреди белого дня и очень — Дьюма-ки.  Шоколадные глаза сонно щурятся, а вот взгляд истинно-Хольтовский, пронизывающий. — Я не мог тебя разбудить. Долгожданное пробуждение Августа принесло колоссальное облегчение, и внутри сейчас царит покой, но какой-то слишком подозрительный. Как откат после эмоционального потрясения, намекающий, что поговорить напрямую — правильное решение — Долго? — теплые пальцы успокаивающе поглаживают запястья.  — Долго, — Дима еле заметно усмехается. Для него это было долго, слишком долго. — Испугался? — Август чувственно прижимается губами к центру ладони, и такой поцелуй согревает больше объятий. — Немного. — Я сплю как все люди. Чаще всего легко засыпаю и просыпаюсь. А иногда сплю очень сильно. Прости, что не сказал. Август оглушительно зевает, подтягивается повыше на подушках и тянется всем телом. Какой же он все-таки… Дима приносит рисунок и протягивает его Августу. — Это тебе. Наверное, стоило сделать это раньше, но только сейчас он пытается оценить результат собственного труда со стороны. Акварельные колонны цвета ацтекского золота бросают оранжевые блики на костюм, залитый холодным светом из окна. Четкий профиль на золотом фоне, яркие сусальные сколы, остальной Гербовый зал — только темно-золотые пятна и янтарная мозаика паркета. А дальше — предмет его гордости — огромные крылья на добрых две трети листа, все из голубых молний и тонких полос серебряной потали. Конечно, сцену из головы не удалось перенести на бумагу так, как он видел ее очами души своей, но получилось близко. Настолько, насколько возможно с его умениями. Вышло красиво, но понравится ли Августу?.. Тот не отводит взгляда от рисунка, аккуратно касается срезов бумаги, пошедших волнами от акварели, кончиками пальцев невесомо дотрагивается до цветных пятен. Дима прекрасно знает эти прикосновения — так Август касается его самого: нежно, невесомо, трепетно. Бережно. Прямо сейчас они ощущаются кожей. Как ожоги, как отпечатки. Морзянка по оголенным нервам. Три тире — три точки — три тире. Парень облизывает пересохшие губы, пока невыносимый Хольт исследует рисунок пальцами. Он не касается ошметков сусального золота и серебра, только линий и красочных пятен его, Диминого, авторства. — В Эрмитаже явно висят не те картины…— Август подает голос, когда Дима уже почти перестает рассчитывать на результат и какие-то эмоции. Шоколадные глаза полны сейчас пульсирующей энергии, внутреннего напряжения. Кажется, еще мгновение — и пульсация вырвется наружу, прорастет сияющими зарядами. — Потрясающе красиво, Дима. Больше, чем ohuitelno… Честно говоря, у меня нет слов. Дима расплывается в улыбке. «Больше, чем ohuitelno» — на такую оценку он даже не надеялся, особенно если вспомнить, что значит для Августа это вот ohuitelno. — Твое ацтекское золото, — Хольт улыбается. Дима растекается киселем от этой улыбки. Сонный, нежный и трогательный, только проснувшийся ван дер Хольт совсем не кажется сейчас грозным, холодным, надменным. Он сейчас настолько бесхитростный и открытый, что сердце сжимается. Его ацтекское золото. — Ты заметил? — Сложно было не заметить. Ты в эту краску вцепился сразу, как мы в магазин пришли! И что бы ты ни смотрел, из рук ты ее больше не выпускал. — Подушечка большого пальца скользит по золоту пилястра. Шелест кожи по бумаге звучит особенно громко в тишине, по рукам бегут мурашки. Умеет же Август заполнять собой пространство, притягивать внимание и — наполнять особым смыслом простейшие действия. — Мы из-за этого тогда ушли из Эрмитажа? — Да. Увидел тебя у окна в Гербовом зале и захотел нарисовать… Хотя нет, — Дима хмурится, — не просто захотел. Знаешь, вот это «Рericulum in mora». — Знаю. Латинский. Как это будет на русском? — Август снова отрывается от рисунка и поднимает сосредоточенный взгляд. — «Промедление смерти подобно». — Промедление смерти подобно… — Диме очень нравится, когда Август так делает — словно примеряет слова к своей речи, своему акценту. Акцент Дима давно уже перестал замечать. Тот с самого начала-то был еле различим, а теперь просто стал одной из характеристик, особенностей Августа, как тембр голоса. Только в моменты употребления иностранных слов или такой примерки русских вспоминается, что перед ним иностранец. — Да, именно так ты и выглядел. Этот самый иностранец довольно кивает и, переведя взгляд обратно, касается нарисованных крыльев. — Не думал, что ты видишь меня таким… Я боюсь, что ты будешь разочарован, — тяжелый вздох разрезает пространство. — Я вижу тебя разным. И таким тоже. Мне нравятся оба Августа, помнишь? — Дима накрывает пальцы, бережно удерживающие его работу, своими и улыбается: — И остальные двадцать две твои субличности. — Нашел Билли Миллигана! — фыркает Август, перехватывая пальцы и прижимаясь к ним губами. — Не думаю, что я когда-нибудь смогу понять, как ты видишь и чувствуешь мир, но то, что ты делаешь — невероятно. В этот момент Диму накрывает ошеломляющей четкости понимание: если кто и сможет понять его, то это Август. Потому что он пытается. На его работы реагировали по-разному. Конечно, в равной степени находились и те, кому нравились его рисунки, и недовольные; некоторым вообще было все равно. Многие ценили нарисованное им, хранили, иногда даже помешали под стекло, но никто, кроме Августа, не смотрел на него и на его рисунок так. Так пристально тот не рассматривал даже картины в Эрмитаже. Полотна великих мастеров… Не все они интересовали Августа, по каким-то работам взгляд скользил по касательной, словно даже не притрагиваясь, но что-то его интересовало и даже цепляло. Времени в музее они провели немного, однако Дима жадно вглядывался в застывшего у какого-то полотна Хольта, силясь понять, на что он смотрит, что ему нравится. Конечно, можно было спросить, но понять самому — намного интереснее. И все же ни одной картине Август не уделил столько внимания, как Диминому рисунку. Он прикасается к бумаге так же трепетно и осторожно, как касается кожи. И Август ван дер Хольт сейчас не просто целует его пальцы, он целует пальцы, написавшие эту работу… Этого для Димы не делал никто. — Даже на голландском я бы не смог подобрать слов, чтобы рассказать тебе, что для меня значит твой рисунок… — Я рад, что тебе нравится. Не рад — счастлив. Естественно, Дима надеялся, да ладно, рассчитывал даже, но такой реакции не ожидал. Август словно искупал его в лучах солнца и тепла. — Нравится? — Хольт недоуменно изгибает бровь. Этот картинный жест в его исполнении выглядит совершенно естественным, но у Димы почему-то резко пересыхает во рту. — Похоже, я был недостаточно убедителен. Я покажу. Август откладывает рисунок и сдавливает локоть, притягивая к себе. Поддаваясь движению, Дима чувствует себя загипнотизированным этим взглядом. Завороженным. Очарованным. Совершенно беззащитным — и ему нравится. Прохладные пальцы обводят бровь, скользят по виску и по-хозяйски ложатся на затылок. Секундная пауза, и Август впечатывает его в свои губы. Тут впору охнуть — от неожиданности, от резкости, он напора, — но Август не дает и такой краткой передышки. Целует так, что мгновенно вышибает дух. Господи, сколько раз они уже целовались? Десятки раз. Поцелуи были разными: нежные, бережные, страстные, ошеломляющие — Дима помнит их все. Но эти губы сейчас вытворяют невероятное, создавая сминающую, неотвратимую лавину, которая погребает, утаскивает с собой, не спрашивая ни малейшего согласия. Неумолимая стихия. Обжигающая, страстная, заставляющая дрожать все мышцы. Обычно Август очень хорошо чувствует, когда у него заканчивается дыхание. А может, объем легких у них примерно одинаковый, и им обоим требуется пауза примерно в одной точке, но сейчас от недостатка кислорода уже ломит легкие, а ван дер Хольт и не думает останавливаться. На кратчайший миг размыкает их губы, — Дима успевает не то, что вдохнуть, только подумать об этом, — а потом целует снова. Когда наконец они отрываются друг от друга, все тело ходит ходуном в попытках восстановить дыхание. Были ли они еще так близки? Неизвестно, но абсолютно похуй. В пальцы впиваются острые грани протеза. Он не помнил, как сгреб шею Августа, зато теперь точно можно не сомневаться в прочности металла — осознанно не решился бы сдавить с такой силой, острые пластины, кажется, сейчас прорежут кожу пальцев, да может, и уже. А Хольт при этом выглядит довольным донельзя, даром что дышит так же тяжело. — Так понятней? — выдыхает он в уголок губ. — Д-да… — Дима неуверенно соглашается. В голове туман, поэтому доходит до него не сразу. Ох, да. Рисунок. Это же… — … еще не все, — Хольт словно продолжает его мысли и, не давая опомниться, целует снова. В голове взрываются сверхновые. Даже вздумай он выставлять какие-то защитные приспособления, рассыпался бы в итоге белыми флажками, сдал все крепости без боя. Сердце глухо бьется в грудную клетку, и Дима слышит, чувствует этот пульс всем телом, особенно когда движения языка становятся щемяще-нежными, трепетными. Сжимающие его локоть пальцы все еще жесткие, напряженные, зато наконец-то находятся силы расслабить собственные ладони и обхватить затылок, нежно поглаживая. Август «говорит» про рисунок — очень впечатляюще. Да, это точно больше чем «нравится»… А он чувствует острую необходимость показать, что творится внутри у него самого. Хочется прижаться всем телом, но хват на локте мешает. — Почему ты меня не обнимаешь? — выдыхает он в полуоткрытые влажные от недавнего поцелуя губы. — Тебя куда не обними — везде спина, — Хольт тяжело вздыхает и ерошит пальцами волосы. — А где не спина, там еще больший триггер. Дима разгибается и вглядывается в лицо Августа ван дер Хольта. То есть, пока он просто наслаждался, тот постоянно помнил о его спине?.. А ведь помнил. За всю ночь ни разу к ней не прикоснулся. Дима на мгновение прикрывает глаза, вспоминая те самые ощущения, заставившие его тогда отшатнуться и сбежать. Всего пара-тройка дней, а уже так многое успело измениться. Его спина, к которой Хольт больше не прикасается, и другая — с молниями, металлом и голубой подсветкой, с которой ему разрешили делать все, что угодно. — Давай попробуем. Они уже решили вместе так много проблем, неужели не справятся и с этой? И совершенно не страшно за возможный телесный ответ — Август не обидится, останется рядом и только еще повысит градус внимательности. А обниматься хочется до натяжения мышц. Горячие ладони ложатся на поясницу и скользят вверх к лопаткам, оставляя за собой огненный след. Интересно, у него руки успели так согреться, или это его, Димино, восприятие? Сейчас еще ближе, еще горячее, без слоев одежды — тело к телу. Август так резко притягивает его к себе — дыхание перехватывает, внутри все сжимается на мгновение, но нет никакого желания отстраниться, сбежать на край Земли. Только прильнуть к Августу всем телом, прижаться губами к виску. И говорить ничего не нужно, все понятно и так. — Боже! — Дима резко вскидывается и встречается глазами с Хольтовскими, совершенно ошалевшими. Он успокаивающе прижимается к губам крепким поцелуем и выбирается из постели. — Котлеты сгорят! — Какие котлеты?! Август хмурится так недоуменно, что счастливый смешок вырывается сам собой. Не триггер, так котлеты вытаскивают его из Августовских рук. Впрочем, тут он рассчитывает, что эти руки со всем остальным вместе пойдут за ним. — Вкусные! Вставай, скоро обедать будем. Котлеты ведут себя отлично — не подгорели, не пересохли, и вообще, их можно еще немного подержать. Август тоже ведет себя отлично: идет за ним, шлепая босыми ногами, обнимает со спины и шумно принюхивается: — Пахнет действительно вкусно. Я проголодался. — Неудивительно, завтрак ты давно проспал. — Зато совершенно роскошно выспался. Это равноценный обмен, — ван дер Хольт тихо фыркает в ухо. — Я успею сходить в душ? — Успеешь, только не задерживайся. В ванной все есть. Нет, все-таки не все, — понимает Дима при виде вернувшегося из душа Хольта. Полотенце, запасная зубная щетка, шампунь, гель для душа, бритва — это совершенно точно еще не все, ван дер Хольту просто необходима одежда по размеру. Димины штаны мало того, что слишком коротки, так еще и болтаются на бедрах и неизвестно чьем честном слове. Сидят так низко, что почти целиком приоткрывают рельефные косые мышцы живота. Впрочем, самого Августа ничего не смущает. Свежий, отдохнувший, улыбающийся, обнимает сразу за талию и прижимается губами к плечу. — Поможешь? — Дима улыбается поцелую и аккуратно отстраняется, кивая на пышущую паром картошку. — Нужно потолочь. Просьба потолочь отварной картофель ван дер Хольта почти не смущает, а вот на толкушку он взирает с откровенным недоверием — деревянная, Димина любимая, подаренная бабушкой. С ней получается самое вкусное пюре. — А у тебя нет блендера? — С блендером будет клейстер! Поверь, выйдет не хуже, чем у твоих мишленовских поваров. По крайней мере, он на это очень рассчитывает, не зря же с десяток роликов в сети пересмотрел! Ничего невозможного, всего лишь молоко, пачка масла, кусок сыра и чуть больше усилий, чем обычно. Август выглядит совершенно безмятежным и расслабленным. С толкушкой обращается почти играючи, но дело тут совсем в другом: он светится каким-то внутренним покоем, балансом и комфортом — и Дима не может не чувствовать такое же умиротворение на всех уровнях. Откровенный разговор с зашкаливающими эмоциями, полное доверие и вседозволенность, отличный сон — все это нужно было им обоим. И этот Август, доверяющий свою спину, готовый просыпаться рядом по несколько раз за ночь, целовавший его так, — вкладывая всю душу, показывая, что значит для него рисунок, — дважды обжегшийся о кастрюлю и теперь наворачивающий его пюре с сыром, домашние котлеты, салат из огурцов и помидоров и заливающий в себя литрами вишневый компот от тети Лены, нужен ему еще больше.